Экспансивность Марии свидетельствовала скорее всего о том, что она опять чего-то боялась Причины, разумеется, были. Угроза войны заставляла Генриха ограничивать Марию в действиях, и он также делал все возможное, чтобы контролировать ее мысли. Только напрасно надеялся, что сможет поколебать преданность дочери человеку, который больше десяти лет был воплощением ее надежд, обвинив его (своего злейшего врага) в недобросовестности. Он постоянно недооценивал сообразительность Марии и одновременно переоценивал свое обаяние и ее легковерие. Конечно, относительно Марии он заблуждался, но все равно ее положение было достаточно уязвимым, и Шапюи это настолько встревожило, что он вновь заговорил о бегстве. Она ответила, что пока предпочтет ждать, надеясь на то, что ситуация выправится и что отец проявит к ней «больше внимания и уважения, чем это было до сих пор».
   Лето 1538 года Мария провела беспокойно. Ее тревожила неопределенность позиции отца. Прекрасно понимая, что даже малейший слух или намек о подозрительном поведении может привести в гнев Генриха и Кромвеля (ее «единственную последнюю надежду после короля»), она продолжала писать им обоим подобострастнейшие письма. Можно, например, вспомнить одно из писем Кромвелю, написанных после незначительного инцидента. Оно прекрасно показывает, в каком состоянии тогда была Мария. Однажды, никому не доложив, она приняла в своем доме на короткое время нескольких чужестранцев. Об этом стало известно Тайному совету, который немедленно поставил вопрос о доверии Марии. Кромвель написал ей строгое письмо с предупреждением, приказывая в будущем не делать ничего, что «может заставить заподозрить ее в хитрости». В ответ Мария написала, что благодарит Кромвеля за «нежное и дружелюбное» письмо, и заверила первого министра, что без разрешения никогда больше никого в своей резиденции не приютит. Она умоляла его продолжать быть ее адвокатом перед отцом, добавив, что-скорее готова пойти на физические мучения, чем потерять малейшую частицу королевской милости.
   О физических мучениях Мария упомянула не случайно. В это время никто при дворе, да и вообще в стране, не был гарантирован от физической расправы. Генрих становился все более своенравным и, казалось, упивался своей властью решать вопросы жизни и смерти. В конце 30-х — начале 40-х годов, когда существенно возросло народное противостояние королю, соответственно увеличилось и число казней. Повсеместно арестовывали и наказывали авторов баллад, которые перекладывали политические вирши на традиционные мелодии. Один из них обнаглел до такой степени, что исполнял высмеивающую короля балладу, положив ее на мелодию, сочиненную самим Генрихом. В принадлежащем Англии городе-крепости Кале повесили, а затем четвертовали двух священников, которые были обвицены в предательстве. По всему Лондону из уст в уста передавали рассказ о муках, которые им пришлось пережить. Говорилось, что вначале их повесили, но веревки обрезали, когда священники были еще живы. После этого палач снял с них всю одежду, затем, привязав к доске рядом с эшафотом, вспорол каждому живот, вытащил внутренности и поджег. А священники все еще не Умирали, а «продолжали говорить, пока из груди каждого не вырезали сердце».
   Участившиеся публичные казни вызвали вспышку насилия на улицах Лондона. Неизвестные злодеи убивали горожан среди бела дня, по пути на мессу или когда те шли по своим делам. Воры становились все наглее. Возросло также число самоубийств. Некая миссис Аллен, жена служащего, «по наущению дьявола» перерезала себе ножом горло. Викарий и соседи попытались ее спасти, но было уже поздно. Говорить она не могла, а только била себя в грудь, поднимая руки в знак искреннего раскаяния, поэтому священник решил ее соборовать и не настаивал, чтобы она, как все самоубийцы, была похоронена на неосвященной земле. Известен случай, когда в Лондоне казнили палача. Да-да, самого палача. Он был знаменит своим «искусством четвертования». С двумя сообщниками этот негодяй ограбил лоток на Варфоломеевской ярмарке[31], был пойман, а затем повешен.
   Участились преступления и в королевском дворце. Два лучника из стражи, которых звали Давенпорт и Чапман, прямо рядом с дворцом ограбили купца. Их повесили. Мальчика-слугу одного из членов Тайного совета уличили в краже кошелька с одиннадцатью фунтами в монетах. Он стащил, кажется, еще какое-то королевское украшение. В дальнем конце турнирной арены в Вестминстере была воздвигнута виселица. На шею мальчика надели петлю, палач уже собрался выбить из-под его ног лестницу, как появился герольд с королевским помилованием, и мальчика отпустили. Генриху, видимо, доставляло особое удовлетворение назначить ужасное наказание, заставить жертву страдать в безнадежном ожидании смерти, а затем в самый последний момент освободить. Сэр Эдмунд Невет ударил какого-то придворного, и король приговорил его к отсечению руки. Немедленно притащили плаху, явился и исполнитель, повар, всегда готовый поработать за палача (если, конечно, казнь незамысловатая). Он уже точил свой тесак, а рядом стоял старший в кухонной посудо-мойне с колотушкой. В огонь сунули цепи, чтобы прижечь раны, прежде чем хирург сделает перевязку. Когда все было приготовлено, а несчастный, мокрый от пота Невет промучился несколько часов, король, как всегда неожиданно, даровал помилование.
   В это время во дворце начали распространяться самые кошмарные слухи. Впервые после опалы Анны Болейн двор охватил страх перед отравлением. Одна из камеристок рассказала слуге лорда Монтегю, что королевский посланник сэр Томас Уайатт привез из Испании весть о существовании сильнодействующего яда. Если им смазать наконечник стрелы, то самая незначительная царапина вызовет немедленную смерть. Есть, правда, противоядие — айвовый или персиковый сок. Говорили, что когда Уайатт спросил Генриха, следует ли ему привезти немного такого яду, тот ответил, что не нужно. Но в это мало кто поверил. Сознание того, что в распоряжении короля может находиться такое смертоносное вещество, порождало самые мрачные фантазии и не давало покоя любому придворному, который по той или иной причине вызвал недовольство короля.
   При дворе мало кто сомневался, что основным создателем этой атмосферы страха являлся Кромвель. Причем не таким уж он был и бессердечным, даже приобрел репутацию защитника женщин. Когда пострадавшая от мужа герцогиня Норфолк обратилась к нему за помощью, она сослалась на то, что «слышала, какой он был поддержкой для леди Марии в ее неприятностях». И Кромвель герцогине действительно помог. Сама Мария никогда не уставала заверять Кромвеля в своей глубочайшей признательности за все, что он для нее сделал. Она боялась всесильного первого министра и одновременно надеялась на его поддержку. Большинство придворных ощущали то же самое смешанное чувство страха перед лордом — хранителем Тайной печати и надежды на его помощь. Доверяясь ему полностью, они трепетали от ужаса и, вероятно, были бы согласны с мнением Шапюи, который писал о Кромвеле, что «слова у него ласковые, да дела плохие, а намерения и того хуже».
   Кромвель приобрел влияние в самое тревожное десятилетие правления Генриха VIII, сравнимое, наверное, лишь с периодом войн предшествовавшего века. С целью заманить в ловушку мятежников (туда чаще всего попадали просто случайные люди) он повсюду насадил своих осведомителей и соглядатаев. Кромвель твердо верил, что королевская власть по-настоящему сильна только тогда, когда подданные пребывают в страхе, и очень много сделал для придания королю образа капризного диктатора под девизом «Чем больше трепещут подданные, тем спокойнее в королевстве». Он добился того, что его почти все боялись… и презирали. Особенно знатные аристократы и амбициозные чиновники, жаждавшие лишить его власти. Он же с помощью грязных интриг лишил власти Суффолка и Норфолка, а дворян более низкого ранга удалял от короля, посылая за рубеж с длительными дипломатическими миссиями. Его враги немедленно оказывались в немилости, им было запрещено являться перед королем, а то и того хуже. Накануне нового, 1539 года неожиданно был арестован и брошен в Тауэр Николас Кэрыо, не последний человек при дворе, который имел тесные связи с маркизом Эксетером и Поулами. Люди Кромвеля проникли в его дом и забрали все ценное, включая великолепные бриллианты и жемчужины Джейн Сеймур, которые после ее смерти Генрих подарил жене Кэрыо.
   К Реджинальду Поулу, которого он называл «свихнувшийся Поул», Кромвель питал особенную ненависть. Эта ненависть распространялась на всех, кто был связан с кардиналом. (Поул, в свою очередь, назвал Кромвеля «викарием сатаны».) Когда пошли слухи насчет испанского яда, то никто не сомневался, против кого Уайатт и его хозяева намеревались этот яд употребить. Летом 1538 года в воздухе витала угроза войны, а кардинал писал против Генриха разоблачительные памфлеты, которые становились все более резкими. Вот тогда король вместе со своим первым министром и решили раз и навсегда покончить с мятежной семейкой.
   Для этого использовали самого слабого из семейства По-улов, который затем заманил в ловушку остальных. Этим человеком был Джеффри, младший сын Маргарет Поул, графини Солсбери, брат Реджинальда Поула и Генри Поула, лорда Монтегю. Его неожиданно арестовали и заточили в Тауэр. Горячего, очень эмоционального и при этом незрелого молодого человека легко можно было запугать. На допросе «с пристрастием», который проводил сам Кромвель, Джеффри быстро пал духом и рассказал все, что знал, о деятельности своих братьев и их друзей. Правда, никаких доказательств предательства с их стороны пока получено не было. Появился лишь повод подозревать лорда Монтегю в ненависти к королю, скрываемой под внешней учтивостью придворного.
   Генри Поул, как и Генри Кортни, маркиз Эксетер, знал короля с детства. Мальчики пе любили друг друга. Поул говорил, что Генрих VII тоже не любил своего сына, что «никакой у него не было к нему привязанности, что он ему вообще не нравился». Когда Поул стал лордом Монтегю, а его кузен — Генрихом VIII, они невзлюбили друг друга еще больше. Потом король начал разорять аббатства, назначать антипапских епископов и заполнил зал Тайного совета «подлецами». Это Монтегю очень не нравилось, и он говорил открыто, что характер короля изменился к худшему. Однажды Генрих меланхолически заметил: «А ведь я когда-нибудь от вас уйду… что же будет со всеми вами?» Монтегю, который был в это время рядом, чуть слышно произнес: «Если он будет так обходиться с нами и впредь, то мы будем счастливы избавлению». Эти слова брата Джеффри Поул выдал на допросе. А также и другие. Оказывается, Генри Монтегю однажды сказал, что «в прежние времена находил у короля больше учтивости и добросердечия, чем сейчас», и что «от короля никогда нельзя ждать ничего хорошего, ибо он уничтожает человека — либо немилостью, либо мечом». Но все равно подобные замечания никак нельзя было считать предательскими. Как и злые замечания по поводу ожирения Генриха и его болячек на ноге. Слова Монтегю о том, что «король неповоротлив и набит плотью», а также что «он с такой больной ногой долго не протянет», могли рассердить Генриха, но едва ли это было предательством. Не было никакого тяжкого преступления и в намеках Генри Монтегю, о которых под страхом смерти рассказал своим мучителям Джеффри Поул. Имелось в виду предположение о большом будущем, которое ожидало бы Реджинальда Поула в случае, если он женится на Марии. Однако Кромвель и его господин были этими показаниями удовлетворены и сочли, что у них имеется достаточно доказательств, чтобы обвинить Генри Поула в предательстве. Что же касается союзника Поула, маркиза Эксетера, то король уже очень давно был убежден, что именно маркиз и его жена «подстрекали» (слово Кромвеля) Марию во время правления Анны и вдохновляли ее на сопротивление отцу. Это давнее подозрение плюс письма, найденные при обыске у маркизы, которыми обменивались Эксетер и Реджинальд Поул, а также и другие, от Екатерины и Марии, по мнению короля, убедительно доказывали, что Эксетер, собираясь женить сына на Марии, планировал захват и убийство принца Эдуарда. Участие в заговоре лорда Монтегю было подтверждено посланиями, которые передавал некий «высокий парень в темно-желтом плаще».
   Монтегю, Эксетер и еще один «заговорщик», сэр Эдвард Невилл, были посажены в тюрьму, осуждены и казнены в декабре 1538 года. Были также арестованы маркиза, ее сын и молодой наследник Монтегю. Маркизу в конце концов выпустили, а двое детей остались в Тауэре. Сына Эксетера, молодого Эдварда Кортни, придя к власти, освободила Мария, а вот судьба сына лорда Монтегю так и осталась неизвестной.
   С династической точки зрения уничтожение кланов По-улов и Кортни, по-видимому, было целесообразным. Все казненные и брошенные в тюрьму, включая и Эдварда Невилла, могли претендовать на престол (правда, кровные связи с королями у них были весьма отдаленные), а Поулы к тому же состояли в близких родственных отношениях с настоящим государственным преступником. Потому в тревожные времена оставлять таких людей на свободе было рискованно. Впрочем, из семьи Поулов двое уцелели. Вне всяких сомнений, трагические фигуры. Это кардинал, чья личная скорбь добавила ему решимости выступить против Генриха с крестовым походом, и его сломленный брат, который из страха и слабости предал тех, кого любил. Джеффри Поул избежал казни, король его помиловал, но этот человек так и не оправился от потрясения до конца жизни. Вначале он пытался покончить с собой, но неудачно. Затем решил эмигрировать на континент, потому что жизнь в Англии казалась ему невозможной. Он приехал к брату Реджинальду, а потом переезжал из города в город, постепенно сходя с ума от горя. Брат выхлопотал ему прощение папы, но простить себя он так и не смог.
   Для Марии эти казни послужили тяжелым напоминанием, что мстительность отца не имеет границ. Генрих показал, что не остановится ни перед чем. Он уже погубил многих из тех, кто поддерживал Екатерину и Марию, а теперь, видимо, решил избавиться от всех, кто хотя бы в какой-то степени угрожал праву принца Эдуарда на престол. Многие считали, что у Марии прав больше, чем у Эдуарда, даже несмотря на решение парламента. А что, если королю придет в голову избавиться и от нее?
   Вдобавок ко всему пошли слухи, что в поведении короля стали отмечаться странности. Он определенно был опьянен своим могуществом, но некоторые считали, что Генрих потерял рассудок. Среди замечаний лорда Монтегю о короле было и такое: «…когда-нибудь он обязательно сойдет с ума, потому что часто без причины начинает злиться, а затем и драться». И это было верно. Король Генрих незаметно превратился во всеми ненавидимого злобного тирана. У него постоянно менялось настроение, и чаще всего в худшую сторону, он почти всегда был готов к ссоре. Мария еще помнила отца веселым и обаятельным и очень страшилась его теперешнего — вечно злого, раздражительного и непредсказуемого.
   Самое трагическое в событиях 1538 года для Марии было то, что вместе со всеми арестовали и ее «вторую мать», Маргарет Поул. Ее безжалостно допросили, весь дом обыскали и, несмотря на возраст и нездоровье, заточили в Тауэр. Среди ее вещей люди короля нашли герб, символизирующий союз Марии и Реджинальда Поула. Художник изобразил два переплетенных цветка: анютины глазки, эмблему Поулов, и но-, готки — Марии, а из центра сплетения росло дерево, символ страстей Христовых. Это была серьезная улика. Графиня осмелилась считать возможным брак Марии с представителем династии Йорков (Белой розы), к тому же предателем, и надеялась на восстановление «старого учения о Христе»!
   Графиню схватили в июне 1539-го и почти два года продержали в тюрьме. Затем весной 1541 года под предлогом того, что она каким-то образом может вызвать волнения в Йоркшире, Маргарет Поул привезли в Зеленую башню на казнь. Услышать последние слова шестидесятидевятилетней женщины пришло больше сотни людей. Она просила их молиться за короля, принца и ее любимую «принцессу» Марию. Затем встала па колени и положила голову на плаху. Опытный палач по какой-то причине в данный момент в Тауэре отсутствовал, и топор оказался в руках неумелого парня. Прежде чем умереть, Маргарет Поул изрядно настрадалась, потому что этот негодяй изрубил на куски ее голову и плечи.

ГЛАВА 21

   Коль вы хотите покоя в дому,
   Коль быть хотите вольны,
   Поверьте опыту моему —
   В свой дом не берите жены.

 
   К январю 1540-го продолжавшиеся уже два года переговоры о браке короля принесли первые плоды. Рассмотрев десятки предложений, Генрих решил довериться рекомендациям своего посла и объявил, что женится на Анне, дочери недавно скончавшегося герцога Клевского и сестре правящего герцога.
   Анну Клевскую представили Генриху как девушку несравненной красоты. К тому же ему очень понравился ее портрет работы Хольбейиа. Нам оказалась доступной копия с этого портрета. На нем изображена девушка с милым, кукольным личиком. Живые глазки, изящный рот и подбородок слегка портил длинноватый нос. Но эта невеста подходила не только из-за приятной внешности. Герцогство Клевское, как и Англия, не было католическим государством, хотя и лютеранским его тоже назвать было нельзя. Женившись па Анне, Генрих, с одной стороны, не рисковал ввязаться в какой-нибудь религиозный конфликт на континенте, а с другой — получал поддержку известного противника императора. Брат Анны давно не ладил с Карлом V и, породнившись с Англией, укреплял таким образом свои позиции. Для Генриха этот союз означал оживление торговли с солидными германскими купцами, а значит, приток в страну товаров, а кроме того, он приобретал союзника под боком у императора.
   Надо заметить, что, если бы Генрих хоть раз увидел невесту, все преимущества этого брака вылетели бы у него из головы. Вскоре после того как она сошла па английский берег, ои не утерпел и поскакал в Рочестер. Однако любовь с первого взгляда не вспыхнула. Анна полностью разочаровала короля, потому что была совсем не такой, как на портрете. Между германскими посланниками и Тайным советом создалось неловкое напряжение. Генрих, начавший поспешно изыскивать средства увильнуть от брака, объявил, что «еще толком ничего не решил», и проклинал тот день, когда позволил кому-то выбирать за себя жену. Но увильнуть не удалось, и тогда, чтобы не пропали впустую немалые приготовления, которые к тому времени были уже закончены, и чтобы избежать «смятения в мире», король решил подчиниться обстоятельствам. Он, по его выражению, «сунул шею в хомут» и повел Анну к алтарю, а следом, как водится, и в постель. Там он обнаружил, как потом сказал Кромвелю, что его «натура ее не выносит».
   «В первую же ночь я ощупал ей груди и живот и понял, что она не девственница, и потому не стал с нею сближаться», — объявил он. Это открытие «поразило его в самое сердце», не оставив «ни воли, ни смелости проверить все до конца».
   Анну, по-видимому, это мало смутило. Она спокойно заняла свое место при дворе, окруженная огромной свитой и наслаждаясь королевской щедростью. По отношению к Анне Генрих почему-то мстительности не проявлял и после нескольких месяцев такого целомудренного сожительства все еще надеялся преодолеть в себе устойчивое нежелание сближения с супругой и сделать попытку стать отцом ребенка. Правда, это ему так и не удалось, несмотря на то что он «делал очень много, чтобы раскрепостить свое сознание и сердце, как это всегда делает мужчина». К весне Генрих начал искать предлоги для развода. Тем временем Анна тоже начала показывать зубы и проявила себя «своенравной». Несколько раз они с Генрихом ссорились из-за Марии, правда, непродолжительно. В любом случае было ясно, что союз с герцогами Клев-скими потерпел фиаско.
   «Перед Богом клянусь, — заявлял Генрих, — что настоящей женой моей она не была!» Неудачная женитьба Генриха стала прекрасным поводом для сплетен при дворах европейских монархов. Французская королева говорила кардиналу Фарнезе, который передал ее слова папе, что, кроме того, что Анна «стара и уродлива», она еще не нравилась королю в своих германских одеждах и он заставил ее сменить весь гардероб на французские наряды. Во Фландрии говорили, что, помимо старости (на момент заключения брака ей было тридцать четыре года), у Анны есть еще один крупный недостаток. Она имеет сильную склонность к вину, а также подвержена «другим крайностям». Но у Анны Клевской были и некоторые достоинства, одно из них — сговорчивость, причем необыкновенная. Она согласилась па развод с Генрихом, если ее оставят в Англии и назначат достойную ежегодную ренту. И она ничего не имела против, заметив, что нетерпение мужа покончить с этим браком подогревается его внезапным увлечением девятнадцатилетней камеристкой по имени Екатерина Хауард. И действительно, когда Генрих всего через несколько месяцев сделал Екатерину своей пятой женой, Анна приехала во дворец поздравить новобрачных. Она появилась у ворот Хэмптон-Корта с новогодними подарками для короля — двумя большими жеребцами, убранными в фиолетовый бархат, — и выразила желание увидеть королевскую чету. Екатерина приняла ее тепло, очень смущенная настойчивостью Анны, которая все время порывалась стать перед ней на колени. Наконец появился Генрих. Он кивнул Анне, а затем подумал и чмокнул в щеку. После ужина, когда король отправился спать, Анна и Екатерина еще немного потанцевали и, наверное, обменялись впечатлениями относительно его достоинств как супруга. На следующий день они опять вместе поужинали, а когда Генрих презентовал Екатерине кольцо и двух декоративных собачек, она тут же протянула их Анне.
   В результате Екатерина Хауард подложила Генриху еще большую свинью, чем Анна Клевская. Анна показалась Генриху просто физически неприятной, а вот Екатерина разбила его сердце. В противоположность Анне Екатерина была девушкой весьма чувственной и знала, как воспламенить мужчину. Как и ее предшественница Анна Болейн, она тоже была племянницей герцога Норфолка, и не было случайностью, что король приметил именно ее, а не какую-нибудь другую девушку. Герцог устроил так, чтобы Генрих мог встречаться с Екатериной в его лондонском доме (и король туда зачастил), а леди Рошфор, вдова Джорджа Болейиа, научила ее, как вести себя с таким высоким поклонником. Норфолк использовал Екатерину, чтобы восстановить милость короля, зная, что, если Генрих разведется с Анной Клевской, могуществу Кромвеля придет конец. И все пошло как по писаному. Король страстно увлекся, Анну быстро отодвинули в сторону, а в день венчания Генриха и Екатерины Хауард был обезглавлен совсем еще недавно всесильный первый министр Кромвель.
   Это просто непостижимо, зачем Норфолку и его родственникам понадобилось подсовывать королю девушку, чья нравственность была, мягко говоря, весьма сомнительной. А если говорить без обиняков, то в свои девятнадцать лет Екатерина Хауард была достаточно опытной в вопросах любви. Прежде чем появиться при дворе, она была любовницей Франциска Дерема, который «сто ночей плотски познавал ее в постели, в камзоле и лосинах». Связь Екатерины с Деремом была настолько постыдной — она длилась три года, и «не было между ними никаких разговоров о браке», — что горничная, которая обычно спала с ней в постели, объявила, что больше этого делать не будет, «потому что госпожа занималась тем, что не было супружеством». Когда Екатерина была еще моложе, то позволяла слуге (это происходило в доме ее тети) «ласкать интимные места своего тела», и он похвалялся этим. Свидетельства «неблагоразумного» поведения юной королевы не были скрыты за семью печатями. Об этом судачили все женщины, находящиеся в услужении герцогини, которая не могла не знать того, что говорили о ее племяннице. Норфолк, возможно, не представлял, какую опасность таит этот брак, или думал, что, став королевой, Екатерина изменится.
   Как бы не так! Генриха юная супруга восхищала, однако для нее он был старым и непривлекательным. Екатерина ухитрилась сделать Дерема своим секретарем. Он писал для нее письма, ездил по поручениям, и у них было много предлогов уединяться в апартаментах королевы. В 1541 году Генрих отправился в длительную поездку на север, и она тут же завела себе нового любовника, Томаса Калпепера, дворянина из свиты короля, который «спал в ногах его постели». С уходом Кромвеля навсегда ушли и его осведомители, поэтому до поры До времени некому было просветить ослепленного любовью короля насчет развлечений его молодой супруги. Королева предавалась страсти с Калпепером, а леди Рошфор расставляла слуг, которые сторожили королевскую спальню. Позднее Калпепер признался, что встречался с Екатериной в Линкольне, Поитефракте, Йорке и других местах, находившихся на пути движения королевского кортежа. Когда кортеж останавливался на ночлег в незнакомом замке, королева сразу же начинала «в любом доме искать задние двери и задние лестницы», а затем посылала за Калпепером.