Содержался в папке и отчет о беседе с бывшей невестой Бэкуса. Она призналась, что тот заставлял ее часто и подолгу принимать душ, особенно до и после полового акта. Девушка также сообщила, что, подыскивая перед свадьбой жилье, тот заявил, что предпочел бы иметь личные спальню и туалет. После того как однажды она скинула туфли в собственной гостиной, а жених обозвал ее неряхой, девушка порвала с ним.
   Все это свидетельствовало о нарушенной психике, но мало что давало в смысле причин содеянного. Сколь бы странными ни были привычки этого человека, они никак не бросали свет на то, отчего он начал убивать людей. Маниям в разной форме, слабой ли, сильной степени, подвержены тысячи. Но они не убивают! Многих тиранят в детстве. Но сами они монстрами не становятся…
   Что касается сведений, полученных Маккалебом касательно событий, происшедших четыре года спустя, когда Поэт – Бэкус вынырнул в Амстердаме, то их было значительно меньше. В папке содержался лишь девятистраничный отчет об убийствах и проведенных судебно-медицинских экспертизах. Этот отчет я уже просматривал, но теперь прочитал внимательно и обнаружил, что некоторые моменты перекликаются с моими умозаключениями, касающимися городка под названием Ясный.
   Пятеро обнаруженных в Амстердаме жертв оказались туристами-одиночками. Это объединяет их с жертвами, чьи тела откопали в районе дороги XXYXZ, за исключением мужчины, который приехал в Лас-Вегас с женой, однако же в момент похищения последняя была на водах. В Амстердаме всех пятерых в последний раз видели в квартале Россе-Буурт, где процветает легальная проституция: полуобнаженные женщины красуются за плавающими в неоновом свете окнами и привлекают прохожих. В двух случаях из пяти датская полиция нашла женщин, с которыми жертвы провели последнюю ночь перед тем, как оказаться на дне реки Амстел.
   Хотя всех пятерых нашли в разных местах, полиция, как следует из отчета, убеждена, что бросили их в воду неподалеку от Шести домов – участка, принадлежащего семье, сыгравшей важную роль в истории города. Мне показалось это любопытным, быть может, потому, что в Шести домах и дороге XXYXZ было нечто общее. Напрашивается вопрос: убийца выбрал это место случайно, или он хотел бросить вызов власти, каковую символизирует это могучее сооружение?
   Дальше этого голландская полиция не продвинулась. Она так и не установила, каким образом убийца подобрался к жертвам и покончил с ними. Если бы Бэкус хотел остаться незамеченным, на полицейских радарах не появилось бы ни малейшего следа. А он послал сообщение Рейчел Уоллинг, таким образом обнаружив себя. Ведь сведения о жертвах и преступлениях, по-видимому, могли быть известны только самому преступнику. Помимо того, был приложен паспорт одной из жертв – последней.
   Для меня связь между амстердамским кварталом Россе-Буурт и городком Ясный в американском штате Невада была очевидной. И там, и там любовь легально обменивали на деньги. Но еще важнее то, что в оба места мужчины могли отправиться не просто тайком, но и приняв меры к тому, чтобы никто не проследил их путь. В каком-то смысле это превращало их в безупречную мишень для убийцы, в безупречную жертву. Маньяк получал дополнительную страховку.
   Я захлопнул папку и тут же вновь открыл ее, в надежде, что не заметил детали, пропустил подробность, которая прояснит общую картину. Так нередко бывает. Упущенная или неправильно истолкованная мелочь становится ключом ко всему ребусу.
   Но ничего подобного второй заход не открыл, и вскоре чтение стало казаться мне утомительным и скучным. Отложив папку, я задумался о мальчике, прикованном к батарее в ванной. Я дорисовывал эту сцену в сознании, все больше проникаясь сочувствием к ребенку и злобой к отцу, позволяющему себе такое обращение с сыном, и к матери, которой на это плевать.
   Значит ли это, что я сочувствовал убийце? Нет, конечно. Бэкус хлебнул горя, но потом попытался взвалить вину за свои мучения на весь мир. Я понимал психологическую подоплеку, и мне было жалко мальчика. Но что касается Бэкуса-мужчины, я не испытывал ничего, кроме решимости найти его и наказать за содеянное.

28

   Вонь стояла ужасная, но Бэкус знал: он способен ее выдержать. Но больше всего ему досаждали мухи. Они были повсюду, дохлые и живые. Мухи с их бактериями, болезнями и грязью. Скорчившись под одеялом, подтянув колени к подбородку, он слышал их жужжание в темноте. Слепо мечась из стороны в сторону, они натыкались на рамы и стекла и издавали мерзкие звуки. Вездесущие мухи – снаружи, изнутри. Он знал заранее, что от них никуда не деться, это часть замысла.
   Бэкус попытался отвлечься от их жужжания. Он сосредоточился на своем плане. Это его последний день здесь. Пора начинать. Пора напомнить о себе. Неплохо бы, конечно, остаться, увидеть своими глазами все, стать свидетелем тому, чему суждено произойти. Но слишком много еще предстоит сделать.
   Бэкус задержал дыхание. Теперь он их чувствовал. Мухи нашли его, они ползали по одеялу, отыскивая путь к нему. Он даровал им жизнь, а они хотят достать его и сожрать.
   Из-под одеяла донесся хриплый смех, и мухи, облепившие ткань, разлетелись. Он вдруг понял, что ничем не отличается от мух. Он тоже восстал против дарующего жизнь. Он снова рассмеялся – и почувствовал комок в горле.
   – Кх-х-х!
   Бэкус отрыгнул и закашлялся. Снова попытался выплюнуть что-то застрявшее в горле. Муха. В горле застряла муха.
   Бэкус вскочил и, выбираясь на воздух, споткнулся, едва не упав. Он сунул палец глубоко в горло. Все, что стояло в нем, выплеснулось наружу. Он упал на колени и начал отплевываться. Затем вынул из кармана фонарь и направил луч вниз. В зеленовато-желтой мути плавала муха. Она еще дергала крыльями и лапками, все глубже погружаясь в человеческую блевотину.
   Бэкус поднялся, наступил на муху и кивнул сам себе. Затем вытер подошву о бурую поверхность и, задрав голову, посмотрел на выступ, нависавший в сотне футов над ним. Сейчас он загораживал луну. Но это не имеет значения. Наоборот, звезды сияют еще ярче.

29

   Я отложил пухлую папку и вгляделся в лицо дочери. Что ей, интересно, сейчас снится? Ведь Мэдди еще так мало видела в этой жизни, что же подогревает ее ночные фантазии? Я не сомневался, что в загадочном мире сновидений ее поджидает только хорошее, и хотел, чтобы так оставалось всегда.
   Накатила усталость. Я закрыл глаза и вскоре сам уснул. Но мне виделись тени, слышались отрывистые голоса, во тьме кто-то перебегал с места на место. Где я? Непонятно. Куда направляюсь? Тоже неведомо. А потом в меня вцепились чьи-то невидимые руки и вытащили из тьмы на свет.
   – Гарри, что ты здесь делаешь?
   Я открыл глаза.
   Элеонор тянула меня за ворот рубахи.
   – Э-э, это ты, Элеонор?.. Что тут происходит?
   Я попытался улыбнуться, но еще не настолько проснулся, чтобы контролировать себя.
   – Это я хочу спросить, что тут происходит. Как ты здесь оказался? И взгляни-ка на пол!
   Похоже, она была зла не на шутку. Я перегнулся через край кровати. Папка с досье Поэта лежала на полу, содержимое ее выскользнуло на ковер. Фотографии, запечатлевшие место убийства, рассыпались по всему полу. Особенно бросались в глаза три снимка полицейского из Денвера, которого Бэкус прикончил в машине. Затылок полностью снесло выстрелом, на сиденье видны пятна крови и ошметки мозга. На остальных фотографиях трупы, всплывшие на поверхность канала, и еще один полицейский, у этого череп вовсе разнесен на куски.
   – О Боже!
   – Что ты себе позволяешь! – в голос воскликнула Элеонор. – А если бы она проснулась и увидела все это? Кошмары на всю оставшуюся жизнь обеспечены.
   – Слушай, если ты будешь кричать, она действительно проснется. Ладно, каюсь. Я не думал, что засну.
   Я опустился на колени и торопливо собрал фотографии. Мельком взглянул на часы – почти пять утра. Сколько же времени я проспал? Неудивительно, что все плывет перед глазами. Кстати, засиделась что-то Элеонор в казино. Обычно она возвращается раньше. Наверное, удача отвернулась, а она все стремилась отыграться, чего делать не следует. Я поспешно запихал фотографии и отчеты в папку и распрямился.
   – Извини еще раз.
   – Знаешь что, меньше всего мне хочется сталкиваться с такими вещами у себя дома.
   Я промолчал. Да и что скажешь в такой ситуации? Я посмотрел на кровать. Мэдди так и не проснулась, только темные завитки снова упали на лицо. «Если даже крик ее не разбудил, – подумал я, – можно надеяться, что не потревожит и грохочущая тишина ненависти, которую родители питают друг к другу».
   Элеонор быстро вышла из детской, вскоре за ней последовал и я. Хозяйку нашел на кухне. Сидела, облокотившись о стол и с силой сдавив виски ладонями.
   – Что, фарта не было?
   – Только не думай, будто я обозлилась поэтому.
   Я поднял руки в знак капитуляции.
   – Ничего такого я и не думаю. Сам во всем виноват. Просто хотел посидеть немного с Мэдди и сам не заметил, как заснул.
   – Хватит, а?
   – Хватит – что? Приходить к ней по вечерам?
   – Не знаю.
   Элеонор потянулась к холодильнику, достала бутылку минеральной воды, налила себе стакан и предложила мне. Я покачал головой.
   – А что там, собственно, в этой папке? – спросила она. – Дело какое-нибудь расследуешь?
   – Точно. Убийство. Все началось в Лос-Анджелесе, а дальше дорога привела в Вегас. Сегодня еду в пустыню.
   – Какое милое совпадение. По пути можно заскочить сюда и до смерти напугать дочку.
   – Да брось же наконец, Элеонор. Признаю, все получилось глупо, я дурак, но она ведь так ничего и не увидела.
   – Но могла увидеть. А может, увидела. Проснулась, увидела эти страшные снимки и снова заснула. И сейчас ей снятся кошмары.
   – Да она даже не шевельнулась ни разу. Это я тебе точно говорю. Как убитая спит. Больше этого не повторится, обещаю, так что давай покончим с этим?
   – Ладно.
   – Так как игра-то сложилась?
   – Да неохота об этом. Спать хочу.
   – В таком случае выслушай меня.
   – Что такое?
   Вообще-то я не собирался откровенничать с ней, но как-то все разом навалилось, вот и захотелось выговориться.
   – Я подумываю о том, чтобы вернуться на работу.
   – Ты о чем, об этом расследовании?
   – Нет, вообще. Департамент полиции Лос-Анджелеса затевает новую программу. В ней будут задействованы старые хрычи вроде меня. Опытные люди нужны. И даже в академии учиться не надо, можно с ходу начинать. Что ты об этом думаешь?
   – Тебе решать, – пожала плечами она. – Только с дочкой реже видеться будешь. Пойдут дела, одно за другим… словом, сам знаешь, как оно бывает.
   – Вполне возможно, – кивнул я в знак согласия.
   – А впрочем, какое это имеет значение? Мэдди и так с тобой недавно познакомилась.
   – И чья же это вина?
   – Знаешь что, давай не будем опять открывать банку с пауками.
   – Если бы я знал, что она родится, все было бы иначе. Но я не знал.
   – Ладно, ладно, согласна. Мой грех.
   – Этого я не утверждаю. Я только хочу сказать, что…
   – Я знаю, что ты хочешь сказать, так что можешь не трудиться.
   Мы немного помолчали, чтобы слегка остыть. Я уставился в пол.
   – Может, она могла бы поехать со мной.
   – О чем это ты?
   – О том, о чем мы с тобой уже говорили. О Лос-Анджелесе. Девочка могла бы жить там.
   Элеонор энергично затрясла головой:
   – Нет уж, тут я буду стоять на своем. Как, интересно, ты собираешься воспитывать ее в одиночку? Ты, со своими ночными вызовами, расследованиями, которые длятся не один день и не один месяц, оружием в доме, разбросанными повсюду снимками трупов… Неужели ты хочешь, чтобы она росла в такой обстановке? По-твоему, там ей будет лучше, чем в Вегасе?
   – Ну почему же в одиночку? Я подумал, вдруг ты согласишься вернуться?
   – Даже не мечтай. И вообще, я не хочу больше говорить на эту тему. Никуда я отсюда не уеду, и Мэдди тоже. Ты поступай, как считаешь нужным, но за нас не решай.
   Не успел я ответить, как на пороге кухни появилась заспанная Марисоль. На ней болтался ночной халат с надписью «Белладжио» на кармане.
   – Слишком громко, – вымолвила она.
   – Ты права, – откликнулась Элеонор, – извини.
   Марисоль подошла к холодильнику, вытащила минералку, налила себе стакан и вернула бутылку на место. Затем, не говоря ни слова, удалилась.
   – Полагаю, и тебе пора, – напомнила Элеонор. – Я слишком устала, чтобы продолжать этот разговор.
   – Ладно. Только зайду попрощаться с Мэдди.
   – Смотри не разбуди ее.
   – Не беспокойся.
   Я вернулся в детскую. Там по-прежнему горел свет. Я присел на край кровати как можно ближе к Мэдди, несколько секунд просто смотрел на нее. Затем откинул волосы со лба и поцеловал в щеку. В ноздри мне ударил запах детского шампуня. Я еще раз поцеловал ее и шепотом пожелал спокойной ночи. Выключил свет и посидел еще пару минут, прислушиваясь к дыханию девочки и выжидая. Чего? Этого я и сам не знал. Может, надеялся, что придет Элеонор и мы вместе полюбуемся, как спит наша дочь.
   Через некоторое время я поднялся и, включив монитор, вышел из комнаты. В доме было тихо. Элеонор меня не провожала. Ушла спать, наверное, со мной говорить больше не о чем. Я вышел на улицу, убедившись, что автоматический замок защелкнулся.
   В громком скрежете металла о металл чудилась какая-то окончательность, – окончательность пули, насквозь пробивающей тело.

30

   В восемь утра я подъехал к центральному входу «Эмбасси сьютс» на Парадайз-роуд. В «мерседесе» меня ждали два больших бумажных стакана кофе и пакет арахиса. Перед отъездом я принял душ, чисто выбрился, переоделся. Заправил полный бак бензина и снял с карточки дневной максимум наличными. Словом, я основательно приготовился к тому, чтобы провести день в пустыне с Рейчел Уоллинг, но она не вышла меня встретить. Прождав пять минут, я полез в карман за мобильником, но в тот самый момент он ожил. Рейчел!
   – Еще пять минут! – выпалила она.
   – Где вы?
   – Возвращаюсь с совещания. Нас собирали в местном отделении Бюро.
   – Что за совещание?
   – Расскажу при встрече. Я уже на Парадайз-роуд.
   – Ладно, жду.
   Я захлопнул крышку телефона и уставился на афишу, приклеенную к стеклу стоявшего впереди такси. Реклама какого-то шоу в «Ривьере». На афише танцевали несколько обнаженных красоток с роскошными формами – вид сзади. Я подумал о том, как меняется Вегас, вспомнил статью об исчезнувших мужчинах. О тех, кто оставляет семью лишь затем, чтобы сразу по приезде насладиться такой вот афишкой. А их здесь сотни и тысячи.
   На противоположной стороне улицы притормозила «виктория». Рейчел опустила стекло.
   – На моей поедем?
   – На моей. – Я подумал, что это даст мне пусть и небольшое, но преимущество.
   Рейчел не стала спорить. Она завела «викторию» на стоянку и села в «мерседес».
   Я не трогался с места.
   – Кофе ваш? – осведомилась Рейчел.
   – Нет, один для вас. Вот сахар. А сливок не прилагается.
   – Я все равно пью черный.
   Рейчел сделала большой глоток. Я посмотрел вперед через лобовое стекло, перевел взгляд на зеркало заднего обзора. И все еще ждал.
   – Ну так что, едем? – не выдержала Рейчел.
   – Вот уж и не знаю. Может, для начала лучше поговорить?
   – О чем, собственно?
   – О том, что здесь происходит.
   – А что здесь происходит?
   – С чего это вас в такую рань понесло в контору? А ну-ка, агент Уоллинг, выкладывайте.
   Рейчел раздраженно фыркнула.
   – Знаете, Гарри, по-моему, вам следует кое-что зарубить себе на носу. Это расследование для Бюро чрезвычайно важно. Оно на контроле у самого директора.
   – Ну и?..
   – Ну и если он назначает совещание на десять утра, то мы, штабные крысы из Квонтико, а также полевые работники, собираемся в девять, чтобы подготовиться к докладу и никого не подставить ненароком.
   Я кивнул. Вот теперь все ясно.
   – А девять в Квонтико – это шесть в Вегасе.
   – Вот именно.
   – Ну и что там было в десять? Что вы доложили директору?
   – Вообще-то это дело ФБР… – Рейчел с улыбкой повернулась ко мне. – Но от вас я ничего утаивать не собираюсь. Надеюсь, что и вы поделитесь со мной своими секретами. Директор собирается раскрыть карты. Хранить молчание уже слишком рискованно. Если информация просочится наружу, возникнут подозрения в намеренном сокрытии фактов. Так что лучше взять инициативу в свои руки.
   Я тронулся с места, направляясь к выезду со стоянки. Маршрут наметил заранее. Поедем по Фламинго до Пятнадцатого, затем бросок в сторону Блу-Даймонд-хайвей, далее строго на север, до самого Ясного.
   – И что же шеф собирается выложить публике?
   – На сегодня, ближе к концу дня, у него намечена пресс-конференция. Он объявит, что, судя по всему, Бэкус жив и мы охотимся за ним. Продемонстрирует сделанный Терри Маккалебом снимок Шенди.
   – А что, ваши ребята уже все выяснили?
   – Да. Непонятно только, как имеющиеся факты связаны с Шенди – может, Маккалеб просто так называл Бэкуса. Но как раз сейчас, в этот самый момент, пока мы с вами беседуем, проводится сравнительный анализ фотографий, сделанных Терри, и фотографий Бэкуса. Судя по предварительным результатам, это одно лицо. Бэкус.
   – И Терри его не узнал.
   – Что-то он заподозрил, не зря же фотографировал! Но у этого типа была борода, темные очки и бейсболка. К тому же, по словам специалистов, он сделал пластическую операцию на носу и, не исключено, на щеках. И зубы заменил. Сейчас много чего с собой можно сотворить, даже голос новый заполучить. Такие операции тоже проводятся. Знаете, я вдоль и поперек изучила эти снимки и все равно не уверена, что это Бэкус, а ведь я с ним пять лет бок о бок проработала. Намного дольше, чем Терри, после того как его перевели в Лос-Анджелес.
   – И где же он проделал с собой все эти фокусы, есть идеи?
   – На этот счет у нас практически нет сомнений. Шесть лет назад в Праге, в сгоревшем доме, обнаружили трупы одного хирурга и его жены. Этого парня хорошо знал Интерпол. Жена работала у него медсестрой. Хирурга подозревали в проведении пластических операций. Частным образом изменял внешность – на дому, там был оборудован хирургический кабинет. Версия была одна: клиент избавился от врача, а заодно и от жены, чтобы замести следы. А все регистрационные карточки и записи сгорели. Официально объявили, что это поджог.
   – Ну и какая связь с Бэкусом?
   – Документально – никакой. Но нетрудно догадаться, что после того, как Бэкус был разоблачен, подняли все дела, которые он вел в качестве агента ФБР. И выяснилось, в частности, что он нередко командировался за границу для оказания консультационных услуг. Бывал в Польше, Югославии, Италии, Франции, да где только не был.
   – И в Праге тоже?
   Рейчел кивнула:
   – И в Праге тоже. Тамошняя полиция искала маньяка, он консультировал. Дело такое. Исчезали молодые женщины, потом трупы обнаруживали в реке. Женщины были проститутками. Доктора – я говорю о хирурге – вызвали в связи с тем, что трем жертвам он увеличивал бюст. Бэкус принимал участие в допросе.
   – И мог узнать, чем тот занимается на стороне?
   – Вот именно. Мы считаем, что именно он сделал пластическую операцию.
   – Не так-то это просто. Тогда его фотографии мелькали на первых полосах газет, на обложках журналов.
   – Знаете что, Гарри, Боб Бэкус далеко не дурак. Он, конечно, маньяк, но маньяк умный. Честно говоря, если не считать героев книг и кинофильмов, я с такими гениями в подобных делах не сталкивалась. Даже Банди – и тот слабее. Надо исходить из того, что с самого начала у него имелся план отступления. С самого первого дня. Когда восемь лет назад я стреляла в Поэта, у него, уж можете мне поверить, план был наготове. Деньги, удостоверения личности – словом, то, что нужно, чтобы исчезнуть, а потом снова всплыть на поверхность. Все добро носил при себе. Судя по всему, из Лос-Анджелеса он уехал на восток, а потом в Европу.
   – Предварительно спалив кооперативный дом, где у него была квартира?
   – Да, с нашей точки зрения, это его рук дело. Следовательно, через три недели после моего выстрела в Лос-Анджелесе он объявился в Виргинии. Умный ход. Бэкус сжег дом и отправился в Европу, где можно было залечь на дно, изменить внешность, а затем продолжить свое дело.
   – Например, в Амстердаме.
   Рейчел кивнула.
   – Первое убийство в Амстердаме произошло через семь месяцев после гибели хирурга в Праге.
   Все вроде сходится. Но тут мне в голову пришла одна мысль.
   – А как же шеф выложит свой сюрприз? Ведь после Амстердама прошло уже четыре года.
   – Ну, тут у него найдется много оправданий. Первое и главное – тогда в лавке был другой хозяин. На него все и свалит. Старая фэбээровская традиция. И потом, дело происходило в другой стране, расследование вели не мы. И наконец, факты не бесспорны. Да, имеются образцы почерка, вот и все, чем мы располагаем. А почерк – это вам не отпечатки пальцев, не ДНК. Таким образом, шеф может просто заявить: у нас нет полной уверенности, будто в Амстердаме орудовал именно Бэкус. В общем, что касается прошлого, Бюро в порядке. А вот здесь и сейчас – дело иное.
   – Перехват инициативы…
   – ФБР на коне.
   – И все поддержали шефа? Я имею в виду – карты на стол?
   – Нет. Мы просили его повременить неделю. Он дал нам день. Пресс-конференция начнется в шесть по вашингтонскому времени.
   – Словно сегодня последний день операции.
   – Ну да. Нас поимели.
   – Наверное, Бэкус снова заляжет на дно. В очередной раз изменит внешность, чтобы появиться через четыре года.
   – Весьма вероятно. Но это шефа не колышет. Ему бы сейчас лицо сохранить! И он его сохранит.
   Некоторое время мы молчали. Решение руководства понять можно, но много ли оно даст для успеха операции?
   Мы уже ехали по Пятнадцатому, и я держался правой стороны, чтобы легко свернуть на Блу-Даймонд-хайвей.
   – А в девять, до оперативки с директором, что интересного было?
   – Да ничего особенного. Все докладывали о ходе расследования.
   – И?..
   – Да, в общем, ничего нового. Так, мелочи какие-то. В основном о вас речь шла. Я рассчитываю на вас, Гарри.
   – В каком смысле?
   – В том, что вы подскажете нетривиальный ход в расследовании. Сейчас-то мы куда едем?
   – А ваши коллеги знают, что мы заодно, или все еще думают, что вы присматриваете за мной?
   – Полагаю, они бы предпочли второе. То есть даже не полагаю, а уверена. Но это скучно, и к тому же, повторяю, что они мне сделают, даже если убедятся: мы работаем на пару? Ну, отошлют назад, в Минот. Да и черт с ними.
   – Минот – не так уж страшно, а вдруг куда-нибудь еще? Разве у ФБР нет отделений в Гуаме, если не хуже того?
   – Есть. Но все относительно. Я слышала, в Гуаме не так уж плохо, разгул терроризма, а это весело. К тому же после восьми лет в Миноте и Рапид-Сити любая перемена – уже благо, независимо от того, чем придется заниматься.
   – Ну и что же говорили на совещании о моей персоне?
   – Да говорила-то в основном я, это ведь моя территория. Доложила, что связалась с полицейским управлением Лос-Анджелеса и изучила ваше досье. Прошлась по основным вашим делам, а потом сказала, что в прошлом году вы ушли в тень.
   – То есть в каком смысле в тень? Это вы насчет отставки?
   – Нет, насчет парней из управления внутренней безопасности. Я сказала, вы с ними не поладили, затаились, а потом как выпрыгнули! На Черри Дей это произвело впечатление, она решила, что можно немного ослабить вожжи.
   – Тот-то, я смотрю, никто мне не мешает.
   А я и впрямь гадал, отчего Дей попросту не перекроет мне кислород.
   – А что там насчет записей Терри Маккалеба? – осведомился я.
   – То есть?
   – Это я к тому, что ими занимались головы поумнее моей. Вот я и спрашиваю: что раскопали? Скажем, теория треугольника.
   – Ну, при серийных преступлениях это дело как раз обычное. Даже термин такой есть – «преступления в треугольнике». То и дело приходится сталкиваться. Я хочу сказать, следствие отыскивает жертву внутри треугольника. Одна вершина – дом или место, куда приехал человек. В данном случае – аэропорт. Другая – то, что называется вершиной добычи: тут пересекаются пути охотника и объекта охоты. И третья – там, где преступник освобождается от трупа. Серийный убийца, заметая следы, всякий раз меняет расположение вершин треугольника. Именно это вспомнил Терри, читая статью в газете. А кружок он поставил, потому что понял: ребята из городской полиции идут по ложному следу. В данном случае его интересовал не треугольник, но окружность.
   – А Бюро занимается треугольником?
   – Естественно. Но не все сразу. В данный момент важнее место преступления. Но оставшиеся в Квонтико наши люди стараются вычертить треугольник. Вообще-то ФБР работает неплохо, только медленно. Впрочем, вам это и без меня наверняка известно.
   – Это уж точно.
   – Забег, в котором участвуют заяц и черепаха. Мы – черепаха, вы – заяц.
   – Как вас прикажете понимать?
   – Вы быстрее нас, Гарри. Что-то подсказывает мне: вы уже знаете расположение сторон и вершин треугольника, а сейчас наводите пистолет на одну из них, ту, что нам неизвестна. На вершину добычи.
   Я кивнул. Даже если меня используют, не все ли равно? Мне не мешают охотиться, и это главное.