чтобы заверить их, что Трухильо, с которым он только что прогуливался по Авениде, приедет; так он узнал, что этот важный сеньор трухилистской закваски – тоже в заговоре. Аббес Гарсиа с Рамфисом не могли простить того, что он был так близок к Трухильо, и теперь вымещали на нем злобу, лично присутствуя при пытках электричеством, кнутом и огнем, а потом приказывали врачам СВОРы оживить его, чтобы продолжать мучить. Недели через две или три вместо обычной тарелки вонючей похлебки из кукурузной муки им в камеру принесли горячее варево с кусками мяса. Мигель Анхель Базе и Модесто набросились на него, руками хватали мясо, пока не наелись до отвала. Вскоре тюремщик пришел снова. И встал над Баз-сом Диасом: генерал Рамфис Трухильо желал знать, не омерзительно ли было есть собственного сына. Мигель Анхель с полу выругался: «Передай от меня грязному сукиному сыну, чтобы он проглотил свой язык и им отравился». Тюремщик расхохотался. Ушел, возвратился и от двери показал голову мальчика, которую держал за волосы. Мигель Анхель Базе Диас умер через несколько часов на руках у Модесто от сердечного приступа.
   Эта картина – Мигель Анхель узнает голову Мигелито, своего старшего сына, – не переставала терзать Сальвадора; ему снились кошмары: обезглавленные Луисито и Кармен Элли. Во сне он кричал, мучая криками своих сокамерников.
   В отличие от некоторых своих товарищей, которые пытались покончить с собой, Сальвадор решил держаться до конца. Он возвратился к Богу и теперь молился днем и ночью, а Церковь самоубийство запрещала. Да и убить себя было непросто. Уаскар Техеда пытался сделать это при помощи галстука, который украл у тюремщика (тот носил его свернутым в заднем кармане). Попытался повеситься, но у него не получилось, а за попытку ему еще больше ужесточили наказание. Педро Ливио Седеньо пытался подстроить так, чтобы его убили, провоцировал Рамфиса в пыточной камере: «Сын проститутки», «бастард», «твоя мать, Эспаньолита, была в борделе до того, как стала любовницей Трухильо» и даже плюнул в него. Рамфис не выпустил в него очередь из автомата, о чем он мечтал: «И не надейся, еще не время. Это – под конец. Тебе еще платить и платить».
   Второй раз Сальвадор Эстрельа Садкала узнал, какой был день, 9 октября 1961 года. В тот день ему дали надеть штаны, и он снова поднялся по крутой лестнице в ту самую комнату, где солнечные лучи резали глаза и ласкали кожу. Бледный, лощеный, в генеральской форме с четырьмя звездами на погонах, Рамфис держал в руках свежий номер «Карибе»: 9 октября 1961 года. Сальвадор прочитал крупный заголовок: «Письмо генерала Пиро А. Эстрельи генералу Рафаэлю Леонидасу Трухильо, сыну».
   – Прочти письмо твоего отца ко мне, – протянул ему газету Рамфис. – Там говорится о тебе.
   Распухшими рукам Сальвадор взял газету. И хотя кружилась голова и одолевало невыразимое чувство омерзения и грусти, он прочитал все, до последней строчки. Генерал Пиро Эстрельа называл Козла «величайшим из доминиканцев», похвалялся тем, что был его другом, служил в его личной охране и пользовался его покровительством, а Сальвадору адресовал самые нелестные слова; писал о «вероломстве заблудшего сына», о «предательстве: сын предал своего покровителя» и своих близких. Но хуже всех оскорблений был последний абзац: отец с высокопарным раболепием благодарил Рамфиса, что тот дал ему денег, помог выжить, после того как у него конфисковали все имущество за то, что сын участвовал в злодейском убийстве.
   Он возвратился в камеру, мутило от тоски и стыда. И не в силах был поднять головы, хотя и старался скрыть от товарищей свое состояние. «Это не Рамфис, это отец убил меня», – думал он. И завидовал Антонио де-ла-Масе. Какое счастье быть сыном такого человека, как дон Висенте!
   Когда через несколько дней после того страшного 9 октября его и пятерых его сокамерников перевели в Викторию – их помыли из шланга и вернули одежду, которая была на них в день ареста, – Турок был живым трупом. И даже перспектива свиданий – по четвергам, на полчаса, – даже возможность обнять, поцеловать жену, Луисито, Кармен Элли не могли растопить того льда, который сковал его сердце, когда он прочел опубликованное в газете письмо генерала Пиро Эстрельи – Рамфису Трухильо.
   В Виктории не было уже ни пыток, ни допросов. Они по-прежнему спали на полу, но уже не голыми, а в одежде, которую им присылали из дому. Наручники сняли. Домашние теперь могли передавать им еду, газированные напитки и небольшие деньги, которые шли на подкуп тюремщиков, чтобы те приносили им газеты, рассказывали о других заключенных или передавали от них сведения на волю. Речь президента Балагера в Организации Объединенных Наций, где он клеймил диктатуру Трухильо и обещал демократизацию «в рамках порядка», заронила в пленниках надежду. Казалось невероятным, однако начинала проклевываться политическая оппозиция, «Гражданский союз» вместе с «14 Июня» начинали действовать в публичной политике. И главное, его друзей воодушевило известие о том, что в Соединенных Штатах, Венесуэле и других странах создавались комитеты, которые требовали, чтобы их судили гражданским судом в присутствии международных наблюдателей. Сальвадор хотел разделять иллюзии товарищей. В молитвах он просил Бога вернуть ему надежду. Потому что надежды у него не осталось. Он видел лицо лощеного Рамфиса. И такой позволит им выйти на волю? Никогда. Он свою месть доведет до конца.
   Взрыв ликования в Виктории вызвала весть о том, что Петан и Негр Трухильо покинули страну. Теперь уедет и Рамфис. У Балагера не будет иного выхода, как объявить амнистию. Но Модесто Диас со свойственной ему железной логикой и холодной аналитической манерой убедил их, что теперь, как никогда, их семьи и адвокаты должны бросить все силы на их защиту. Рамфис не уедет, не уничтожив прежде тех, кто казнил «папи». Сальвадор слушал и думал: во что превратился Модесто, он худел все больше, а лицо стало совсем стариковским, все в морщинах. Сколько килограммов он потерял? Принесенные женой брюки и рубашка болтались на нем, и каждую неделю он проделывал на ремне новую дырку.
   Сальвадор все время был грустен, хотя ни с кем не говорил об открытом письме отца, ударившем его, точно кинжал в спину. Хотя все получилось и не так, как они рассчитывали, и было столько смертей и страданий, дело их внесло свой вклад в то, что положение изменилось. С воли в их тюремные камеры просачивались известия о митингах и собраниях, о том, что молодежь обивала головы у статуй Трухильо, что сдирали таблички с его именем и именами членов его семьи, что люди возвращались из изгнания. Разве не было это началом конца Эры Трухильо? Ничего этого не происходило бы, если бы они не уничтожили Тварь.
   Возвращение братьев Трухильо как холодным душем окатило узников Виктории. Не скрывая радости, майор Америке Данте Минервино, начальник тюрьмы, 17 ноября сообщил Сальвадору, Модесто Диасу, Уаскару Техеде, Педро Ливио, Фифи Пасторисе и юному Тунтину Касересу, что вечером они будут переведены в камеры Дворца правосудия, потому что на завтра назначен следственный эксперимент. Собрав все деньги, которые у них были, они через тюремного надзирателя передали семьям срочное сообщение об этой подозрительной затее; не было сомнений, что следственный эксперимент – фарс и что Рамфис замышляет убить их.
   К вечеру на них надели наручники и всех шестерых вывезли в черном фургоне с темными стеклами, которые жители столицы прозвали «живодернями», под конвоем трех вооруженных полицейских. Закрыв глаза, Сальвадор молил Бога, чтобы Он защитил его жену и детей. Но в противоположность тому, чего они боялись, их отвезли не на утес, излюбленное режимом место для тайных казней. Повезли их в центр города, в камеры, находившиеся во Дворце правосудия, у выставки. Большую часть ночи им пришлось стоять, поскольку помещение было таким тесным, что все одновременно сидеть не могли. Сидели по очереди, по двое. Педро Ливио и Фифи Пасториса взбодрились; раз их привезли сюда, значит, насчет следственного эксперимента – правда. Их оптимизм заразил Тунти Касереса и Уаскара Техеду. Да, да, ну, конечно, их передадут в руки правосудия, чтобы судили гражданские судьи. Сальвадор с Модесто Диасом молчали, стараясь не выказывать скептицизма.
   На ухо Турок шепнул другу: «Это – конец. Так ведь, Модесто?» Адвокат молча кивнул и сжал его руку.
   Еще не взошло солнце, когда их вытащили из камеры и снова погрузили в «живодерню». Вокруг Дворца правосудия было сплошное оцепление из военных, и Сальвадор в еще слабом утреннем свете заметил, что у всех солдат – нашивки военно-воздушных войск. Это были войска с базы Сан-Исидро, войска Рамфиса и Вирхилио Гарсии Трухильо. В тесном фургоне он пытался говорить с Богом, как он говорил ночью, хотел попросить помочь ему умереть достойно, не уронить чести каким-нибудь проявлением трусости, но на этот раз ему не удалось. Навалилась тоска.
   Ехали недолго, фургон остановился. Они были на шоссе в Сан-Кристобаль. Никаких сомнений, на том самом месте. Солнце золотило небо, кокосовые пальмы по сторонам дороги, море рокотало и билось о скалистый берег. И вокруг – туча полицейских. Они окружили шоссе и перекрыли движение в обе стороны.
   – Еще один фарс, сынок – вылитый папаша, такой же фигляр, – услышал он Модесто Диаса.
   – Почему обязательно фарс, – возразил Фифи Пасто-риса. – Не будь таким пессимистом. Следственный эксперимент. И судьи пришли. Разве не видите?
   – Те же самые штучки, что обожал папаша, – стоял на своем Модесто, качая головой.
   Фарс или не фарс, но продолжалось это много часов, солнце уже стояло в зените и начинало долбить череп. Одного за другим их заставляли проходить перед раскладным столиком, выставленным под открытым небом, и люди в штатском задавали им те же самые вопросы, которые им задавали в Девятке и в Виктории. Другие, за пишущей машинкой, записывали их ответы. Младшие офицеры слонялись без дела. Их не кормили, лишь в полдень дали несколько стаканов газированной воды. Под вечер появился толстый начальник Виктории, майор Америко Данте Минервино. Он нервно покусывал ус, и лицо у него было еще более злое, чем обычно. Его сопровождал здоровенный негр с расплющенным боксерским носом, с автоматом через плечо и заткнутым за пояс пистолетом. Их снова посадили в «живодерню».
   – Куда едем? – спросил Педро Ливио майора Минервино.
   – Обратно в Викторию, – ответит тот. – Я приехал за вами лично, чтобы не заблудились по дороге.
   – Какая честь, – сказал Педро Ливио.
   Майор сел за руль, негр с лицом боксера – на сиденье рядом.
   В фургон к ним посадили конвой, трех солдатиков, совсем молоденьких, похоже, новобранцев. Солдатики держались напряженно, видно, от груза свалившейся на них ответственности – конвоировали таких важных арестантов. Помимо наручников им связали веревкой щиколотки, не очень крепко, чтобы могли передвигаться коротенькими шажками.
   – На кой черт веревки? – запротестовал Тунти Касерес. Конвойный указал на майора и поднес палец ко рту: «Молчи».
   Ехали долго, и Сальвадор понял, что едут они вовсе не в Викторию; по лицам товарищей он увидел, что и они догадались. Все молчали, некоторые сидели, прикрыв веки, другие – с широко раскрытыми, горящими глазами, точно старались сквозь металлический панцирь фургона разглядеть, где они находятся. Он не пытался молиться. Тоска и тревога одолели так, что все равно ничего не получилось бы. Но Бог его поймет.
   Фургон остановился, и они услышали рев моря, бьющегося о подножие высокого утеса. Конвойные открыли дверцу машины. Они находились на пустынной возвышенности: красноватая земля, редкие деревья. Солнце еще светило, но шло к закату. Сальвадору подумалось, что смерть – это, должно быть, своего рода отдых. А он безмерно устал.
   Данте Минервино и здоровяк негр с лицом боксера велели трем молоденьким солдатикам вылезти из фургона, но, когда шестеро арестованных хотели было последовать за ними, их осадили: «Назад, сидеть». И тут же начали стрелять. Но не в них, а в солдатиков. Трое мальчишек рухнули, не успев удивиться, понять, что происходит, крикнуть.
   – Что вы делаете, преступники! – зарычал Сальвадор. – За что несчастных солдат, убийцы!
   – Это не мы их убили, а вы, – очень серьезно ответил майор Данте Минервино, перезаряжая автомат; негр с расплющенной физиономией поддержал его радостным гоготом. – А теперь выходите.
   Ошеломленных до отупения происшедшим шестерых арестантов вытолкали из фургона, – мешали путы на ногах, и они смешно подпрыгивали, спотыкаясь о трупы солдатиков, – и отвели к точно такой же машине, стоявшей в нескольких метрах от первой. В машине сидел только один человек, в штатском. Заперев пленников в фургон, трое тюремщиков тесно сели на переднее сиденье. Данте Минервино снова взялся за руль.
   Вот теперь Сальвадор мог молиться. Он слышал, как кто-то из его товарищей всхлипнул, но и это его не отвлекло. Он молился легко и свободно, как в лучшие свои минуты: за себя, за свою семью, за трех только что убитых солдатиков, за пятерых своих товарищей, сидевших рядом, у одного из которых сдали нервы, и он с проклятиями бился головой о железную стенку, отделявшую их от водителя.
   Он не знал, как долго они ехали, потому что ни на мгновение не отрывался от молитвы. Покой и безграничная нежность наполняли его, когда он вспоминал жену и детей. Машина остановилась, открылась дверца, и он увидел море, предвечерний свет, солнце, тонувшее за темно-синим небосклоном.
   Их вытолкали из фургона. Они оказались во дворе, в саду, возле очень большого дома, рядом с бассейном. Несколько седых пальм с торчащими кверху хохлатыми ветвями, метрах в двадцати – терраса, а на ней – мужчины со стаканами в руках. Он узнал Рамфиса, Печито Леона Эсевеса, его брата Альфонсо, Пируло Санчеса Руби-росу; двое или трое были ему не знакомы. Альфонсо Леон Эстевес подбежал к ним, не выпуская из рук стакана с виски. Помог Америке Данте Минервино и негру-боксеру тычками отогнать пленников к пальмам.
   – По одному, Печито! – приказал Рамфис.
   «Пьян», – подумал Сальвадор. Для полного праздника, для последнего веселья сын Козла должен был напиться.
   Первым изрешетили Педро Ливио, он рухнул, прошитый залпом из пистолетов и автоматной очередью. За ним к кокосовым пальмам поволокли Тунтина Касереса, и он, прежде чем упасть, успел крикнуть Рамфису: «Выродок, трус, педераст!» Потом – Модесто Диаса, который прокричал «Да здравствует Республика!» и упал на землю, корчась, прежде чем испустил дух.
   Теперь подошла его очередь. Им не пришлось ни волочить его, ни толкать. Коротенькими шажками, насколько позволяли путы на ногах, он сам подошел к кокосовым пальмам, где уже лежали его друзья; он не переставал благодарить Бога за то, что Он позволил ему быть с Ним в его последние мгновения, и с грустью подумал, что так и не узнает никогда Баскинту, маленькое ливанское селение, откуда, дабы сохранить свою веру, ушел род Садкала искать счастья по Божьему свету.

XXII

   Когда, все еще не отойдя от сна, президент Балагер услыхал телефонный звонок, он сразу почуял, что дело серьезное. Одной рукой он протирал глаза, другой поднял трубку. Звонил генерал Хосе Рене Роман и созывал в Генштабе совещание на высоком уровне. «Убили», – подумал он. Заговор удался. Он проснулся окончательно. Нельзя было терять время на жалость или на гнев; в данный момент главной проблемой был военный министр. Он откашлялся и проговорил спокойно: «Коль скоро произошло столь серьезное событие, мне, как президенту Республики, надлежит находиться не в казарме, а в Национальном дворце. Я еду туда. Напоминаю, что совещание будет происходить в моем кабинете. Всего хорошего». И повесил трубку прежде, чем министр успел что-либо возразить.
   Он встал, оделся очень тихо, чтобы не разбудить сестер. Они убили Трухильо, это точно. И затевается государственный переворот, который возглавляет Роман. Зачем его зовут в крепость имени 18 Декабря? Чтобы заставить уйти со своего поста, арестовать или потребовать, чтобы он поддержал мятеж. Затея выглядит глупо и спланирована плохо. Вместо того, чтобы звонить ему, он должен был прислать за ним конвой. Хотя Роман и долго стоял во главе вооруженных сил, такого авторитета, чтобы заставить подчиняться военные гарнизоны, у него не было. Так что затея провалится.
   Он вышел и попросил охрану разбудить его шофера. Пока шофер вез его в Национальный дворец по безлюдному и темному проспекту Максиме Гомеса, он представил, что произойдет в ближайшие часы: противостояние военных гарнизонов – мятежных и оставшихся верными – и, возможно, военное вторжение Соединенных Штатов. Вашингтон наверняка захочет для этого случая подобия законности, а в данный момент эту законность как раз и представляет президент Республики. Его пост был декоративным, это так. Но со смертью Трухильо он приобрел реальное содержание. Теперь от его поведения зависело, превратится ли он из ничего не значащей фигуры в главу государства Доминиканская Республика. Возможно, сам того не зная, он с самого своего рождения, в 1906 году, жил в ожидании этого момента. И еще раз, снова он повторил девиз всей своей жизни: ни на миг, что бы то ни было, не терять спокойствия.
   Это решение только укрепилось, когда он вошел в Национальный дворец и сразу почуял разброд и растерянность. Количество охранников удвоилось, по коридорам и лестницам бродили вооруженные солдаты, ища, в кого бы пальнуть. Некоторые офицеры, увидев, как он спокойно и несуетливо идет к своему кабинету, похоже, испытали облегчение: возможно, он знает, что надо делать. До кабинета он не дошел. В приемной рядом с кабинетом Генералиссимуса он увидел семейство Трухильо: жену, дочь, братьев и сестер, племянников и племянниц. Он направился к ним с выражением печальной серьезности на лице, какого требовал момент. Анхелита была бледна и вся в слезах; но надменное, массивное лицо доньи Марии пылало яростью, безмерной яростью.
   – Что с нами будет, доктор Балагер? – бормотала Анхелита, беря его под руку.
   – Ничего, ничего страшного, – подбодрил он ее. Обнял и Высокочтимую Даму. – Главное – сохранять спокойствие. Держаться мужественно. Бог не допустит, чтобы Его Превосходительство умер.
   Беглого взгляда ему было достаточно, чтобы понять, что это никчемное племя совершенно растерялось. Петан, потрясая автоматом, крутился на месте, точно пес, который норовит укусить собственный хвост, и весь в поту выкрикивал какую-то чушь насчет горных кокуйо, его личного войска; Эктор Бьенвенидо (Негр), экс-президент, похоже, впал в кататонический идиотизм: слюни текли изо рта, а глаза смотрели в пустоту, как будто он старался вспомнить, кто он и где находится. И даже самый неудачливый из братьев Хозяина, Амабле Ромео (Пипи), тоже был здесь: в отрепье, словно нищий, он съежился на стуле и замер с открытым ртом. Расположившиеся в креслах сестры Трухильо – Ньевес Луиса, Марина, Хулиета, Офелиа Хапонеса – вытирали глаза и смотрели на него, моля о помощи. Каждому он шепнул ободряющее слово. Образовалась пустота, и ее надо было заполнить как можно скорее.
   Он вошел в кабинет и вызвал генерала Сантоса Мелидо Марте, генерального инспектора вооруженных сил, офицера из высшего военного командования, с которым у него были давние отношения. Тот ничего не знал и был так ошеломлен известием, что целые полминуты только и повторял: «Боже мой, Боже мой». Он попросил его позвонить командующим армий и начальникам военных гарнизонов Республики и заверить их, что предполагаемое злодейское убийство не поколебало конституционного порядка и что они пользуются доверием у главы государства, который подтверждает занимаемые ими посты. «Сию минуту берусь за дело, сеньор президент», – простился генерал.
   Ему сообщили, что папский нунций, консул Соединенных Штатов и поверенный в делах Соединенного Королевства находятся у входа во Дворец, но их не пускает охрана. Привело их сюда не известие о покушении, а насильственный захват монсеньера Рейлли вооруженными людьми, которые, взломав двери, ворвались в колледж святого Доминго. Они стреляли в воздух, избили монахинь и священников-редентористов из Сан-Хуан-де-ла-Магуана, сопровождавших епископа, и убили сторожевого пса. Прелата увели силой.
   – Сеньор президент, возлагаю на вас ответственность за жизнь монсеньера Рейлли, – предупредил его нунций.
   – Мое правительство не потерпит, чтобы покушались на жизнь епископа, – предупредил американский дипломат. – Мне не надо напоминать вам, что Вашингтон беспокоится за судьбу Рейлли, поскольку он – гражданин Соединенных Штатов.
   – Прошу вас, садитесь. – Он указал на стулья вокруг его письменного стола. Поднял телефонную трубку и попросил соединить его с генералом Вирхилио Гарсией Трухильо, начальником военно-воздушной базы Сан-Исидро. – Обернулся к дипломатам. – Поверьте мне, я сожалею не меньше вас. И не пощажу сил, чтобы положить конец этому безобразию.
   Наконец он услышал голос родного племянника Генералиссимуса. Не отрывая взгляда от визитеров, он заговорил размеренно:
   – Я говорю с вами как президент Республики, генерал. И обращаюсь к начальнику базы Сан-Исидро, а также к любимому племяннику Его Превосходительства. Ввиду серьезности ситуации избавляю вас от вступительных слов. В пылу крайней безответственности кто-то из нижестоящих офицеров, возможно, полковник Аббес Гарсиа, распорядился арестовать епископа Рейлли, силой увез его из колледжа святого Доминго. Тут передо мной – представители Соединенных Штатов, Великобритании и Ватикана. Если с епископом Рейлли, который является гражданином Соединенных Штатов, что-нибудь случится, страну может постигнуть катастрофа. Вплоть до высадки морской пехоты. Мне не надо объяснять вам, что это означало бы для нашей Родины. Именем Генералиссимуса, вашего дяди, призываю вас избежать беды исторического масштаба.
   Он подождал реакции генерала Вирхилио Гарсии Трухильо. Нервное дыхание в трубке выдавало растерянность.
   – Это не моя идея, доктор, – услышал он наконец бормотание. – Мне даже не доложили об этом.
   – Я это знаю, генерал Трухильо, – пришел ему на помощь Балагер. – Вы – разумный и ответственный офицер. И никогда бы не совершили подобного безумия. Монсеньор Рейлли находится в Сан-Исидро? Или его отвезли в Сороковую?
   Наступило долгое, колючее молчание. Он начал опасаться худшего.
   – Монсеньор Рейлли жив? – настаивал Балагер.
   – Он на территории базы Сан-Исидро, в двух километрах отсюда, доктор. Начальник тюрьмы Родригес Мендес не позволил убить его. Мне только что сообщили.
   Президент смягчил тон:
   – Прошу вас, пойдите туда лично и от моего имени, освободите монсеньора. Принесите ему извинения от имени правительства за совершенную ошибку. И сопроводите епископа до моего кабинета. Живым и здоровым. Это – дружеская просьба и одновременно приказ президента Республики. Полагаюсь на вас полностью.
   Трое визитеров смотрели на него озадаченно. Он поднялся из-за стола и пошел к ним. Проводил их до двери. Пожимая им руки, тихо, почти шепотом сказал:
   – Я не уверен, господа, что мне подчинятся. Но, сами видите, делаю все, что в моих силах, чтобы возобладал разум.
   – Что будет, сеньор президент? – спросил консул. – Трухилисты вас признают?
   – Многое будет зависеть от Соединенных Штатов, друг мой. Откровенно говоря, не знаю. А теперь извините меня, господа.
   Он вернулся в приемную, где находилось семейство Трухильо. Там появились новые лица. Полковник Аббес Гарсиа рассказывал, что один из убийц, содержащийся сейчас в Интернациональной клинике, выдал троих сообщников: отставного генерала Хуана Томаса Диаса, Антонио Имберта и Луиса Амиаму. Несомненно, есть еще и много других. Среди тех, кто растерянно слушал полковника, он обнаружил генерала Романа: потный, в промокшей рубашке цвета хаки, он сжимал обеими руками автомат. В глазах металось безумие животного, которое знает, что ему пришел конец. Ясно было, что у него ничего не получилось. Фальшивящим голоском толстый начальник СВОРы уверял, что, согласно показаниям бывшего военного Педро Ливио Седеньо, заговор не просочился в ряды вооруженных сил. Он слушал его и думал, что настал момент столкнуться с Аббесом Гарсией, который его ненавидит. Сам он его лишь презирал. В такие моменты, как этот, верх одерживали не идеи, а пистолеты. Он попросил Бога, в которого временами верил, чтобы он встал на его сторону.
   Полковник Аббес Гарсиа сделал первый выпад. Поскольку в результате покушения образовался вакуум, Балагер должен уйти, чтобы президентом стал кто-нибудь из семьи Трухильо. Петан со свойственной ему грубостью и несдержанностью подхватил:
   – Верно, пускай уходит.
   Он слушал и молчал, сложив руки на животе, будто смиренный священник. Когда же все взгляды устремились на него, он робко кивнул, словно извиняясь за то, что вынужден говорить. Скромно напомнил, что занимает президентский поста по решению Генералиссимуса. Он готов уйти тотчас же, если это послужит на благо Родины, разумеется. Но позволил бы себе напомнить, что, прежде чем нарушить конституционный порядок, следовало бы дождаться прибытия генерала Рамфиса. Можно ли устранять первенца Хозяина от решения столь важного вопроса? Высокочтимая Дама тотчас же поддержала его: она не одобрит решения, принятого в отсутствие ее старшего сына. Как сообщил Луис Хосе Леон Эстевес (Печито), Рамфис с Радамесом сейчас в Париже собираются зафрахтовать самолет компании «Эр Франс». Вопрос был отложен.