Министры, таким образом, все еще были в нерешительности: они «взобрались на ограду, но приготовились соскочить с нее назад» немедленно, как к тому представится надлежащий случай. К несчастью для интересов мира, ослепленный своей силой Бонапарт продолжал необдуманно возбуждать страсти, который потом не был уже в силах погасить. 30 января 1803 года был опубликован в «Монитере» знаменитый отчет, полковника Себастиани о его командировке в Левант. Себастиани был послан в предшествовавшем сентябре на фрегат для посещения Триполи, Египта, Сирии и Ионических островов, с целью ознакомления с политическим и военным состоянием этих стран. Его отчет был приторным по обилию лести повествованием о том почете, которым пользуется будто бы Первый консул со стороны восточных народов. Но после чрезвычайно подробного описания, не имевшего никакого отношения к делу военных приготовлений, отчет заключался неожиданным выводом, что «шеститысячное французское войско было бы достаточно для завоевания Египта»; Ионические острова, по данным отчета, были будто бы также готовы объявить себя на стороне Франции при первом удобном случае. Наконец, генерал Стюарт, командовавший британскими войсками в Александрии, был обвинен в посягательстве на жизнь Себастиани посылкой паше копии общей инструкции, изданной Бонапартом в бытность его в Египте.
 
   Ожесточение, которое должен был возбудить в Великобритании такой документ, было настолько очевидным, что его обнародование было приписано намеренному желанию вызвать морскую войну, под предлогом которой Первый консул мог бы без явного унижения отказаться от предприятия против Гаити. После первого и большого успеха французских войск в этой колонии в их рядах распространилась ужасная эпидемия желтой лихорадки. Воспользовавшись этим обстоятельством, негры опять восстали во всех областях и нанесли поражение ослабленным отрядам своих противников. 8 января «Монитер» возвестил о смерти Леклерка, главнокомандующего экспедицией, сопровождая это известие отчетами об опустошениях, произведенных эпидемией. Франции приходилось с грустью сознаться в очевидном факте, что нельзя было отвоевать колонию и вообще как-либо пользоваться ею, не пожертвовав таким числом людей, каким страна не располагала. [116]Сама лихорадка была еще более достаточным извинением, чем британский военный флот, для отказа от попытки без унижения воинской чести. Проникнуть в истинные побуждения человека, столь коварного и беззастенчивого, каким был Бонапарт, представляется безнадежным. Нельзя также полагаться на сообщения его братьев, Люсьена и Жозефа, которые были единственными авторитетами в истолковании цели упомянутого обнародования отчета Себастиани. Нет причины искать другого основания к этому, кроме той же самой необузданной надменности, какая проявилась в его инструкциях на имя Отто 23 октября, и успеха, какого он на основании своего прежнего опыта научился ожидать от хвастливого выражения самонадеянности. Секретная посылка в Пруссию его конфиденциального помощника Дюрока, шесть недель спустя, ясно показывает, что результат обескуражил его и что он не желал войны, по крайней мере тогда. [117]Дюроку было приказано представиться королю Пруссии лично и сказать, что если война разгорится, то французские войска займут Ганновер. Опасением со стороны этой державы Бонапарт хотел воспользоваться как рычагом для того, чтобы побудить ее содействовать его усилиям заставить Великобританию очистить Мальту. [118]
 
   Бонапарт в действительности был менее заинтересован Западом, чем Востоком, многочисленное население, интересная история и баснословные богатства которого поражали его воображение значительно более чем ненаселенные пустыни Америки. Доступ к Востоку, как и к Западу, был возможен только водой и, таким образом, контролировался державой, которая владела морем. Но путь через Левант был короче, и поэтому на нем было легче избежать столкновения с неприятелем. Мальта, Таранто, Ионические острова, Морея были воротами на Восток. Овладение последними тремя станциями – в сущности более континентальными, чем морскими, – в его глазах не представляло затруднения; только одна первая могла быть завоевана и удержана надежно лишь морской силой. Поэтому Бонапарт и старался как можно скорее изгнать оттуда британцев. 27 января Талейран, «с большою торжественностью и по спешному приказанию Первого консула, потребовал, чтобы лорд Уитворт сообщил ему, «в чем состояли намерения его величества относительно эвакуации Мальты». На это лордом Уитвортом не было дано иного ответа, кроме обещания сообщить запрос своему правительству. 30-го числа был опубликован отчет Себастиани, плохо замаскированные угрозы которого британским интересам на Востоке могли, быть может, побудить слабое правительство постараться умилостивить Первого консула уступками.
 
   Расчет на это, если только он в самом деле был, не удался. Британское министерство возразило, что король, вопреки своему справедливому требованию о вознаграждении, отозвал бы свои силы с Мальты, если бы касавшиеся ее статьи договора были исполнены; но после отчета Себастиани он не сделает этого до тех пор, пока не будет дано существенное обеспечение в том, что французское правительство откажется от целей, разоблаченных упомянутым отчетом. С этого времени письма и личные переговоры быстро следовали друг за другом, и британское министерство постепенно делалось все тверже и тверже в своих требованиях относительно Мальты. 20 февраля Бонапарт бросил новый вызов британскому народу, глубоко взволновавший последний, хотя британское министерство не обратило на это никакого внимания. В своем послании в Законодательное собрание он объявил свою уверенность в континентальном мире, но относительно Великобритании сказал: «Две партии борются там за преобладание. Одна настояла на мире и желает сохранить его; другая поклялась в неумолимой ненависти к Франции… Но каков бы ни был успех интриги в Лондоне, она не втянет других держав в новые союзы, а между тем наше правительство может сказать со справедливой гордостью: одна Англия не в силах теперь состязаться с Францией».
 
   8 марта британское правительство сообщило парламенту, что вследствие военных приготовлений, идущих в портах Франции и Голландии, король признал целесообразным принятие добавочных мер предосторожности для обеспечения своих владений. Впрочем, эти приготовления не были таковы по размерам, чтобы свидетельствовать о предполагавшихся действиях Франции. Критики министерства основывали свои опасения на происходившем у мыса Доброй Надежды. Этот мыс был уже сдан голландским властям, когда туда дошли контр-приказания, отменявшие сдачу и британский судовой командир искусно овладел укреплениями вновь. Весть об этом достигла Лондона в начале марта, и британский народ считал предполагавшиеся вооружения предосторожностью на случай действий, к которым мог приступить Бонапарт, узнав об этом.
 
   С этого времени Великобритания, скорее чем Франция, действовала вызывающе. Не получив никакого объяснения на заявленные претензии, британское правительство предложило лорду Уитворту сообщить французскому правительству, что если оно будет продолжать уклоняться от переговоров о вознаграждении, которое обязано дать Англии за свои захваты на континенте, и об удовлетворении за оскорбление, нанесенное отчетом Себастиани, но все-таки будет требовать эвакуации Мальты, то дружественные отношения между двумя державами не могут продолжаться долее, и что он, Уитворт, вынужден будет оставить Париж по истечении определенного срока. В случае же, если бы французское правительство пожелало продолжать переговоры, Уитворту рекомендовалось потребовать от него уступки Мальты в вечное владение Великобритании и эвакуации Голландии и Швейцарии от французских войск; взамен этого Великобритания предлагала утвердить Эльбу за Францией и признать королевство Этрурию. Если бы было дано удовлетворение королю Сардинии отведением ему соответствующих владений в Италии, то Великобритания признала бы затем Итальянскую и Лигурийскую республики. Первый консул возразил, что готов скорее увидеть британцев на высотах Монмартра, чем обладателями Мальты. Несмотря на усилия Бонапарта уладить дело какими-либо компромиссами, британское министерство продолжало настаивать на занятии острова своими войсками по крайней мере на десять лет, и в конце концов его посланник потребовал свои паспорта и оставил Париж 12 мая. 16-го числа Великобритания объявила Франции войну. На следующий день адмирал Корнуолис отплыл из Плимута с десятью линейными кораблями и два дня спустя появился под Брестом, возобновив наблюдение за портом. В полдень 18-го числа Нельсон поднял флаг на корабле «Виктори» в Портсмуте, а 20-го отплыл в Средиземное море для принятия там главного начальства над морскими силами.
 
   Таким образом опять, после короткого перерыва, началась борьба между Великобританией и Францией – борьба, которой суждено было, в течение двенадцатилетнего пожара своего, втянуть в вихрь огня последовательно все державы Европы – от Португалии до России, от Турции до Швеции. На суше государство за государством склонялось перед великим солдатом, который управлял армиями Франции и вспомогательными легионами подчиненных стран, становившимися под его знамена. Победа за победой украшала его знамена; город за городом и провинция за провинцией входили в область его господства; побежденные один за другим вынуждались к миру… Но один только враг оставался всегда стойким, непокорным, презиравшим усилия сломить его: на океане не было ни мира ни перемирия, до того дня, когда великий солдат пал сам перед полчищами врагов.
 
   Дебаты в палате общин обнаружили в среде ее членов согласие, беспримерное в предшествовавшую войну. Разногласия во мнениях, конечно, были. Некоторые, очень, впрочем, немногие, думали, что враждебные действия даже и в то время еще можно было бы предотвратить, тогда как другие горячо и с упреком доказывали, что если бы первоначальным захватам Бонапарта было оказано своевременное сопротивление, то нация была бы спасена, если не от войны, то, по крайней мере, от унижения. Но если обе партии осуждали администрацию, одна – за поспешность и опрометчивость, а другая – за медлительность и малодушную уступчивость, то обе соглашались, что повод к войне был действительно дан. Как обыкновенно, возражение оппозиции приняло форму поправки к адресу, который, хотя и тщательно избегая выражения всякого одобрения министерству, все-таки «уверял его величество в нашей твердой решимости содействовать его величеству в обращении всех средств Соединенного королевства на энергичное ведение войны, в которую мы вовлечены». Оратор Грей – один из самых горячих противников предшествовавшей войны – постарался обратить внимание на то, что, хотя он и возражал против некоторых пунктов последних переговоров, он все-таки признавал необходимость оказать сопротивление духу захватов, обнаруженному Францией. Даже для этого весьма умеренного неодобрения министерства в этом серьезном кризисе насчиталось только 67 голосов против 398. Взвесив причины разномыслия, как они были высказаны различными ораторами, несомненно, приходится признать неосновательность уверений некоторых, что Великобритания боялась выйти на поединок с Францией. Торжественное решение не было принято опрометчиво или поспешно. Выставлялись на вид и обсуждались непомерное влияние Бонапарта, невозможность расчета на союзников, тяжесть предстоявшего бремени. Питт, который говорил тогда в первый раз после многих месяцев, хотя и вполне поддерживал решимость начать войну, но все-таки, в свойственных ему блестящих оборотах речи, предупреждал членов палаты о крайней трудности предстоявшей борьбы. «Говоря об их обещаниях, он высказывал полную уверенность, что и все джентльмены глубоко проникнуты таким же, как и он, сознанием огромного значения состязания, которое готовятся теперь начать, и что они считают эти обещания не формальными словами, вызванными пустой церемонией и обычаем, но торжественной и обдуманной клятвой от имени своего и нации, которую они представляли, зная и чувствуя в полной мере истинные трудности и опасности своего положения, и приготовившись встретить эти трудности и опасности с напряжением сил и какими угодно жертвами, которые потребуются беспримерными обстоятельствами этого времени для общественной безопасности… Предстоящие нам усилия не могут измеряться тем масштабом, какой был достаточен в былые времена, и даже не могут ограничиваться пределами тех, хотя и больших и до тех пор беспримерных усилий, какие пришлось развить в течение последней войны».
 
   В этой же самой речи Питт верно и ясно указал на два способа, которыми Франция могла пытаться покорить Великобританию. «Если они предаются какой-нибудь надежде на успех в предстоящей борьбе, то строят ее главным образом на предположении, что могут или сломить мужество и поколебать решимость страны, держа нас в постоянном опасении десанта на наши берега, или истощить наши средства и подорвать наш кредит последствиями разорительной и продолжительной борьбы». Бонапарт прибегнул к обоим способам в масштабе, пропорциональном его великому гению и его мощным ресурсам. Сейчас же были начаты приготовления для вторжения в Англию, столь обширные и столь законченные, что показывают не пустую только угрозу, а и твердо поставленную цель. В то же время он принял миры к закрытию для Великобритании доступа на континентальные рынки, так же как и к затруднению ее торговли обычными операциями морской войны. Трафальгар отметил момент, когда всякая мысль о вторжении была оставлена и заменена обширными комбинациями Континентальной системы, которая составляла сама по себе лишь расширение ранее принятых мер к изгнанию Великобритании с мировых рынков. Это огромное здание, рассчитанное на уничтожение ресурсов и подрыв кредита Великобритании и поддерживавшееся не прочной связью частей его, а ловким балансированием всегда бдительной политики, пересилило искусство и мощь самого строителя и раздавило его в своем "падении.

Глава XV. Тральфальгарская кампания до объявления войны Испанией – Приготовления к вторжению в Англию – Великая флотилия – Сухопутные и морские комбинации Наполеона и морская стратегия британцев – Причины Испанской войны

   Хотя Великобритания и Франция до последнего момента надеялись сохранить мир, приготовления к войне начали совершаться быстро уже с 8 марта – дня вышеприведенного сообщения короля парламенту. Непосредственно после этого сообщения были посланы курьеры в различные морские порты с полномочиями вербовать матросов для многочисленных кораблей, получивших приказание готовиться к кампании. Сообщаемые ниже некоторые подробности дают живое представление о том беззаконном процессе, который был известен под названием экстренного набора в эпоху, уже близкую к моменту его отмены. «Вчера в 7 часов вечера, – говорит „Плимутский вестник" 10 марта, – город был встревожен шествием нескольких партий королевских морских солдат, группами от 12 до 14 человек каждая, при оружии, в сопровождении как своих, так и морских офицеров. В такой тайне сохранялось все дело, что они не знали, куда их ведут, до тех пор, пока не подошли к ряду угольных барж у новой набережной и группам других судов в Катватере и Пуле. Как на этих судах, так и в питейных домах было забрано и отправлено на адмиральский корабль большое число лучших матросов. В других частях города и во всех складах и питейных домах в доке было завербовано несколько сот матросов, а также и людей береговых профессий. По утренним отчетам оказывается, что прошлой ночью было завербовано свыше четырехсот добрых молодцов. Одна партия вошла в доковый театр и очистила всю галерею, оставив только женщин». На дорогах, ведущих из города, были расставлены партии матросов и морских солдат, чтобы перехватывать беглецов. В Портсмуте угольные баржи так обеднели рабочими руками, что не могли выйти в море. Фрегаты и суда меньших размеров, рассеявшись по Каналу и другим морским подходам к королевству, останавливали все коммерческие суда и брали с них часть их команд. Целая флотилия рыболовных ботов, вышедшая на промысел близ Эддистона в числе сорока, была обыскана, и с каждого из них было снято по два матроса. Шесть направлявшихся в Ост-Индию судов, задержанных близ Плимута противным ветром, были абордированы вооруженными ботами, причем с них было снято триста матросов, не знавших до тех пор, что разрыв с Францией был близок.
 
   Бонапарт со своей стороны был не менее деятелен, хотя при этом старался сохранением в тайне своих действий предотвратить тревогу и отсрочить по возможности войну, которая для его целей была преждевременна. Были отданы приказания о скорейшем отправлении подкреплений в колонии, пока еще мир не нарушен. Ни одно из линейных судов и ни один из фрегатов не должны были сопровождать их туда, а те, которые были уже за границей, большей частью были отозваны оттуда. Войска были сосредоточены на берегах Голландии и Фландрии, плоскодонные суда, построенные в течение прошлой войны с целью вторжения в Англию, «без шума» собрались на Шельде и в портах Канала. Изучались планы действий, которыми можно было бы вредить британской торговле. 9 апреля приказано было начать вооружение берегов от Шельды к западу до Соммы, на протяжении ста двадцати миль, и берега эти сделались впоследствии, как образно выразился Мармон, «берегами железа и бронзы». Несколько дней спустя было приказано укрепить Эльбу и берега Франции, а также всех ее островов. Адъютанты Первого консула, разосланные на север, восток и запад для наблюдения за ходом приготовлений, постоянно отдавали ему отчет о них.
 
   Первому консулу предстояло еще справиться с одним чрезвычайно серьезным делом. Небольшие французские острова в Ост– и Вест-Индиях могли удерживаться в подчинении умеренным числом войск, которые могли также сопротивляться в течение значительного времени всякой попытке со стороны англичан к завоеванию вышеупомянутых островов, лишь бы такая попытка не приняла очень больших размеров. Не так обстояло дело на Гаити и в Луизиане. На первом французы, ряды которых поредели от лихорадки, были теперь заперты в нескольких морских портах, сообщения между которыми, как возможные только водой, в случае морской войны должны были бы прекратиться. Бонапарт, естественно, мог опасаться потери острова под давлением чернокожего населения внутри его и британцев извне. Луизиана до сих пор не была занята. Не говоря о том, что можно было извлечь из этой колонии в будущем, непосредственное значение для Франции этого владения, так недавно еще возвращенного ею, состояло в том, что оно было источником снабжения припасами Гаити, находившегося по отношению ко многим предметам существенной необходимости в зависимости от материка. С падением острова колония на этом материке делалась бесполезной. Уступка ее Испанией Франции возбудила сейчас же ревность, с которой население Соединенных Штатов смотрело на политическое вмешательство европейских держав в дела на Американском континенте, даже когда вопрос шел только о переходе колонии из рук одной державы в руки другой. При чрезвычайно трудных обстоятельствах революционного движения, когда необходимость помощи из-за границы была так велика, американцы все-таки постарались включить в союзный договор с Францией непременное условие, что она не завоюет для себя ни одного из владений Великобритании на материке; при этом, конечно, имелись в виду Канада и Флорида. Тревога их достигала сильного напряжения, когда, как в рассматриваемом случае, слабый владелец, каким было инертное Испанское государство, уступал место такому могущественному государству, как Франция.
 
   Опасения и раздражения американского народа возросли вместе со «сдержанностью», обнаруженной французским правительством в ответах на запросы американского посланника в Париже, который спрашивал неоднократно, но тщетно, об обеспечении навигации на Миссисипи. Возбуждение достигло апогея, когда в ноябре 1802 года было получено известие, что испанские власти в Новом Орлеане отказали американским гражданам в депозитном праве, выговоренном ими по договору с Испанией в 1795 году. Это было, естественно, приписано влиянию Бонапарта, и жители долины верхнего течения Миссисипи были готовы прибегнуть к оружию для отстаивания своих прав.
 
   Таково было угрожающее положение дел в Америке, когда война с Великобританией быстро надвигалась. Бонапарт не был человеком, готовым уступить перед одной только угрозой враждебных действий в отдаленных пустынях Луизианы, но ему было ясно, что в случае разрыва с Великобританией всякое французское владение на берегах Мексиканского залива неизбежно должно было перейти или к ней, или в руки американцев, если он возбудит вражду последних. В Вашингтоне тогда полагали, что Франция приобрела от Испании также и Флориду, в которой были военно-морские порты, существенно важные для обороны Луизианы. 12 апреля 1803 года прибыл в Париж Монро, посланный Джефферсоном в качестве чрезвычайного посла для переговоров, совместно с постоянным американским посланником во Франции, об уступке Флориды и Нового Орлеана Соединенным Штатам. Это вызывалось желанием последних обеспечить за собой Миссисипи вниз до ее устья, в качестве западной границы. Прибытие Монро было в высшей степени своевременным. Лорд Уитворт за пять дней перед тем сообщил британскому кабинету, что если только французское правительство не приготовилось дать требуемых объяснений, то дружественные отношения с ним не могут более продолжаться. В то же самое время в лондонских газетах началось обсуждение предположения об отправке пятидесятитысячного отряда для взятия Нового Орлеана. Три дня спустя, 10 апреля, Первый консул решился продать Луизиану; и Монро по прибытии оставалось только установить условия сделки, которая в сущности не составляла цели его миссии, но которая давала его стране обладание западным берегом Миссисипи по всему ее течение и обоими берегами от ее устья почти до Батон-Ружа на протяжении свыше двухсот миль. Договор, подписанный 30 апреля 1803 года, дал Соединенным Штатам «всю Луизиану, в тех границах, как владела ею Испания», всего за восемьдесят миллионов франков. Таким образом страх перед морской силой Великобритании был решающим фактором [119]в деле передачи в руки Соединенных Штатов обширной страны, известной под именем Луизианы и простирающейся от Мексиканского залива к Канаде и от Миссисипи к Мексике, с плохо определенными границами в том и другом направлениях… Это приобретение поставило Штаты на тот путь расширения к западу, который привел их к берегам Тихого океана.
 
   Оставив позицию, которой не мог защищать, и обеспечив, поскольку от него зависело, французские владения за морем, Бонапарт мог теперь сосредоточить все свое внимание на тех планах «покорения» Британских островов, которые так давно зрели в его творческом уме.
 
   С самого начала было очевидным, что Великобритания, имеющая в трех королевствах только пятнадцать миллионов жителей, не могла сделать вторжение в континентальные владения Франции, с ее более чем двадцатипятимиллионным населением. Это было тем более так потому, что требования военного флота королевства, его огромного торгового мореходства, а также его фабричной и промышленной системы – обширной и сложной, а потому способной серьезно расстроиться в целом при всяком нарушении ее частей, – оставляли для пополнения британских армий незначительное число людей, по сравнению с тем, каким располагала Франция. В последней капитал и фабричная деятельность, торговля и судоходство исчезли, и потому почти весь низший класс населения обратился в земледельческое крестьянство, из среды которого конскрипция могла свободно удовлетворяться без существенного увеличения бедности страны или расстройства социальной системы.