– Точно.
   Он засмеялся и обхватил ладонью ножку изящного хрустального бокала под шампанское.
   – Они как небо и земля. А ты – между ними. Что между небом и землей, малыш?
   – Не знаю – наверное, немножко и того и другого?
   – Будь, кем хочешь, главное – ты самое то, – улыбнулся он. – Все тринадцать лет. – Коннор поднял бокал-флейту и подмигнул с заговорщическим видом: – С годовщиной, малыш. За тебя.
   Я изобразила улыбку, мы чокнулись и ненадолго прервали беседу, чтобы выпить шампанское. Отчетливо ощущалось возникшее напряжение.
   – Теперь все будет по-другому, – сказала я, закусив нижнюю губу. – Особенно выходные. Чем мне заниматься по воскресеньям? Будет скучно и неинтересно. Не с кем валяться по утрам в постели и завтракать. А по будням? Я даже овсянку не смогу себе сварить.
   Овсянка. Скажете, я зациклилась на пустяках? Может быть. Только сейчас, когда до отъезда Коннора остались какие-то часы, любые мелочи стали приобретать гигантские масштабы. Что же до серьезных вещей – лучше и не говорить.
   Моя мама – француженка, и, более того, она презирает все, что не имеет отношения к ее славной родине. И как следствие – до Коннора я понятия не имела, что такое овсянка. На завтрак у нас были корзинка теплых круассанов или булочки с шоколадом. Именно на эти лакомства я возлагаю полную ответственность за свои формы. Во-первых, они изобилуют далеко не способствующим худобе сливочным маслом, хитро замаскированным под вкусненькие хрустящие крошки; а во-вторых, мягким тягучим шоколадом, хитро замаскированным под… э-э, мягкий тягучий шоколад. И что самое обидное – уже через полчаса после такого удовольствия снова хочется есть. Это, конечно, прекрасно, если ты – изящная миниатюрная француженка, которая теперь до самого ленча крошки в рот не возьмет, а в обед съест пару кусочков французского батона, выпьет бокальчик красного вина и несколько чашечек эспрессо – тем ее трапеза и ограничится. Я же, не успев добраться до школы, совершала налет на пирожный отдел местной кулинарии и на первой же перемене объедалась деликатесами в кондитерской, пытаясь наверстать упущенное за завтраком. На мое счастье, Коннор потом разъяснил всю важность плотного завтрака для плодотворного начала дня – чтобы завестись и вперед с ветерком. Что ж, бедра мои меньше не стали, зато хотя бы приобрели несколько более крепкий вид.
   – Попробуй готовые завтраки, малыш, – улыбнулся Коннор, забавно морща нос. – Это почти то же самое, только не по-шотландски, а по-идиотски.
   – Ага. – Я шмыгнула носом и улыбнулась. – А кто же будет меня согревать?
   – Да, кстати. – Коннор откашлялся и смахнул капельки пота с верхней губы (у меня как раз мелькнула мысль: что за новости? – он никогда раньше не потел). – Ну, сейчас ты у меня запылаешь.
   – Коннор! – вскрикнула я; пузырьки шампанского заплясали в голове. – Ну не здесь же: это шикарный ресторан. – Я торопливо огляделась, не слишком обращая внимание на неприязненные выражения лиц у пары по соседству. – Или ты хочешь заскочить на минутку в сортир и по быстренькому…
   – Энджел, я не об этом, – шепнул тот, зардевшись.
   Затем повернулся к своей куртке, которую зачем-то упорно стремился повесить на спинку стула, когда мы только пришли, и из-за этого чуть не подрался с метрдотелем, когда тот настойчиво пытался умыкнуть ее в раздевалку. Высунув кончик языка и прикусив его от усердия зубами, Коннор начал шарить по карманам.
   – Что ты ищешь? Обойдемся без презерватива.
   Наконец, долгие поиски завершились победой, Коннор обнаружил свою находку, повернулся ко мне и снова отер с губы блестящие капельки влаги.
   – Вот что я имел в виду, – хрипло проговорил он и, взглянув на меня в упор, потянулся к моей руке.
   Вытащил из-под стола крохотный серебристый футляр и, не в силах унять дрожь в руке, протянул подарок.
   Мой взгляд нервозно скакнул к предмету на его ладони, и глаза округлились: невероятно! Меня чуть не стошнило.
   Зато, похоже, Коннору стало по-настоящему дурно: промямлив «Ты выйдешь за меня замуж?» и тем самым лишив меня дара речи, он уронил подарок на стол, сиганул с места, как заяц с подпаленным хвостом, и бросился через весь зал к мужским туалетам. Это случилось почти полчаса назад, и с тех пор я его не видела.
   Тянусь к бутылке с шампанским, и она звякает о серебряное ведерко. Виновато улыбаюсь паре за соседним столиком, которой, похоже, гораздо интереснее мои затруднения, чем собственная беседа. «Неудивительно, – думаю я, ерзая под их презрительными взглядами. – Мужик сильно смахивает на какую-то важную шишку с начисто отшибленными личными интересами, а его спутница на глазах умяла четыре блюда, даже глазом не моргнув, будто пакетик орешков сгрызла». Думаю, ей требуется дополнительная подпитка, чтобы носить на себе все эти бриллианты.
   Бриллианты. Черт побери, не напоминайте мне о бриллиантах. Высоко задрав нос в направлении мистера и миссис Богачей (перед глазами уже все начинает расплываться), я выливаю остатки из пузатой бутылки в свой бокал. Бодро поднимаю его, задерживаю дыхание и опрокидываю внутрь, точно стопку текилы. Слишком вкусно для алкогольного напитка; прохладная жидкость с дорогой кислецой, и пузырьков почти не чувствуешь. Видимо, правда: в хорошем шампанском пузырьки крупнее, чем в газированном вине. Это Коннор меня просветил, пытаясь отучить от ароматизированной шипучки за три фунта, к которой мы с Мег одно время пристрастились, подражая нашей изысканной Кери, не признающей ничего, кроме настоящего игристого вина.
   Кстати, о Мег с Кери: а ведь неплохая мыслишка. Во времена потрясений и сомнений лучшее средство – звонок подруге. Порывшись в сумочке – там действительно надо рыться, чтобы что-то найти (мне так и не удалось освоить очаровательные сумочки с почтовую марку, которые носят под мышкой), – достаю мобильный телефон. Надо поделиться с кем-нибудь новостями, чтобы проверить чужую реакцию. Может, тогда что-нибудь прояснится.
   Пять автоответчиков и забегаловка в Уддингстоне (ошиблась номером), и все напрасно. Почему в наш век повсеместного доступа никто не берет трубку, когда это действительно необходимо? Оставляю довольно сбивчивое сообщение на домашнем номере и на мобильнике Мег, лишь потом вспомнив, что сегодня у нее свидание с новым тридцатидвухлетним «мальчиком»-итальянцем – это, наверное, самый старый «мальчик» в Глазго, которого подруга выбирала с особой тщательностью. На часах уже десять тридцать, так что на сей момент, по моим подсчетам, она либо пытается затащить его в свою квартиру и уговорить въехать по-хорошему, либо допрашивает, сколько он хочет детей и когда состоится встреча с его семьей. Оставляю несколько бессвязных ругательств в адрес инкрустированного драгоценными камнями дизайнерского мобильника Кери и ее домашнего цифрового телефона. Разумеется, отловить нашу красавицу под вечер удается крайне редко – и немудрено: недостатка в кавалерах она не испытывает. Так что сейчас подруженька либо валяется рядом с бесчувственным телом какого-нибудь очередного трофея, либо выдворяет его пинками за то, что напоил, накормил и признался в вечной любви. Я даже позвонила матушке во Францию в надежде получить совет, хотя заранее знала, что ее дома все равно не окажется. С тех пор как Дельфина ушла от отца и вернулась в Бордо, она ведет гораздо более насыщенную жизнь, чем я (об отце вообще молчу). Думаю, недостатка в мужской ласке она тоже не испытывает. Ух ты, надо же, какие мысли в голову приходят – пора мозги проветрить.
   – Все в порядке, мадам? – спрашивает официант, беззвучно материализовавшись под рукой с только что откупоренной бутылочкой «Моэт».
   – Да, спасибо, – с кроткой улыбкой лепечу я, подавляя икоту.
   – Если вам что-нибудь понадобится, я всегда к вашим услугам. – Его лицо озаряет приятная улыбка, за которую явно полагаются сногсшибательные чаевые в дополнение к вымогательскому счету.
   Затравленно опустив голову, подливаю себе еще шампанского: высокомерная дамочка за соседним столиком о чем-то недовольно перешептывается с муженьком, завершая тираду возмущенным цыканьем. Никогда бы не поверила, что человеческому существу под силу издать такое громкое цыканье. Ну где же, черт возьми, Коннор? Он у меня за все ответит: целый вечер я в таком трясуне провела, что скоро трещать начну, как маракасы Глории Эстефан. [17]
   Вы имеете все основания не разделять моей тревоги – подумаешь, человек, с которым идешь по жизни вот уже тринадцать лет, предложил руку и сердце. Так-то оно так, да только – помимо того, конечно, что я и мыслей не держала о замужестве, – мне казалось, что все и без этого в полном порядке. Нам хорошо, весело и вообще здорово в обществе друг друга; к тому же не приходится нести на плечах груз обязательств – будто мы привязаны друг к другу до конца жизни (хотя в принципе такая связь и подразумевалась). Наверное, так рассуждают эгоистичные, инфантильные девицы, но меня предстоящий отъезд моего ненаглядного страшит сверх меры: менее чем через полдня я останусь одна на целых полгода. И еще в моих опасениях главенствующую роль играет развод родителей, мамы с папой, от которого я до сих пор не оправилась.
   Конечно, я никогда не считала их идеальной парой. Мой отец – очень замкнутый и молчаливый человек, при этом всегда любивший заложить за воротник. После пары рюмочек он буквально преображается: шумит, впадает в ребячество и причиняет окружающим массу беспокойства. Матушка до поры до времени мирилась с его припадками пьяного буйства: по иронии судьбы она родилась и выросла в семье винодела, но так и не сумела принять английскую традицию хлопать одну за другой, пока под столом не окажешься. Справедливости ради надо уточнить, что папу отличает изысканность во вкусах: он страшно разборчив и никогда не станет напиваться дешевой водкой в темной оберточной бумаге или выцеживать упаковку пива за раз. Стив Найтс – настоящий ценитель вин и спиртных напитков и гордится способностью испробовать весь ассортимент винной секции местного супермаркета за неделю. К тому же папочка питает слабость к виски (крайне неразумно с его стороны было устраиваться на фабрику по производству сего традиционного напитка) и отборным карибским сортам темного рома. Он считает себя обладателем утонченного вкуса, а свое пагубное пристрастие – хобби сродни бадминтону или кулинарии. Для нас же он – алкоголик с зачатками вкуса. А я напротив: знаю меру, дабы печальный папенькин опыт не помешал мне веселиться. Кстати, пора брать себя в руки: здешнее шампанское на редкость вкусно.
   Пьяный ли, трезвый, папа не умеет настоять на своем мнении в сложной ситуации; главным образом поэтому родительский брак был обречен. Моя мать – уверенный в себе человек, способный с легкостью добиться своего в любой ситуации – ведь она всегда права. Дельфине нравится быть в центре внимания. Она привыкла без обиняков высказывать людям, что о них думает, не боясь кого-нибудь ранить или задеть чье-нибудь самолюбие. Англичане славятся своей робостью, и ее прямолинейность несколько освежает, хотя порой и граничит с откровенной грубостью. Отец боготворил ее, но не умел этого демонстрировать, и его сдержанность ошибочно принималась за отсутствие чувств. Он готов был ради жены на все, однако не сделал самого главного: не выслушал, что ее гнетет, и не понял, что тоска по родине иссушает ее сердце. И вот в один прекрасный день мама решила вздохнуть свободно и ушла. Это случилось два года назад. Родители развелись, она вернулась в Бордо, и с тех пор мои предки разговаривали лишь однажды.
   Добавьте ко всему сказанному, что родители моего отца на дух друг друга не переносили, а отец матери дефилировал с любовницами перед носом моей бордоской бабушки, горделиво хвастаясь своими трофеями, и вы поймете, отчего слово «брак» я понимаю иносказательно: хорошее дело «браком» не назовут.
   И вот тут-то всплывает следующее «но»: мистер и миссис Маклин. Фи, звучит старомодно: этакая пара пожилых провинциалов. По субботам они вместе стригут газон, по воскресеньям устраивают барбекю на свежем воздухе и готовят исключительно по рецептам кулинарного шоу Нигеллы Лоусон. Я совсем не против вкусной здоровой пищи Нигеллы. Смысл в другом: последние двадцать девять лет меня звали только Энджел Найтс, и вдруг я должна буду откликаться на «миссис Маклин»? Конечно, можно пойти современным путем и оставить свою фамилию, но в таком случае все равно не миновать сложностей: дети пойдут в школу, и выяснится, что у папы с мамой разные фамилии… Бог ты мой, вы только послушайте: не прошло и часа, как мне сделали предложение, а я рассуждаю, как мамуля со стажем. Пожалуй, не помешает поостыть: наполняю бокал и подаю в горло живительный залп леденящих пузырьков. Сижу и сама себя накручиваю – страхи растут как снежный ком.
   Вот такая передо мной стоит дилемма. Может быть, первое волнение присуще всем, и я не хуже других, тоже создана для брака и только зря дергаюсь? Или лучше переждать чуток, посмотреть, что получится из его отъезда, и тогда уже решать? А вдруг, если я сейчас откажу ему, не кинется ли он в расстроенных чувствах искать утешения там, где ему без раздумий скажут «да»? А если Коннор сделал мне предложение специально, чтобы я, как послушная девочка, дожидалась его дома, а он тем временем безо всяких опасений мог развлекаться и пожинать золотистые плоды жаркого побережья? Хотя не исключено, что он от меня действительно без ума и подарил бы это разнесчастное кольцо, даже если бы и не планировал отчалить в скором времени к чужим берегам, верно? Вот и крутятся в голове все эти вопросы – подумать только, а ведь еще пару часов назад я была искренне уверена, что самый трудный выбор, какой мне придется сегодня сделать, будет между пирогом и пудингом.
   Держась за край стола, я склоняюсь набок, чтобы лучше видеть дверь в туалет, – впервые в жизни меня не усадили в непосредственной близости от уборной, где беспрестанно будут хлопать дверью, а я буду вдыхать бесподобные туалетные запахи. Я чуть не разразилась рукоплесканиями от радости, когда в дверях появился мой Коннор. На лице его застыло болезненное выражение, на брюках – довольно недвусмысленное пятно. Итак, из окна он не выбросился, а даже если и случилось нечто подобное, то все равно вернулся целехонек. Вот он медленно приближается ко мне – Коннор довольно высок, целых шесть футов, но сейчас выглядит каким-то маленьким и несчастным; никогда еще не видела его таким. Неужели мужчинам так тяжело дается предложение руки и сердца? Он даже вздрагивает при каждом шорохе. Улыбаюсь: «Как же сильно я тебя люблю»; он все ближе, а сердце так и колотится – вот-вот выпрыгнет из груди.
   – Что я ему скажу? – шепотом советуюсь сама с собой, дважды икая через каждое слово.
   – Малыш, прости, что задержался, – еле слышно извиняется Коннор, а лицо – краснее распластанного на тарелке омара.
   Трясущейся рукой подношу ко рту фужер и пью, наверное, половину шампанского расплескав на скатерть. Выпрямляюсь в кресле, расправив плечи и стараясь казаться трезвой. И хотя попытка моя с треском проваливается, лица не теряю, улыбаясь Коннору все с той же теплотой.
   – Э-э, гм… У меня там проблемка возникла – пустяки, – продолжает он; его лицо временами выплывает из фокуса. – После расскажу. Итак…
   Все, конец. Целый час психовала, со страхом ожидая этой минуты.
   – Что итак? – невнятно говорю я и провожу языком по зубам, проверяя, не осталось ли на них частичек еды.
   – Гм, ты уже, кхе. – Коннор откашливается, нервозно усаживаясь за стол. – Ты уже что-нибудь надумала? Ну… о том, о чем я тебя спрашивал.
   – Надумала. – Надув губы, придвигаюсь ближе к столу, готовясь поведать о своем решении.
   – И как?
   – Значит так. – Я икаю, почти завалившись на стол. – Я думаю… Ох… Кажется, меня сейчас вырвет.
   Крепко зажмуриваю глаза: в голове вдруг все закрутилось, завертелось, и я поняла, что соскальзываю под стол. Как куча тряпья. Опускаюсь на шикарный ковер с длинным кудрявым ворсом, как шерсть у пуделя. Закрываю глаза и вздрагиваю, когда какой-то жесткий предмет падает со стола и ударяет меня по виску – блестящий серебряный футляр со сверкающим кольцом.

Глава 5
ОСТАТЬСЯ ОДНОЙ [18]

   Проснулась и поняла, что Коннор гладит меня по лицу. Хотела открыть глаза – не могу век разлепить: вчера три слоя туши намазала перед рестораном. Лягнула себя за то, что так напилась и забыла снять косметику перед тем, как заваливаться в постель. По крайней мере, хотела лягнуть – да не вышло: ноги не подчинялись.
   – На, выпей кофе, взбодрись, – нежно шепчет Коннор.
   Он ставит чашку на ночной столик, и звук болью отдается в голове – да что там говорить: одеяло и то шуршит с таким грохотом, будто вовсе не из перьев и пуха сделано, а непонятно из чего.
   – Ох, – тяжко вздыхаю, отчаянно протирая глаза, чтобы узреть дневной свет.
   Однако дневного света нет и в помине, и меня на миг пронзает ужасная догадка: ослепла! Ах нет, слава Богу, просто еще не рассвело. Разбудил меня посреди ночи.
   – Коннор, – бормочу я, стараясь обрести власть над собственным языком, – еще ночь, спать надо. Ложись. Ш-ш-ш.
   Прячусь под одеяло с невинным намерением свернуться калачиком и заснуть, как вдруг кто-то резко его с меня стягивает.
   – Нет, только не засыпай – нам надо поговорить.
   – Потом, Кон, до смерти спать охота.
   – Нет!
   Даже в совершенно разобранном состоянии мне удается уловить настойчивость в голосе Коннора. Превозмогая сон, сажусь на постели и пытаюсь сосредоточиться – голова кругом идет.
   – Слушай, Коннор, у меня башка раскалывается, я перепила, и мне, честно, не до тебя. Не знаю, почему тебе так приспичило будить меня посреди ночи, но если… – Тут я вижу в тусклом свете ночника, что на нем пальто: – В чем дело? Куда ты собрался?
   Он подходит и присаживается на краешек кровати.
   – Мне пора ехать. – Вяло улыбается. – Ты забыла? В Америку, – напоминает он, опуская ладонь на мою руку.
   – Господи, уже?! – Меня точно сковородой огрели – так я ошарашена.
   – Ну все, малыш, – вздыхает мой ненаглядный, нежно гладя меня по руке. – Такси ждет на улице, я и так припозднился. Все, пора.
   – Нет! Ох, Коннор…
   Я бросаюсь к нему и цепляюсь за пальто, стремясь прижать Коннора к себе. Он меня обнимает, и я еще раз вдыхаю такой родной, такой знакомый запах. Как страшно! Моя любовь уезжает на целых шесть месяцев, а у нас нет и шестидесяти секунд, чтобы поворковать на прощание. Как обидно: я всю неделю готовилась к его отъезду, то так и не успела сказать самого главного.
   – Правда, я не смогу уехать, пока ты не ответишь мне на один вопрос, – наконец говорит Коннор, отстраняясь и вытирая с моего лица слезу.
   – Да? Что ты хочешь узнать? Я все скажу.
   Плотно сжав губы, он стискивает мой локоть. Пристально вглядывается в мое лицо. Я смотрю в его глаза, синие, лучистые, не то, что мои, – представляю, какой у них вид: красные и опухли после вчерашнего. У меня от напряжения даже голова загудела.
   – Вчера вечером, – начинает он и вздрагивает, когда на улице раздается гудок. – Черт, подожди, хорошо?
   Стараясь сохранять самообладание, кидаю отчаянный взгляд на окно: взревел мотор такси, в котором мой мужчина умчится от меня почти навеки.
   – Вчера мы были в ресторане, – снова начинает он.
   – Коннор, мне очень жаль, что я так напилась, прости меня, пожалуйста. К сожалению, ты так долго пропадал в этом дурацком туалете, что…
   – Мне очень стыдно, извини. Я все объяснил тебе, если помнишь, – застенчиво отвечает он.
   Господи, как я могла про такое забыть?
   – Да-да, просто мне было так неловко одной. Я подумала, что от дорогого шампанского, наверное, не пьянеют и один бокальчик не повредит. Откуда мне было знать, что потом такое кошмарное похмелье.
   – Возможно, ты самую малость перебрала, Ангелок, но это не важно, дело прошлое.
   Снова прогнусавил гудок – на этот раз громче и нетерпеливее. Уже послышались голоса возмущенных соседей.
   – Послушай, я не двинусь отсюда, пока ты не скажешь мне, каково твое решение. Да или нет?
   Облизываю пересохшие губы и выжидающе смотрю на Коннора. И тут в мозгу, наконец, возникает: «Господи, предложение! Совсем вылетело из головы».
   – О-о… – Дыхание так и сперло, я продолжаю дрожащим голосом: – А, это. Я, э-э, тьфу ты…
   – Да, я знаю, сейчас не самый удачный момент – мне пора бежать, да и ты… Только мне надо знать сейчас – больше возможности не представится.
   Таксист отчаянно жмет на гудок, видимо, вложив в этот сигнал остатки терпения; за окном снова взвизгивает соседка, и к ней присоединяются еще несколько недовольных голосов. Коннор заглядывает мне в глаза, ожидая ответа. Он так напряжен, словно не на кровати сидит, а стоит в стартовых колодках на изготовку, чтобы вот-вот сорваться с места и бежать спринт. Это слишком; голова раскалывается – нельзя же так торопить человека. Мне нужно подумать, свыкнуться с мыслью, что Коннор исчезнет из моей жизни на полгода. Через пару минут я уже буду одинокой девушкой, чей парень умчался далеко и надолго, а такого со мной еще никогда не случалось. Что, если у меня не хватит терпения?
   «Не спеши, – слышу я голос разума. – Такие вещи не решаются в одночасье. Если любит, поймет».
   «Соглашайся. Ты только посмотри на него: представляешь, как он будет разочарован?» – подсказывает сердце.
   – Энджел Найтс, – говорит Коннор, глядя мне прямо в глаза, – ты согласна выйти за меня замуж?
   «Хорошо, я согласна подумать, – проговариваю я мысленно, открывая рот, чтобы произнести эти слова. – Хорошо, я согласна подумать».
   – Коннор, – начинаю я, откашливаясь (в горло будто цемента налили). – Создание семьи – серьезный шаг, особенно если учесть, что ты уезжаешь. Но я согласна…
   – Да! – взвизгивает Коннор и, вскочив с кровати, начинает нарезать круги по спальне. – О Боже, да!
   Я так и опешила, а он подскакивает к окну, распахивает его и во всю глотку орет:
   – Она согласна! Слушайте все: она согласна!
   Темноту улицы прорезает заспанный голос:
   – И кому какое дело?
   – Эй, ты едешь или нет?! – кричит таксист.
   Коннор подбегает ко мне, подхватывает на руки и кружится, осыпая поцелуями шею.
   – Я знал, я был уверен, Энджел ты мой! – Он так и светится от счастья. – Я тебя обожаю! Мне будет тебя страшно не хватать. Как только доберусь – позвоню, и мы все обсудим. Теперь ты будешь ждать меня; я уезжаю с легким сердцем!
   Так и дошли до двери, целуясь и не разнимая объятий; я не сказала ни слова – разве что старалась изобразить подобие радости под стать его чувствам; все смешалось в водовороте объятий, слез, хватания чемоданов, выскакивания из двери, возвращения за паспортом, объятий и снова прыжка за дверь. Наконец, я за ним закрываю, устало тащусь к окну и провожаю взглядом такси, которое скоро исчезает во мраке ночи, увозя моего парня. Опускаю окно, прислоняюсь лбом к стеклу и вздыхаю:
   – Уф, что же я натворила.
 
   – С добрым утром, юная дева, наша дорогая невестушка. Пора примерять фату и свадебное платье.
   В испуге открываю глаза и обнаруживаю, что спала на животе и во рту ни капли влаги, будто всю ночь сосала шариковый дезодорант.
   – Ну что еще? Зачем? – хрипло выдыхаю я, в первый миг пробуждения надеясь, что предыдущий раз мне приснился и то, что я приняла предложение Коннора за несколько секунд до того, как он выскочил из двери и прыгнул в стоящее под парами такси, – плод моего воображения.
   И в это время замечаю, что склонившееся надо мной лицо принадлежит не моему возлюбленному, а Мег. Она чем-то сильно воодушевлена и готова взорваться от радости, осыпавшись мелкими хлопьями прямо на мой ковер.
   – Зачем? Зачем? – вопит толстушка, сдергивая с меня одеяло. – Потому что ты замуж выходишь, моя дорогая, времени в обрез! Нужно подыскать платье, туфли, вуали и цветы, у-у-ух! И подружек невесты! Пожалуйста, пусть я буду подружкой! Я, конечно, напрашиваюсь, но знай, из меня получится классная подружка, вот увидишь. Только можно мы с этой тощей папуаской Кери будем в совершенно разных платьях, а? Отлично. – Она хлопает в ладоши перед моим ошеломленным лицом. – С нарядами разобрались. Давай, сестрица, поднимайся. Скорее, скорее, я с ума сойду от волнения!
   Так, лежа на животе, смотрю на Мег и вдруг чувствую – сейчас стошнит.
   – Я пока не могу выходить замуж, – скулю я. – И согласилась я всего пять минут назад. – С превеликими муками пытаюсь занять вертикальное положение и хватаюсь руками за голову. – Нет, пожалуйста, только не сейчас. Не заставляй меня выходить замуж сегодня. Мне это не по силам, я не выдержу. И не готова – надо мыслями созреть.
   Мег, склонив набок голову, смотрит в мое заплаканное лицо – и вдруг, задрав кверху нос, заходится оглушительным смехом. Надув губы, жду, когда же веселье поутихнет.
   – Ах ты, глупышка. Совсем сбрендила. – Она так и лопается от смеха. – До свадьбы еще далеко. Он и предложение-то сделал тебе только вчера, за один день тут не подготовишься. Ух ты, вот здорово будет: Энджел – нареченная невеста. – Мег опять разражается диким хохотом и торопливо цокает каблучками, направляясь на кухню.
   – Ох. Да, кстати, – вывалившись из кровати, обшариваю пол в поисках моего любимого серого трико. – А как ты узнала? Коннор предупредил?
   – Не-а, – кричит из соседней комнаты Мег, – ты сама звонила из ресторана! Не помнишь, глупыш? Вчера вечером. У тебя голос такой был на автоответчике, будто ты не в себе, я даже не поняла, то ли это из-за предложения, – последнее слово она выкрикивает на таких децибелах, какие способны услышать лишь собаки, – то ли перебрала с «бодрящим сочком».