Фрэнни достала полурастаявшую шоколадную конфету из ветхого кошелька, сунула ее в рот и сказала Примо:
   – Ну а теперь куда ты направишься?
   «Здорово, – подумал зло Ник, – мать еще не остыла, а эта старая перечница уже старается от них отделаться. Так что о семейных привязанностях говорить не приходится». Примо открыл рот, и в воздухе распространился запах гниющих зубов и прокисшего пива, соперничающих с нафталинным ароматом.
   – Чего ты так торопишься, Фрэн? – спросил Примо, довольно громко рыгнув.
   – Без денег, которые мне платила за квартиру Мэри, я не могу вас держать у себя. Мне это не по средствам, – заявила Фрэнни, жуя конфету.
   – Так ты, значит, выбрасываешь нас на улицу? Да? – ядовито спросил Примо.
   Фрэнни разгладила складки на юбке и стала соскребать новое пятно, появившееся на дешевой ткани. Пусть она будет проклята, если позволит этому ленивому чурбану, мужу сестры, тоже сжить ее со свету. Ей было противно даже смотреть на его отвратное лицо.
   – Я хочу сдать ваши комнаты, – объявила она, – и чем скорее, тем лучше. Я…
   – Надеюсь, вы сдадите их не черным, – вмешалась, испугавшись, миссис Рифкин, совсем забыв, с кем сидит рядом.
   Автомобиль резко завернул за угол, и Ник ткнулся в обширную теткину грудь. Он бы хотел, чтобы его прямо на нее и вырвало, старая корова вполне это заслужила.
   – А как насчет Ника? – спросил Примо, как будто он не сидел рядом с ними.
   – Ты его заберешь с собой, – ответила Фрэнни, даже не подумав о том, что хотя бы мальчику надо было предложить остаться на некоторое время.
   – Ему будет лучше у тебя, – настаивал Примо. Фрэнни нащупывала в сумочке другую шоколадку.
   – А что мне делать с шестнадцатилетним парнем? – сказала она, всполошившись.
   Но Примо отступать не собирался:
   – Ну, по крайней мере, у него будет дом.
   Отец действительно о нем заботился или попросту хотел от него избавиться и зажить на свободе?
   – Да, конечно! Тратить лишние деньги на еду! И на одежду, и всякое такое, что нужно мальчишкам, – негодующе ответила Фрэнни. – Нет уж, спасибо. Он твой сын. И поедет с тобой.
   Вопрос решили.
   Ник подался вперед, стараясь подавить чувство отчаяния, поднимавшееся в душе, такое острое, что он с трудом дышал. Еще вчера мать была с ним. А сегодня ее нет – вот так. Сердечная недостаточность, сказали ему.
   Сердечная недостаточность в тридцать семь лет? Нет, скорее, она сама решила уйти. И оставила его одного, с Примо, потому что у нее совсем уже не было сил.
   Когда они вышли из такси на кладбище, Примо стал ворчать и хныкать, и Фрэнни поняла, что это она должна расплачиваться с шофером.
   – Я оставил бумажник дома, – пробормотал Примо боязливо.
   – Обезьяна грязная, – сказала она злобно и отсчитала ровно столько, сколько было на счетчике.
   Шофер схватил деньги и газанул прочь и при этом всех забрызгал грязью с ног до головы.
   Миссис Рифкин была недовольна. Она раскрыла выцветший зонтик и негромко пробормотала:
   – Не надо им позволять садиться за руль, вот что я скажу.
   Ник дрожал. Как мать могла оставить его одного с Примо?
   Отчаяние сменилось злостью. Ему хотелось кричать и ругаться. Если бы он мог до нее добраться, он бы душу из нее вытряс.
   Только он опоздал. Уже вытрясли. Она была мертва. Тощий человек в блестящем сером плаще со зловещим капюшоном объявил, что он проводит их к могиле.
   – Все тут? – фыркнул он, по-видимому, разочарованный немногочисленностью.
   – Ага, – ответил Примо воинственно. – А что, разжиться хочется?
   Мужчина пренебрежительно промолчал.
   – Мы здесь еще недолго живем, – почувствовал необходимость объясниться Ник, пока они проходили мимо бесконечных аккуратных рядов могил, – и мать не успела ни с кем подружиться.
   – О, Господи, – ответил человек, и было видно, что ему все это совершенно безразлично. Ему просто хотелось по возможности скорее отделаться от этой публики.
   – Она была замечательная, нет, правда, замечательная, – прибавил Ник поспешно, так что слова спотыкались друг о друга.
   – Конечно, была, – ответил человек в плаще.
   Наконец, они пришли к свежевырытой могиле, около которой, стоял дешевый деревянный гроб. Сейчас его опустят в землю. «Моя мать в этом ящике, – подумал Ник, вдруг поняв, что происходит. – О Иисусе, в этом ящике моя мать лежит».
   Началась короткая служба. Дождь хлестал по-прежнему, и Ник не знал, дождь или слезы так быстро стекают по щекам.
   Через три дня они уехали. Фрэнни вздохнула с облегчением, видя, как они отправляются. И чтобы убедиться, что они и вправду уезжают, она сунула им пакет с черствыми бутербродами с сыром и флягу с тепловатым растворимым кофе.
   Она стояла на крыльце и махала им рукой, желая счастливого пути, а дождь все так же лил, не переставая, и было ужасно холодно.
   – Жирная шлюха, – пробормотал Примо, и они тронулись в путь в старом, облезлом фургоне, которому было уже десять лет.
   – Куда мы едем, пап? – осмелился спросить Ник.
   – Не задавай вопросов, и тебе не будут врать, – сказал мрачно Примо.
   – Я только подумал…
   – И не думай, – грубо оборвал его Примо. – Сиди и держи пасть на задвижке. Неужели недостаточно, что теперь я за тебя отвечаю?
   В горле у Ника защипало. Да, конечно, он привык к внезапным переездам из одного города в другой, привык бросать приятелей и все начинать заново каждые несколько месяцев. Но он не привык обходиться без материнской защиты и заботы. Она всегда была буфером между ним и Примо, а теперь он был никому не нужен.
   – Как только приедем на новое место, я буду искать работу – сказал он, глядя на безостановочных трудяг-дворников, боровшихся на лобовом стекле с дождем и издававших при этом занудный скребучий звук.
   – Нет, ты будешь учиться, – отвечал Примо.
   – Не буду, – возразил Ник.
   – Вот и ошибаешься. Я обещал это твоей матери.
   – Что обещал?
   – Тебя не касается.
   Дерьмо! Ведь это о его жизни они говорят, и он вполне достоин знать, что с ним будет. И с каких это пор Примо держит данные обещания? Примо молчал, глядя налитым кровью глазами на дорогу и вцепившись огромными лапами в руль.
   Ник опять стал думать о матери, которую опустили в землю, и дождь, наверное, уже залил дешевый деревянный гроб. Ник не в силах был терпеть невыносимое бремя удушливого одиночества.
   «А ей холодно?»
   «И тело уже начало гнить?»
   Ему хотелось кричать от ужаса, и дикий крик, который он удерживал в глотке, молотом бил в голове.
   «Ну, почему это был не Примо?»
   «Почему это не случилось с его проклятым отцом?»
   Часа через два они остановились, чтобы заправиться. Ник вышел из машины немного размяться, а Примо исчез в мужской уборной и двадцать минут не выходил. Выйдя, наконец, и не обращая внимания на сына, он направился к дорожному киоску и купил блок «Кэмела» и упаковку с шестью банками пива. Затем устроился в телефонной будке и стал звонить.
   Ник не собирался спрашивать, кому он звонит. Ему было все равно. Неважно, что говорит отец, он постарается поскорее найти себе работу, запасет монет и удерет к чертовой матери.
   Ник опять сел в фургон. Воняло бензином. Он лениво опустил стекло и стал наблюдать за блондинкой в мини-юбке и сапогах, которая выскочила из машины и побежала в женскую уборную, несколько безуспешно пытаясь прикрыть черный зад намокшим журналом.
   Девушки! Все они одинаковые. Он достаточно имел с ними дела, чтобы точно знать, что они собой представляют. За все свои путешествия он не встретил ни одной, которой бы потом не имел, если возникало желание. Просто непонятно, как некоторые бедняги надрываются, чтобы кого-нибудь уложить, ведь это так легко. Словно ловишь рыбу. Сначала насаживаешь наживку. Подманиваешь. Подсекаешь. И затем бежишь подальше. Все очень быстро.
   Ник Анджело мог справиться с кем угодно. И справлялся так часто, как только можно. И только это давало ему основание ощутить себя личностью.
   Примо подковылял к машине, забросил пиво в кабину – одной банки уже не хватало – и включил зажигание.
   – Законом запрещено водить машину, когда нетрезвей, – пробормотал Ник.
   Примо утер нос тыльной стороной руки.
   – А ты кто, полицейский?
   – Нет.
   Ну, и все кончилось, как всегда! «Заткнись», «Сиди тихо», «Отстань». Такова жизнь.
   Откинувшись назад, Ник закрыл глаза и уже почти заснул, как вдруг подскочил на сиденье, когда они почти врезались в большой грузовик, стоящий на обочине шоссе.
   – Чертовы шоферы – закричал Примо. – Останавливаются, дерьмушники, где приспичит.
   – Может, я поведу? – предложил Ник. Уже темнело, а Примо выдул третью банку.
   – С каких это пор ты водишь? – усмехнулся Примо.
   – У нас в школе были уроки. У меня есть права.
   – Чего-то я не припомню.
   Нет, конечно, никаких прав у него не было. А даже если были бы, Примо все равно не позволил ему брать фургон, но Ник все равно раскатывал, и не раз, когда Примо напивался до бесчувствия, и не боялся, что его поймают.
   Фургон опять подпрыгнул. Примо заворчал и наконец решил, что с него достаточно. Наклонившись, он перелез на место Ника, вытолкнув его под ледяной дождь.
   Ник обежал кругом и быстро впрыгнул на место водителя.
   – Куда направляемся? – спросил он, вцепившись в руль и готовый ехать куда угодно. Примо прикончил банку, раздавил ее огромной ручищей и выбросил в окошко.
   – В Канзас, – сказал он, рыгнув. – В занюханный городишко, который называется Босвелл.
   – А почему туда?
   – У меня жена там, вот почему.
   Это было для Ника большой новостью.

4

   Босвелл, Канзас, 1973 год
   То, что началось как обычное, ни к чему не обязывающее свидание, превратилось в отношения, и все этому радовались, кроме самой Лорен. Начались отношения скучные и регулярные. Обед и кино в пятницу вечером. Танцы и вечеринка каждую субботу. Совместные, двух семей, завтраки и ленчи. И так продолжалось уже шесть недель.
   – Что происходит? – жаловалась она Мег. – Я всегда была свободным человеком, как это меня угораздило угодить во все это?
   – А он уже чего-нибудь хотел от тебя? – спросила Мег, зажигая запретную сигарету.
   Лорен покачала головой:
   – Нет, и перестань выпытывать все время, словно ты окружной судья.
   – Нет, я не судья. Но мне до смерти хочется узнать, как оно бывает, во всех грязных подробностях.
   – Почему?
   – Ну, будет тебе, Лори, – взмолилась Мег, – ты же знаешь, мы ничего друг от друга не скрываем. Он ведь, по крайней мере, должен был тебя поцеловать.
   – Может быть, – ответила Лорен загадочно.
   – Так он поцеловал?
   – Может быть, – повторила она.
   Они сидели в комнате Лорен, и Мег стала подпрыгивать на пружинах кровати. Лицо у нее покраснело от отчаянных усилий выудить какую-нибудь сочную подробность у своей лучшей подруги.
   Лорен не очень хотелось делиться с Мег, хотя бы потому, что ничего интересного не было, но делать нечего.
   – О'кей, он меня целовал. Большая важность! И на этом покончим.
   Глаза у Мег заблестели.
   – А он хорошо целуется?
   – У него зубы большие.
   – Ну и что?
   – Они мешают. И кроме того, – вздохнула она, – ведь я уже говорила, я к нему ничего не чувствую.
   Мег соскочила с кровати.
   – А вот я его у тебя отобью. Как тебе эта мысль?
   – Согласна!
   – Но ты ведь так не думаешь на самом деле.
   – Нет, думаю, думаю! Мег просто была вне себя.
   – За тобой ухлестывает самый сексуальный парень, а ты ведешь себя так, словно это ерунда.
   – Это и есть ерунда.
   – Тогда почему ты с ним встречаешься? Лорен снова вздохнула:
   – Потому что иначе не могу. Он моим родителям нравится. И им нравятся его родители. Откровенно говоря, отец продает его папаше какую-то большую страховку.
   Мег затянулась сигареткой как заправский солдат.
   – Это не очень хорошо.
   – Как будто я не знаю, – ответила сварливо Лорен, стараясь понять, как же все это случилось. Их первое свидание прошло без каких-либо осложнений. Сток вел себя безупречно – он даже не напился, хотя все его футбольные дружки были почти мертвецки пьяны.
   Поэтому у нее не было предлога отклонить его второе приглашение, тем более что на нее наседали родители, упрашивая согласиться. А потом оказалось, что ее отец ведет с его отцом какие-то большие страховочные переговоры, и она не могла ничего поделать, чтобы не испортить это начинание.
   И не успела оглянуться, как все уже считали, что они – пара. Вот так она увязла. И чувствовала себя несчастной.
   Мистер Льюкас, учитель истории, что-то бубнил. Лорен попыталась сосредоточиться, но безуспешно. Он был такой скучный. Извлечь что-то из его рассказа было почти невозможно. Он не знал, как воспламенять воображение учеников. Они сидели перед ним, двадцать четыре скучающих подростка, занятых самыми разнообразными делами. Джои Пирсон, классный шут, сочинял похабные стишки и рассылал их окружающим. Дон Ковак, школьная потаскушка, переговаривалась с одним из мальчиков о том, что она ему позволит, когда будет часовой перерыв на ленч. Мег, прикрывшись «Всемирной историей», рисовала фасоны платьев. А Лорен грезила наяву.
   Самой большой ее мечтой было уехать в Нью-Йорк. Когда она была еще маленькой, родители взяли ее с собой в кино. Шел «Завтрак у Тиффани» с Одри Хепберн, и она навсегда
   запомнила, как была потрясена, увидев на экране большой город.
   Нью-Йорк… Она уже определенно решила, что когда-нибудь тоже уедет туда, как Одри Хепберн. И у нее тоже будет своя квартира, интересное, приносящее удовлетворение дело, и кот. О, у нее обязательно и непременно будет кот. И конечно, друг. Настоящий друг-юноша. Не Сток Браунинг с его белесой щетиной и деревянной походкой. Нет, он будет похож на Роберта Редфорда или Пола Ньюмена – ей гораздо больше нравятся шатены.
   – Лорен, – прервал ее грезы въедливый голос мистера Льюкаса. – Пожалуйста, отвечай на вопрос.
   Вопрос? Какой вопрос? Она быстро взглянула на черную доску – уразуметь, о чем идет речь, – и ответила совершенно верно и без запинки.
   – Ну, ты просто чудо, – прошептала Мег, подавляя смешок, даже я заметила, что мысли твои были где-то там, в Китае.
   – Нет, в Нью-Йорке, – прошептала в ответ Лорен, – хотя, конечно, как-нибудь проехаться в Китай было бы неплохо.
   – Подумаешь, большая разница!
   Они с Мег по-разному представляли будущее. Мег воображала себя замужней матроной, и чтобы были дети, и чтобы счастливо жить и поживать в Босвелле. А Лорен знала, что вокруг Босвелла простирается широкий и совершенно незнакомый мир и хорошо бы исследовать его получше, прежде чем она осядет на одном месте.
   Прозвенел звонок, и урок кончился.
   Облокотясь на буфетную стойку, ее поджидал Сток.
   – Я подхвачу тебя сегодня в шесть тридцать?
   – Подхватишь?
   – Ты что, забыла, о чем договаривались?
   – Договаривались? О чем?
   – Сегодня мои родители устраивают для нас обед.
   – А, да, – сказала она вяло.
   – Незаметно, чтобы ты этому радовалась.
   И чего он от нее хочет? Она же идет с ним, правда? Неужели этого недостаточно?
   Наклонившись, он клюнул ее в щеку. От него пахло потом и камфарной мазью. Пот – ладно. Этот запах еще можно перенести, но от камфары ее почти стошнило. Да, самое время поговорить с папой о той страховке, которую он продает мистеру Браунингу. Может, он уже заключил сделку? А если она перестанет встречаться со Стоком, это сорвет дело? Она была уверена, что Сток может перейти в решительное наступление в любой момент, а ей вовсе не хотелось изображать сопротивляющуюся жертву, распластанную под его тушей в тесном «форде фандерберде».
   По пути домой она остановилась у отцовской конторы на Главной улице, расположенной над магазином металлических изделий «Блэкли бразерс». Но дверь была заперта, шторы опущены. На двери виднелась надпись: «Филипп М. Робертс. Страхование». Папа не однажды намекал, что, возможно, когда-нибудь на двери появится другая надпись: «Филипп М. Робертс и дочь». И Лорен никак не могла собраться с духом и объявить ему, что у нее нет ни малейшего желания заниматься страховым бизнесом.
   Разочарованная, что не застала отца, она пошла дальше, домой.
   Мать была на кухне и делала торт.
   – А где отец? – спросила Лорен, сунув палец в миску, в которой мать сбивала сливки.
   – Прекрати, – проворчала Джейн Роберте, брюнетка с правильными чертами лица и высокими скулами. Легко заметить, от кого Лорен унаследовала свою красоту.
   – М-м-м, восхитительно, – и Лорен опять макнула палец в миску.
   – Я сказала, прекрати, – сурово повторила Джейн, – ведь так ничего не останется, а ты должна взять этот торт с собой, когда поедешь к Браунингам.
   – Да ни в коем случае, – ответила Лорен в ужасе. – Я не повезу им торт, мама.
   – Тогда я вынуждена буду попросить об этом Стока.
   – Нет, мама, нет! Пожалуйста, не ставь меня в глупое положение, – Джейн перестала заниматься тортом и вытерла руки о передник.
   – А что глупого в том, чтобы преподнести Браунингам, торт?
   Лорен нерешительно помолчала.
   – Ну, знаешь, это похоже на то, словно мы им лижем… Глаза Джейн сузились:
   – Лижем что?
   – Ну, ты же знаешь, что я имею в виду…
   – Нет. Боюсь, что не знаю, – и Джейн взглянула на свое единственное дитя взглядом, в котором можно было прочесть: «Как ты смеешь разговаривать со мной в таком тоне, вот подожди, придет домой отец…»
   Ух-ох. Мама такая старомодная. Но, может быть, Лорен действительно сболтнула лишнее.
   – Хорошо, хорошо, я возьму этот дурацкий торт. – Но то, что они подлизывались, – это совершенно точно, хотя сейчас Лорен ничего с этим поделать не могла.
   Дафна Браунинг была крупной женщиной с несколькими подбородками и ярко-красными губами. Она любезно приветствовала Лорен:
   – Ах, как предупредительна ваша мама! Какой удивительно прекрасный знак внимания! – с подчеркнутым восторгом воскликнула она. – Конечно, мой доктор запрещает мне есть шоколад, но Бенджамин его просто обожает, правда, дорогой?
   Бенджамин Браунинг на миг оторвался от газеты. Это был высокий человек, как бы утолщающийся к поясу. Вид у него был угрюмый, волосы с проседью и под стать им – кустистые седые брови.
   – Блюду диету, – проворчал он.
   Сток нетерпеливо вышагивал взад-вперед, Лорен, одеревенев от напряжения, сидела в обитом шелком кресле в очень строго и официально обставленной гостиной. Незаметная, словно тень, горничная унесла торт с глаз долой и навечно.
   – Когда есть будем? – спросил нетерпеливо Сток. Дафна его проигнорировала.
   – Скажите, дорогая, – обратилась она к Лорен, и на ее ярко-красных губах зазмеилась улыбка, – Сток – ваш первый мальчик?
   Лорен обомлела от такого личного вопроса, и если бы не была вежливой девушкой, то ответила бы просто: «Это не ваше дело». Вместо этого, яростно поглаживая пекинеса миссис Браунинг, крошечную злобную собачонку, которая оскалила зубы и угрожающе заворчала, Лорен воскликнула:
   – Какой умненький щеночек, – изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал как можно искренне. – Сколько ему?
   – Это девочка, – поправила ее миссис Браунинг.
   – А как ее зовут?
   – Принцесса розового моста.
   – Какое необыкновенное имя! – Лорен опять погладила собачонку, а та цапнула ее за руку своими острыми зубками.
   – Сток, – заметила Дафна, – Принцесса никогда себе этого не позволяла.
   – Кушать подано, – возгласила черная горничная, появившись в двери.
   Мистер Браунинг отшвырнул газету.
   – И с чертовским опозданием, – раздраженно сказал он. Обед был очень нудный. Лорен ни за что бы не хотела еще одного такого вечера. Миссис Браунинг вела себя высокомерно. Мистер Браунинг был груб. А Сток – ну, Сток был Стоком. На обратном пути он без обиняков заявил:
   – Ты им понравилась.
   – Приятно слышать.
   – Даже несмотря на то, что ты еще очень молода. «А ему-то сколько – восемнадцать, что ли?»
   – Я в восторге, – ответила Лорен сухо. Но он не понял ее сарказма:
   – Они дали разрешение.
   – На что? – спросила она, подавив зевок.
   – Чтобы мы обручились.

5

   Арета Мэй Анджело открыла дверь трейлера, в котором жила, и взглянула на Примо так, словно от одного его вида ее тошнило. Дело в том, что он покинул ее семнадцать лет назад, но это не помешало ей и через семнадцать лет сразу же обрушиться на него с яростными упреками.
   Скорчившись в фургоне, Ник мог слышать каждое слово, которые она швыряла в лицо отцу.
   – Тебе чего надо? Грязный обманщик! Ты чего пришел сюда вынюхивать? Ты мерзавец и бездельник, так что убирайся отсюда. Ты слышишь? Бон!
   Еще немного, и, кажется, она бы прокляла его навеки, но Примо что-то неубедительно пробормотал в оправдание, и Пик еще глазом не успел моргнуть, как женщина, осыпая Примо оскорблениями, втащила его в трейлер и громко захлопнула дверь.
   Ник сидел в фургоне и размышлял над событиями прошедшей недели. Ему шестнадцать лет, почти семнадцать – и жизнь уже кончена. Кому он нужен? Уж точно никому. Вся его жизнь оказалась ошибкой.
   Мэри и Примо. Его родители. Примо ему сообщил, что они с Мэри никогда по-настоящему в браке не состояли, потому что, когда они обменялись брачными обетами, он был женат на этой женщине. Примо Анджело был двоеженцем.
   А если так, то что из этого следовало? Лично для него, Ника? Но думать об этом он не стал. Все равно.
   Дождь уже не проливной, так, моросило, но изморось была просто ледяной. Ник свернулся в углу фургона, голодный, усталый и отупевший.
   Через некоторое время в сопровождении женщины вышел из трейлера Примо. Толчком отворив дверцу, он сунул Нику грязное одеяло и сказал:
   – Будешь спать здесь. Внутри нет места.
   Женщина наклонилась вперед, чтобы его разглядеть. Ник заметил, что она темнокожая, почти черная. И, вздрогнув, понял, что она негритянка.
   Утром дождь перестал. Ник, скорчившись, спал на двух передних сиденьях, когда его разбудил слабый скребущий звук. Через боковое окошко на него глазели два маленьких негритенка. Один из них скреб ногтем по стеклу. Заметив, что он проснулся, они бросились бежать.
   При свете дня Ник оглядел окрестности. Фургон был припаркован среди лагеря, где стояло еще несколько трейлеров в отдалении друг от друга. Несколько тощих собак бродили вокруг, всюду была грязь, сорняки, а в стороне возвышалась огромная мусорная куча.
   По сравнению с этим ветхий домишко тети Фрэнни в Эванстоне был настоящим дворцом. Он выбрался из фургона. В нескольких шагах от него сидели на корточках черные мальчуганы и глазели на него.
   – Эй, – сказал Ник, – в чем дело? Они не ответили.
   – Мне пописать надо.
   Один из мальчиков указал на дощатую покосившуюся хибарку около мусорной кучи. Ник с трудом добрался туда, вошел и сразу же пожалел – вонь стояла невыносимая. Сделав что нужно, он поспешил к фургону, боясь, что сейчас его вырвет. В кармане он нащупал только тридцать пять центов. Да, не разживешься.
   Прислонившись спиной к фургону, он размышлял о будущем. Хуже некуда. Он в незнакомом городе, торчит в лагере среди трейлеров-развалюх, а папаша опять сошелся с женщиной, на которой женат уже семнадцать лет, но об этом прежде никто не знал.
   Один из мальчиков, красивый, ясноглазый, коричневый, словно шоколадка, неуверенно шагнул к нему:
   – Вас как зовут, мистер?
   – Ник, а тебя?
   – Харлан. Мне десять. А вам?
   – Шестнадцать.
   – А что вы здесь делаете? Ник передернул плечами:
   – Дурака валяю.
   Через некоторое время, почесывая толстое брюхо, выбрался из трейлера Примо, в одном грязном нижнем белье. На небритом лице гуляла улыбка. Ник знал эту улыбку. Так отец улыбался, когда хотел сказать: знатно уложил ее, ну, разве я не молодец?
   – Как спалось? – спросил Примо, словно они остановились на ночь в роскошной гостинице.
   – Я не спал. Я слишком голодный для этого, – процедил Ник сквозь зубы, злясь на отца и не зная, что сказать. Чего бы ему хотелось, так ото голову отвернуть дураку-обманщику.
   – Об этом не волнуйся, – ответил жизнерадостно Примо, словно все было в порядке, – Арета Мэй замечательно готовит. – Он хлопнул сына по плечу: – Пойдем, я тебя познакомлю.
   Ник неохотно зашагал за отцом в трейлер, а негритята потянулись сзади.
   Внутри была невероятная теснотища и беспорядок, все было свалено в кучу: одежда, старые газеты и журналы, какие-то лохмотья, веревки, прочий хлам. В одном углу стояла неубранная постель, на полу валялись два засаленных спальных мешка. Арета Мэй деловито жарила на керосинке ветчину и картошку на грязном жире от бекона. Это была тощая черная женщина с курчавыми волосами, крашенными в рыжий цвет,
   и усталым взглядом.
   – Садись, мальчик, – бросила она Нику через плечо, – ты, наверное, очень есть хочешь. – Он втиснулся между стеной и шатким колченогим столом с грязными тарелками и сел на покрытую пластиком скамейку.
   Арета Мэй поставила перед ним полную тарелку, отодвинув грязную посуду в сторону.
   – Ешь, – скомандовала она.
   Примо хихикнул – вот это по-домашнему, значит, все в порядке.
   – Я знал, что вы поладите.
   – Закройся, – сказала Арета Мэй. – Мы потом поговорим, кто с кем поладит. Не думай, что ты сам уже въехал сюда насовсем.
   На Ника ее решительность произвела впечатление, но он побаивался, что сейчас отец ей врежет.