Они отвели его в комнату, где стояли стол со старой пишущей машинкой и стопкой чистой бумаги и стул. Попросили его снять ремень и ботинки и отдали их сержанту. Он сделал все это, не задавая вопросов. Потом его оставили одного, а через несколько минут вошли два самых близких друга Рамфиса, полковник Луис Хосе Леон Эс-тевес (Печито) и Пируло Санчес Рубироса, и, не поздоровавшись, велели ему написать все, что он знает о заговоре, назвать имена и фамилии заговорщиков. Генералу Рамфису, которого президент Балагер верховным декретом назначил, а Конгресс должен был сегодня вечером утвердить командующим сухопутными, морскими и воздушными силами Республики, были доподлинно известны все подробности заговора благодаря арестованным: все они его назвали.
   Он сел за машинку и часа за два выполнил то, что ему было приказано. Машинистка из него была никудышная, печатал он двумя пальцами и сделал много ошибок, которые не замедлил исправить. Он рассказал все, начиная с первого разговора со свояком Луисом Амиамой шесть месяцев назад, и назвал два десятка человек, которые, он знал, были замешаны в заговоре, не упомянул одного Бибина. Пояснил, что для него решающим обстоятельством было то, что Соединенные Штаты поддерживали заговор и что он согласился возглавить военно-гражданскую хунту, лишь когда узнал от Хуана Томаса, что и консул Генри Диборн, и консул Джек Беннет, равно как и уполномоченный ЦРУ в Сьюдад-Трухильо Лоренсо Д. Берри (Уйм-пи), хотели, чтобы он встал во главе. И допустил только одну маленькую ложь: будто бы потребовал как условие своего участия, чтобы Генералиссимуса Трухильо захватили и принудили отречься, но ни в коем случае не убивали. Заговорщики предали его, не выполнив этого обещания. Он перечитал странички и подписал.
   Он долго оставался один, ждал с таким душевным спокойствием, какого не испытывал с ночи 30 мая. Когда за ним пришли, уже стемнело. Пришли несколько офицеров, ему незнакомых. Надели на него наручники и как был, босым, вывели во двор базы, и посадили в фургон с закрашенными стеклами, на котором он успел прочитать надпись «Панамериканский институт образования». Он решил, что его отвезут в Сороковую. Он хорошо знал этот мрачный дом на 40-й улице, рядом с Доминиканским цементным заводом. Прежде он принадлежал генералу Хуану Томасу Диасу, который продал его государству, а Джонни Аббес превратил этот дом в театр своих изощренных способов выбивания признаний из арестованных. Он даже присутствовал там однажды, после кастристского вторжения 14 июня, когда допрашиваемый, доктор Техада Флорентино, посаженный на гротескный «трон» – сиденье от джипа, трубы, палки с электрическими наконечниками, воловьи кнуты, деревянная гаррота, чтобы душить заключенного одновременно с тем, как через него пропускался электрический разряд, – был убит по ошибке технического исполнителя СВОРы, который дал слишком высокое напряжение. Однако нет, вместо Сороковой его отвезли в Девятку, на шоссе Мальа, старинную резиденцию Пируло Санчеса Рубиросы. Там тоже был свой «трон», поменьше, но зато более усовершенствованный.
   Он не чувствовал страха. Уже не чувствовал. Животный страх, который с ночи убийства Трухильо он испытывал как «заряженный», по выражению тех, кто на сеансах вуду освобождался от самих себя, давая войти в себя духам, этот страх совершенно исчез. В Девятке его раздели догола и посадили на почерневший стул в центре полутемной комнаты без окон. От резкого запаха экскрементов и мочи его затошнило. Стул был нелепый и бесформенный, с какими-то приспособлениями. Он был вделан в пол и снабжен ремнями и кольцами, они закреплялись на щиколотках, запястьях, груди и голове. На руки ему надели медные пластины, проводящие электрический ток. Пучок проводов шел от трона к столу или стойке, где находился пульт. В тусклом свете, пока его привязывали к стулу, он разглядел Печито Леона Эстевеса и Санчеса Рубиросу, обескровленное лицо Рамфиса. Он подстриг себе усы и был без привычных очков «Рей-Бан». И смотрел на него рассеянно, такой взгляд он видел у Рамфиса, когда тот руководил пытками и убийствами оставшихся в живых после событий в Констансе, Маймоне и Эстеро Ондо в 1959 году. Он так и смотрел, ничего не говоря, пока один calie брил генерала наголо, другой, встав на колени, привязывал за щиколотки, а третий обрызгивал комнату одеколоном. Генерал Роман Фернандес выдержал этот взгляд.
   – Ты – хуже всех, Пупо, – услыхал он вдруг его голос, надтреснутый горем. – Всем, что ты имеешь и чем ты стал, ты обязан папе. Почему ты это сделал?
   – Из любви к Родине, – услышал он свой ответ. Наступило молчание. И снова заговорил Рамфис:
   – Балагер замешан?
   – Не знаю. Луис Амиама сказал мне, что его прощупывали через его врача. Но уверенности у него не было. Я склонен думать, что не замешан.
   Рамфис кивнул, и Пупо почувствовал, как чудовищная сила рванула его вперед. Казалось, рывок вырвал все нервы, от головы до пят. Ремни и кольца прорезали мышцы, в глазах вспыхнули огненные шары, острые иглы впились в поры. Он сдержал крик, только зарычал. И хотя после каждого электрического разряда – они сотрясали его с перерывами, во время которых его окатывали водой, чтобы оживить, – он терял сознание и уже ничего не видел, потом он снова приходил в себя. И тогда в нос лез запах одеколона, дешевый запах лакейской. Он пытался держаться и не унижал себя просьбами сжалиться. В кошмаре, из которого он уже не выйдет, две вещи он знал наверняка: среди пытавших его ни разу не появился Джонни Аббес Гарсиа, и в какой-то момент кто-то, может быть, Печито Леон Эстевес или генерал Тунтин Санчес, сказали ему, что у Бибина рефлексы оказались лучше, чем у него, он сумел пустить себе пулю в рот, когда СВОРа пришла за ним в его дом на углу улицы Архиепископа Нуэля и Хосе Рейеса. Пупо много раз спрашивал себя, удалось ли его детям, Альваро и Хосе Рене, которым он ничего не рассказывал о заговоре, удалось ли им покончить с собой.
   Между сеансами на электрическом стуле его, голого, отволакивали в сырую камеру и поливали вонючей водой, пока он не начинал подавать признаки жизни. А чтобы он не спал, веки ему приклеили к бровям лейкопластырем. Когда же и при открытых глазах он впадал в полубессознательное состояние, его будили бейсбольной битой. Несколько раз забивали рот чем-то несъедобным, однажды он почувствовал экскременты, и его вырвало. Позднее в своем стремительном падении в нечеловеческое состояние он уже мог удерживать в желудке то, что ему давали. В первые сеансы на электрическом стуле его допрашивал Рамфис. И все время повторял один и тот же вопрос, ожидая, не собьется ли он. («Президент Балагер замешан?») Он отвечал, неимоверными усилиями заставляя язык повиноваться. Пока наконец однажды не услышал смешки и бесцветный, женоподобный голос Рамфиса: «Хватит, Пупо, молчи. Тебе нечего больше сказать. Я знаю все. Теперь ты только платишь за то, что предал папу». Этот был тот же самый голос, срывающийся, прыгающий, какой был у него после кровавой оргии 14 июня, когда он свихнулся и Хозяину пришлось отправить его в психиатрическую клинику в Бельгию.
   После этого последнего диалога с Рамфисом он уже не мог видеть. Ему содрали лейкопластырь вместе с бровями, и пьяный голос весело объявил: «Теперь тебе всегда будет темно, чтобы спал слаще». И он почувствовал, как игла проколола веки. Он не шевельнулся, пока ему зашивали веки. И только удивился, что при зашивании глаз нитками он мучился меньше, чем на электрическом троне. К тому времени уже не удались две его попытки покончить с собой. Первая, когда он изо всех оставшихся сил бросился головой на стену камеры. Но всего лишь потерял сознание и запачкал кровью волосы. Вторая почти удалась. Он вскарабкался по решетке – с него сняли наручники, готовя к сеансу на троне, – и разбил электрическую лампочку. Стоя на четвереньках, он проглотил все стекло в надежде, что внутреннее кровоизлияние прикончит его жизнь. Но у СВОРы постоянно в распоряжении были два врача и маленький медицинский пункт, снабженный всем необходимым, чтобы не дать пытаемым умереть от собственной руки. Его отвезли в медпункт, заставили проглотить какую-то жидкость, вызвавшую рвоту, а в довершение засунули зонд и промыли кишки. И спасли, чтобы Рамфис с приятелями продолжали убивать его потихоньку.
   Когда его кастрировали, до конца оставалось недолго. Кастрировали его не ножом, а ножницами в то время, как он сидел на «троне». Он слышал непристойности и возбужденные смешки людей, которые для него были лишь голосами и резким запахом пота и дешевого табака. Он не доставил им удовольствия – не закричал. Они запихали тестикулы ему в рот, и он их проглотил, желая только одного – чтобы это приблизило смерть. Он никогда не подозревал, что мог так страстно этого желать.
   В какой– то момент он узнал голос Модесто Диаса, брата генерала Хуана Томаса Диаса, о котором говорили, что этот доминиканец так же умен, как Мозговитый Кабраль или Конституционный Пьяница. Его засунули в одну с ним камеру? И тоже пытали? Голос Модесто звучал горько, обвинял:
   – Мы здесь по твоей вине, Пупо. Почему ты нас предал? Разве ты не знал, что с тобой будет? Покайся же в том, что ты предал друзей и свою страну.
   У него не было сил произнести хотя бы звук, даже открыть рот. А потом – прошли, быть может, часы, или дни, или недели – он услышал разговор врача СВОРы и Рамфиса Трухильо:
   – Невозможно больше продлевать его жизнь, мой генерал.
   – Сколько ему осталось? – Это был Рамфис, без сомнения.
   – Несколько часов, возможно, дней, если я удвою дозу сыворотки. Но в этом состоянии он электрического разряда не вынесет. Невероятно, что он выдержал четыре месяца, мой генерал.
   – Тогда отойди в сторону, я не могу позволить ему умереть своей смертью. Встань позади меня, а то как бы и тебя не пощекотало.
   Генерал Хосе Рене Роман, счастливый, принял финальный разряд.

XXI

   Когда на душный чердак мавританского домика доктора Роберта Рейда Кабраля, где они сидели уже два дня, вернулся доктор Марселино Велес Сантана, выходивший за новостями, и, сочувственно положив ему руку на плечо, сказал, что в его дом на Махатма Ганди приходили и что calies увезли его жену и детей, Сальвадор Эстрельа Садкала решил сдаться. Он заливался потом, задыхался. А что оставалось делать? Позволить этим варварам убить жену и детей? Наверняка их теперь пытают. Тоска навалилась такая, что он не мог даже молиться за семью. И тогда он сказал товарищам, что намерен сделать.
   – Ты знаешь, что тебя ждет, Турок, – остановил его Антонио де-ла-Маса. – Тебя не сразу убьют, а прежде помучают, поиздеваются.
   – А семью твою будут мучить у тебя на глазах, чтобы ты выдал всех, – поддержал де-ла-Масу генерал Хуан Томас Диас.
   – Никому не заставить меня раскрыть рот, даже если сожгут живым, – поклялся он им со слезами на глазах. – Я назову только негодяя Пупо Романа.
   Его попросили не уходить раньше их, и Сальвадор согласился остаться еще на одну ночь. Его жена и дети, четырнадцатилетний Луис и Кармен Элли, которой только что исполнилось четыре года, они – в застенках СВОРы, в лапах у садистов и преступников; он всю ночь не сомкнул глаз и, будучи не в состоянии думать ни о чем другом, задыхался и не мог молиться. Совесть терзала его, точила сердце: как мог ты так подставить свою семью? На второй план отошли угрызения из-за того, что его пуля попала в Педро Ливио Седеньо. Бедный Педро Ливио! Где-то он теперь? С ним могли приключиться ужасные вещи.
   Вечером 4 июня он первым покинул дом семейства Рейда Кабраля. На углу остановил такси и назвал адрес – улица Сантьяго, где жил Фелисиано Coca Мьесес, племянник жены, с которым у него были хорошие отношения. Он собирался лишь спросить, что тому известно о его жене, детях и других членах семьи, но ничего не вышло. Дверь открыл сам Фелисиано и, увидев Турка, замахал руками так – Изыди! – будто увидел самого дьявола. – Ты зачем тут, Турок? – закричал он зло. – У меня семья, ты что, не знаешь? Хочешь, чтобы нас всех убили? Уходи! Ради всего святого, уходи!
   Он захлопнул дверь, и на его лице были страх и отвращение; Турок не знал, что делать. Он вернулся в такси, от глухой тоски кости словно размякли. Несмотря на жару, его пробирал холод.
   – Ты меня узнал, правда? – спросил он шофера. Таксист, в надвинутой на лоб бейсбольной шапочке,
   не обернулся посмотреть на него.
   – Я узнал вас сразу, когда садились, – сказа он совершенно спокойно. – Не волнуйтесь, со мной вам надежно. Я тоже антитрухилист. Если придется убегать, будем убегать вместе. Куда вам ехать?
   – В какую-нибудь церковь, – сказал Сальвадор. – Все равно, в какую.
   Он решил поручить себя Богу и, если будет такая возможность, исповедаться. А когда снимет груз с совести, то попросит священника позвать полицейских. Они проехали совсем немного в сторону центра, по уличкам, где уже начинали сгущаться тени, и шофер сказал:
   – Этот тип донес на вас, сеньор. За нами – два calies.
   – Останови, – приказал Сальвадор. – А то они и тебя убьют.
   Он перекрестился и вышел из такси с поднятыми руками, показывая вооруженным автоматами и пистолетами людям, что не собирается сопротивляться. Они надели на него наручники, которые врезались ему в запястья, и затолкали на заднее сиденье своей машины; от двух calies, с трудом втиснувшихся по бокам, разило потом и немытыми ногами. Тронулись. Когда поехали по шоссе на Сан-Педро-де-Макорис, он понял, что везут в Девятку. Ехали в молчании, он пытался молиться и огорчался, что это у него никак не получается. В голове, как в кипящем котле, все перемешалось, бурлило, невозможно было удержать ни мысли, ни образа, они метались и лопались, точно мыльные пузыри.
   И вот он, знаменитый дом на девятом километре, огороженный высокой бетонной стеной. Они проехали через сад, и он увидел ухоженную усадьбу, старинный дом
   среди деревьев, по бокам дома – примитивные строения. Его вытолкали из. машины. Провели полутемным коридором, по обеим сторонам – камеры, набитые голыми людьми, повели вниз по длинной лестнице. Замутило от острого, пронизывающего насквозь запаха экскрементов, блевотины и паленого мяса. Представился ад. Внизу, в конце лестницы, почти уже ничего не было видно, но он разглядел снова череду камер с железными дверями и зарешеченными окошками, а за ними – головы, старающиеся увидеть. В конце подземного коридора с него содрали брюки, рубашку, трусы, ботинки и носки. Он остался голым, в одних наручниках. Ноги вязли в чем-то липком, сплошь покрывавшем неметеный плитчатый пол. Потом его опять тычками затолкали в другое помещение, почти совсем темное. Там его посадили и привязали к разбитому стулу, скрепленному металлическими пластинами – дрожь пробежала у него по телу – с ремнями и металлическими кольцами для рук и ног.
   Довольно долго ничего не происходило. Он пробовал молиться. Один из привязывавших его типов, в трусах – его глаза уже начали разбирать тени, – принялся брызгать чем-то вокруг, и он узнал дешевый запах одеколона «Найс», который без конца рекламировали по радио. Пластины, прикрепленные к ногам, ягодицам и спине, холодили, но он потел и задыхался в жарком, спертом воздухе. Он уже различал толпившихся вокруг людей, их силуэты, запахи, черты лица. Узнал рыхлое, с тройным подбородком лицо, венчавшее кургузое пузатое тело. На каком-то банкете он сидел совсем рядом с ним.
   – Какой позор, коньо! Сын генерала Пиро Эстрельи замешан в такую мерзость, – сказал Джонни Аббес. – Нет у тебя в крови благодарности, черт возьми.
   Он хотел ответить, что его семья не имеет никакого отношения к тому, что сделал он, что ни его отец, ни его братья, ни жена, а уж тем более Луисито и маленькая Кармен Элли, ничего не знали об этом, но электрический разряд подбросил его и впечатал в держащие его ремни и кольца. Он почувствовал иглы во всех порах, голова раскололась на тысячу раскаленных метеоритов, и он – мочой, экскрементами, блевотиной – выбросил все, что было у него внутри. Ушат воды привел его в сознание. И он сразу узнал еще одного, справа от Аббеса Гарсии: Рамфис Трухильо. Он хотел бросить ему в лицо оскорбление и в то же время хотел попросить, чтобы отпустили его жену и Луисито с Кармен, но из горла не вышло ни звука.
   – Правда, что Пупо Роман в заговоре? – ломким голосом спросил Рамфис.
   Новый ушат воды вернул ему дар речи.
   – Да, да, – выговорил он, не узнавая своего голоса. – Этот предатель, этот трус, да. Он нас обманул. Убейте меня, генерал Трухильо, но отпустите жену и детей, они невинны.
   – Так просто не отделаешься, придурок, – ответил Рамфис. – Прежде чем отправиться в ад, придется тебе пройти чистилище. Сукин сын!
   Второй разряд снова бросил его на ремни и запоры, он почувствовал, как глаза у него вылезли из орбит, точно у жабы, и потерял сознание. Пришел в себя он на полу камеры, в вонючей луже, голый и в наручниках. Болели кости, болели мышцы, а задний проход и тестикулы жгло так, будто с них содрали кожу. Но мучительней всего была жажда; глотку, язык, небо словно ободрали наждачной бумагой. Он закрыл глаза и стал молиться. Ему удалось, и он молился с перерывами, когда в голове становилось совершенно пусто, но через несколько секунд он снова сосредотачивался на молитве. Он молился Пресвятой Деве Мерседес, вспомнил, с каким подвижничеством отправился паломником в юности в Харабокао и поднялся на Святой холм, где преклонил колени пред святилищем в ее честь. Он смиренно просил ее оградить его жену, Луисито и Кармен Элли от жестокости Твари. И среди всего этого ужаса он почувствовал, что на него снизошла благодать. Он снова мог молиться.
   Когда он открыл глаза, то в лежащем рядом голом теле, изувеченном, в синяках и кровоточащих ранах, он узнал своего брата Гуаро. Что они с тобой сделали, Боже мой, бедный Гуаро! Глаза у генерала были открыты, и он глядел на него; свет от тусклой лампочки в коридоре еле сочился сквозь зарешеченное окошко в двери. Узнал он его?
   – Я – Турок, твой брат, я – Сальвадор, – говорил он, подползая к брату. – Ты меня слышишь? Видишь меня? Он снова и снова пытался разговаривать с братом, но ничего не вышло. Гуаро был жив, он шевелился, стонал, открывал и закрывал глаза. Иногда вдруг начинал говорить нелепости, отдавать приказания подчиненным: «Отведите мула, сержант!» Они утаили план от генерала Гуаро Эстрельи Садкалы, считая его закоренелым трухилистом, и вот бедного Гуаро арестовали, пытали, допрашивали, а он, несчастный, и понятия не имел, о чем идет речь. Он попытался объяснить это Рамфису и Джонни Аббесу, когда его в очередной раз привели в пыточную камеру и усадили на трон, и повторял это и клялся множество раз между электрическими разрядами, от которых он терял сознание, и ударами кнута, «бычьими яйцами», выдиравшими клочья кожи. Но, похоже, правда их не интересовала. Он клялся им Богом, что ни Гуаро, ни другие его братья, ни тем более отец не участвовали в заговоре, и кричал, что за чудовищную несправедливость, которую они сотворили с генералом Эстрельей Садкалой, они ответят в другой жизни. Но они не слушали, главным для них были пытки, а не допрос. Много позднее – прошли часы, дни, недели с момента ареста? – он заметил, что ему довольно регулярно давали суп с кусочками юкки, ломоть хлеба и кувшины с водой, в которую тюремщики мимоходом плевали. Но ему это было уже безразлично. Он мог молиться. И молился в каждый свободный момент, в каждый миг просветления, а иногда даже во сне или в беспамятстве. Но только не когда его пытали. На троне боль и страх парализовали его. Время от времени приходил врач СВОРы, прослушивал ему сердце и делал укол для поддержания сил.
   В один из дней или ночей – в тюремной камере времени не разобрать – его, голого и в наручниках, вытащили из камеры, повели вверх по лестнице и втолкнули в залитую солнцем комнату. Свет ослепил его. Но потом он различил бледное лицо красавчика Рамфиса, а рядом стоял, как всегда, прямой, несмотря на годы, его отец, генерал Пиро Эстрельа. Узнав старого отца, Сальвадор не сдержал слез.
   Но генерала не взволновал вид изувеченного сына, он взревел от негодования:
   – Я тебя не знаю! Ты мне не сын! Убийца! Предатель! – Он размахивал руками, захлебывался гневом. – Ты что – забыл, что все мы, и ты, и я, всем обязаны Трухильо? И этого человека ты убил? Покайся, несчастный!
   Ему пришлось опереться на стол, потому что почувствовал, что сейчас упадет. Он опустил глаза. Старик притворялся? Хотел угодить Рамфису, чтобы потом спасти сыну жизнь? Или трухилистский пыл в отце сильнее, чем чувство к сыну? Эти сомнения терзали его потом постоянно, за исключением того времени, когда его пытали. А пытали его ежедневно или с перерывом в день, и теперь пытки сопровождались длинными, сводящими с ума допросами, на которых ему тысячи раз задавали одни и те же вопросы, выпытывали одни и те же подробности и старались выбить из него новые имена заговорщиков. Ему так и не поверили, что он не знал никого кроме тех, кого они уже знали, и что никто из его семьи не был сообщником, особенно – Гуаро. Ни Джонни Аббес, ни Рамфис на этих сеансах не появлялись; пытали и допрашивали его их подчиненные, которых со временем он уже хорошо знал: лейтенант Клодовео Ортис, вольнонаемный Эладио Рамирес Суэро, полковник Рафаэль Трухильо Рейносо, лейтенант полиции Перес Меркадо. Одни, похоже, забавлялись, тыча в его тело электрическими наконечниками, колотя по голове и спине резиновыми дубинками или прижигая кожу сигаретами; другие проделывали это без удовольствия или скучая. И всегда перед началом сеанса кто-нибудь из подручных, ответственный за электрические разряды, опрыскивал воздух «Найсом», чтобы приглушить вонь экскрементов и запах паленого мяса.
   Однажды – когда это могло быть? – к нему в камеру втолкнули Фифи Пасторсу, Уаскара Техеду, Модесто Диаса, Педро Ливио Седеньо и Тунтина Касереса, молоденького племянника Антонио де-ла-Масы, по первоначальному плану он должен был вести машину, которую в конце концов повел Антонио Имберт. Они тоже были голыми и в наручниках, как и он. И тоже все это время находились в Девятке, в других камерах, и прошли через то же, что и он: электрические разряды, избиения, прижигания, иголки в уши и под ногти. И бесконечные допросы.
   От них он узнал, что Имберт и Луис Амиама исчезли и что отчаявшийся найти их Рамфис пообещал полмиллиона песо тому, кто поможет их поймать. От них он узнал, как погибли, сражаясь, Антонио де-ла-Маса и генерал Хуан Томас Диас, и Амадито. В отличие от него, которого держали в строгой изоляции, они могли разговаривать с тюремщиками и узнавать от них, что происходило на воле. Уаскар Техеда от одного из своих мучителей, с которым нашел общий язык, узнал о разговоре, произошедшем между Рамфисом Трухильо и отцом Антонио де-ла-Масы. Сын Генералиссимуса пришел к дону Висенте де-ла-Масе в тюремную камеру сообщить, что его сын умер. Старый предводитель провинции Мока спросил, и при этом голос его не дрогнул: «Умер сражаясь?» Рамфис сказал, что да. Дон Висенте перекрестился: «Слава Тебе, Боже!»
   Он был рад, что Педро Ливио Седеньо оправился от ран. Негр вовсе не держал на него зла за то, что в страшной ночной суматохе он нечаянно попал в него. «Одного вам не прощаю, что вы меня тогда не пристрелили», – пошутил он. – «Для чего вы спасли мне жизнь? Для этого? Болваны!» Злость на Пупо Романа у всех была велика, однако никто не порадовался, когда Модесто Диас рассказал, как он из своей камеры в верхнем этаже этого самого заведения увидел Пупо – голого, в наручниках, с зашитыми веками, его волокли в пыточную камеру четверо подручных. В Модесто Диасе и следа не осталось от того умного и элегантного политического деятеля, каким он был всю жизнь; он не просто похудел на много килограммов, но все его тело было в язвах, а на лице застыло отчаяние. «Таким же стану и я», – подумал Сальвадор. С тех пор, как его арестовали, он ни разу не видел себя в зеркале.
   Он много раз просил во время допросов, чтобы ему разрешили исповедника. Наконец однажды тюремщик, принесший им еду, спросил, кто хотел священника. Руку подняли все. Им дали надеть штаны и по крутой лестнице привели наверх, в комнату, где Турок услышал оскорбления от отца. Едва он увидел солнце, почувствовал на коже его ласковое тепло, как воспрянул духом. И еще больше – когда исповедался и причастился, чего, он думал, никогда уже не сможет сделать. Когда же армейский священник, отец Родригес Канела, предложил им вместе с ним вознести молитву в память Трухильо, Сальвадор один преклонил колени и молился вместе с ним. Его товарищи остались стоять, испытывая неловкость.
   От отца Родригеса Канелы он узнал, какой был день: 30 августа 1961 года. Прошло всего три месяца! А ему казалось, что кошмар длится века. Измученные, ослабевшие духом и телом, они мало разговаривали, и все разговоры вертелись вокруг того, что они видели, слышали и пережили в Девятке. Из всех рассказов товарищей по камере у Сальвадора навсегда запечатлелось то, что рассказал, не сдерживая рыданий, Модесто Диас. В первую неделю его сокамерником был Мигель Анхель Базе Диас. Турок помнил, как он удивился, когда 30 мая на шоссе в Сан-Кристобаль появился в «Фольксвагене» этот человек,