«Что же он делает?»
   Память, наверняка это связано с памятью. Он вспомнит, нужно только остаться одному.
   – Я подтолкнула твои внутренние часы, а вся слава досталась тебе! Именно ты станешь всем!
   В ее глазах блестели слезы зависти и искреннего горя. Она так долго сдерживалась, что они успели высохнуть в глубине ее души, их осталось мало.
   – Моя работа – коту под хвост! А все из-за какой-то Y-хромосомы!
   Неужели она бесится лишь из-за того, что не родилась мужчиной? Ген не стал ее утешать. Да ему и не хотелось. Мегера достала носовой платок и вытерла глаза.
   – Это такая ответственность! А ты едва не загремел в тюрьму после того, что натворил. Ты все только портишь. А он все равно выбрал тебя.
   – Саваж не уверен в этом.
   Она презрительно фыркнула.
   – Саваж здесь на птичьих правах. Он мечтатель, а не профессионал. Невежда, вот он кто!
   Она отбросила густые медные волосы за спину и хмуро оглядела усыпанный осколками пол. Подтащила мусорную корзину и принялась исправлять учиненный беспорядок.
   – Ты станешь новым Атанатосом. Это решено. Поэтому я здесь для того, чтобы послужить к вящей славе нашего родителя и повелителя.
   Ген насторожился. Глядя, как она собирает осколки в корзину, он чувствовал, что стоит на краю пропасти. Намерения этой женщины всегда таили какой-то подвох.
   Его уже переиграли один раз. Переиграли и оставили в дураках. Память об этом жгла его сердце, точно старый шрам, который не мог сгладить даже процесс. Ущербность теории Атанатоса пугала его.
   «Хватит притворяться!»
   – Что ты задумала?
   Она небрежно выбросила мусор в корзину. И порезала палец. На белую бумагу упали кроваво-красные капли.
   Женщина подступила к Гену, грациозно протягивая окровавленный палец.
   – Может, поцелуешь?
   Ген остался недвижим. Она улыбнулась. Ей нравилась эта игра. Мегера подошла ближе и вытерла кровь с пальца о его губы. Непроизвольно Ген облизнулся.
   – Ты спросил, что я задумала. Как ты сам считаешь? – прошептала она ему в ухо.
   Он не ответил.
   Мегера вытерла палец о его чистую белую рубашку.
   – О мой милый братик, у нас ведь одинаковые воспоминания. Мы осколки одной души. Наверняка ты знаешь, что я задумала.
   Она разрумянилась. От шеи поползло к щекам мягкое, розоватое свечение. Зрачки расширились. Ее руки скользнули вдоль ног Гена, пока не сомкнулись в паху. Женщина улыбнулась, почувствовав отклик его плоти.
   – Давай я просто помогу тебе. Нужен образец на анализ. Мы с тобой – одно, ты и я, а значит, это лишь мастурбация.
   Его член все сильнее отзывался на ее прикосновения.
   «Почему бы просто не оттолкнуть ее?»
   Мегера расстегнула молнию на брюках и, крепко ухватив его член, принялась жарко ласкать его обеими руками.
   Их дыхание сбилось, вырываясь из горла сдавленными стонами. Это было так знакомо, так узнаваемо! Он уже попадался в эту ловушку. Но больше не попадется. Никогда.
   – Ты мне противна,– сказал Ген, но так и не оттолкнул ее.
   – А у меня есть неопровержимые доказательства обратного,– зашептала ему в ухо Мегера со смехом.– Наслаждайся, братец, пока можешь. Потому что я собираюсь тебя уничтожить!

Цвет греческого огня

   Когда ему было девять лет, заболел отец. Лихорадка приковала к постели великого византийского императора Льва IV – Льва Хазара. На лбу повелителя вздулись огромные гнойные фурункулы. Поговаривали, что это расплата за жадность, с которой император цеплялся за корону.
   Ему сказали:
   – Не ходи туда. Твой отец болен. Он не хочет, чтобы ты видел его слабым.
   Поэтому мальчик смотрел, как умирает великий отец, из-за складок балдахинов императорской кровати. Мать так и не пришла.
 
   Киклад стоял в тени колонны и ждал своей участи. Ночь выдалась холодной. С Босфора дул резкий ветер, запуская невидимые когти в сердце Константинополя, но мальчик не боялся. Страх исчезает, когда приходит понимание: чему быть – того не миновать.
   Почти восемьсот лет прошло с рождения Христа, и именно в этом месте Кикладу выпало вернуться в мир. Здесь родился его сын. А все думали, что он умер. Зал, в котором он ждал, был сделан из порфира красноватых и пурпурных цветов. Роскошный пурпурный шелк затягивал стены. Цвет империи.
   В этой комнате императрица Ирина, его мать, подарила Кикладу жизнь. Он и подумать не мог, что появится на свет в стане врага.
   Слишком много воспоминаний.
   – Где она?
   – Она придет,– ответили голоса тех, кто скрывался в сумраке порфирного зала.
 
   Когда ему исполнилось девять с половиной лет и сорок дней траура закончились, ему сказали, что он слишком мал для правления империей. Поэтому мать стала его регентшей.
   По всему городу текли праздничные шествия. Распорядители наняли танцующих медведей, а когда звери устали, позвали акробатов и шутов. По всему городу – от собора Святой Софии до холма Акрополя, подножие которого пенили винные воды Босфора и ослепительного Мраморного моря; от четырех позолоченных коней, хранящих ипподром, до феодосийских стен; от форума Константина Великого до последней грязной улочки – летел клич:
   – Ныне день спасения римлян! Славься Тот, кто вознес корону на твое чело! Пусть Бог, короновавший тебя, Константина VI, хранит тебя многие лета, на радость и славу римлян!
   Константин. Он откликался на это имя, потому что так было надо. Но знал, что на самом деле он – другой. Загнанный в ловушку. В детском теле жил взрослый мужчина. Растущий ребенок, его пытливый ум – все, чем он мог располагать.
   Это было очень неудобно.
   После пышной церемонии юного императора ввели во дворец, но слухи и перешептывания начались гораздо раньше, лишь стихли хвалебные песнопения и гимны.
   Столько лет, столько долгих лет. Его душа раздвоилась. Девятилетний ребенок понимал, что славословие окружающих придворных – это ложь. На каждой улице, от бань до сверкающих бронзовых врат главного дворца, копошились и сговаривались изгнанники всех покоренных стран. Они только и ждали, когда смогут вернуть отнятое у них.
   Поветрие заговоров и сговоров катилось по столице, не щадя никого, словно моровая зараза.
   У отца было пятеро сводных братьев, которые жили с ним во дворце. Старший в этом стаде интриганов прозывался Никифором. Однажды вечером, когда солнце опустилось за горизонт и на землю легли тихие сумерки, он подстерег молодого императора за углом дворцового коридора.
   – Подойди ко мне, мальчик.
   Киклада напугало сверкание дядиных пышных одежд, украшенных драгоценностями и золотым шитьем. Поэтому он гордо вскинул голову и выпятил тощую грудь, копируя надменное поведение родственника.
   – Я император! Я прикажу – и с тебя спустят шкуру.
   – А я мужчина, мальчик. Я сам могу спустить с тебя шкуру.
   Он притянул к себе мальчишку и зашептал ему на ухо:
   – Почему твоя мать выбрала советниками евнухов? Чем они приманили ее? Что у них есть такое, чего не было у твоего слабосильного отца? Законный владыка империи – ты. Не они. Но у них есть власть, чтобы удержать трон. Ты называешь себя императором. Скажи, племянник, а власть у тебя есть?
   – У меня есть власть,– ответил мальчик, но голос его звучал неуверенно.
   – Если тебе потребуется сила, мой юный император, я могу ее дать. Только попроси.
   Киклад был потрясен. Что задумал дядя Никифор?
   Он побежал по переходам главного дворца, испуганный и одинокий. Скользил из тени в тень, мечтая скрыться ото всех глаз. Детское беспомощное желание.
   «Я не готов к таким поворотам. Я еще не дорос до заговоров».
   Из материнских покоев донесся веселый смех. Эта женщина знала, что делать. Она была императрицей. За ней стояла сила. Услышав радостный голос матери, мальчик завороженно повлекся в сторону ее покоев, как муха на мед.
   Между тяжелых занавесей, смиряя бешеные удары сердца, ребенок крался вперед, пока не нашел удобный просвет в шелковых шторах, через который видел и слышал все, что происходило в комнате.
   – У нас получилось! – звенел радостный крик.
   В комнате обсуждали план, который был задуман задолго до его рождения – в тот год, когда Константинополь пострадал от великой чумы и нашествия сарацин.
   – Теперь империя наша!
   Мальчик удивился. Какая империя? Почему мать не поправит зарвавшихся советников?
   Но тут раздались тяжелые шаги, и маленький шпион был обнаружен.
   – Зачем ты прячешься в тени, дитя? – вопросил Этиос, главный евнух и ближайший сподвижник императрицы.
   Его лицо застыло каменной маской, а глаза были холодны как мрамор.
   Маленький Киклад испугался.
   – Это мои владения, а не твои, – продолжил евнух. – Разве ты не знаешь, что в тени таится множество опасностей и неприятных открытий?
   – Я пришел к маме.
   – Она не может тебя принять.
   – Она должна. Я император. Она должна меня принять! Дядя Никифор…
   Слова застыли в горле. Кому верить? К кому обратиться?
   Этиос усмехнулся и опустился перед мальчиком на корточки, крепко держа его за плечи.
   – Можешь верить мне, мой повелитель.
   Мальчик вскинул подбородок.
   «Неужели?»
   – Ты наш император. Твои желания должны исполняться.– Он покачал головой.– Так что сказал твой дядя?
   – Дядя Никифор сказал,– начал мальчик,– что может дать мне настоящую силу, если я попрошу.
   Этиос понимающе кивнул.
   – Понятно. И что ты ему ответил?
   – Я сказал, что я уже силен, потому что я император и никто не посмеет меня тронуть.
   Этиос рассмеялся.
   – Никто не посмеет тронуть? Да. Пожалуй, в юности есть некая обаятельная наивность.– Он поднялся.– Это хорошо. Хорошо.
   Рассеянно погладив мальчика по голове, евнух растворился в шелесте портьер.
   Маленький император смутился. Он снова приник к щели между шторами и принялся следить за матерью и остальными евнухами. Ее красота была в самом расцвете, и все мужчины с вожделением глядели на императрицу.
   Этиос возник в комнате и сел рядом с матерью. Она зачем-то погладила его по шее.
   – Что с мальчиком?
   – А что с ним? – отозвался Этиос.
   – Он выжил,– заметил Ставраки, высокий евнух со строгим лицом.
   – Так надо,– твердо заявил Этиос, к вящей радости маленького шпиона.– Так надо, если мы хотим сохранить наши позиции.
   Мать резко выпрямилась.
   – Пока,– холодно бросила она, чуть скривившись, словно хлебнула кислого вина.– Пока…
   Мальчик испуганно ахнул и бросился прочь, не в силах вынести страшную правду.
 
   Киклад стоял в тени колонны и ждал своей участи. Его окружали евнухи. И спасения не было.
   Что сталось с его дядьями? Они уехали на север, куда-то на побережье, и больше он о них не слышал. Однажды мать призвала их в пиршественный зал, поставила на колени и велела выбрить им головы. Их обрили – грубо, кроваво, как преступников,– и сделали монахами.
   «Бедный дядя Никифор!»
   Никифор сдался сразу.
   Киклад жалел, что нельзя выбрить воспоминания, угнездившиеся в его голове. Все его детство прошло в жутких кошмарах и видениях. И чем старше он становился, тем ужасней были кошмары. Юноша взрослел – и открывались новые страницы его прошлых жизней, спадали новые покровы с тайных знаний.
   Ребенок не должен выносить такое в одиночестве.
   Киклад смотрел, как приближаются евнухи. Было видно, что они не похожи на прежних евнухов, живших при отце.
   Слишком много волос на теле, слишком грубые голоса. Бывало, что мужчин кастрировали во взрослом возрасте, но почему их всех собрали в одном месте?
   У них были разные лица, но вела их одна воля. К сожалению, именно ей Киклад доверился так неосторожно.
   – Где Этиос?
   Из тени каменной колонны выдвинулась высокая фигура.
   – Я здесь.
 
   Когда ему было десять, Этиос стал его учителем. Они бродили по улицам города и беседовали.
   Однажды они подошли к столпу Константина, и юный император остановился, разглядывая древний памятник.
   – Этиос, я никак не могу понять одного,– сказал мальчик.
   – Чего, мой повелитель?
   – Мы ведь ромеи, римляне. Так?
   – Да, мой повелитель.
   – А почему мы говорим на греческом, а не на латыни?
   – Настали другие времена, мой повелитель. Ничто не остается неизменным. Прежде здесь располагался греческий город Византий, но это было прежде. Мы римляне с востока. Мы осколки великой империи.
   Мальчик стоял в тени колонны, воображая, как Константин Великий водрузил этот столб пятьсот лет тому назад и объявил город Новым Римом.
   – А до этого мы разговаривали на греческом. И других языках.
   – Что тебе известно о других языках?
   – Вчера ночью мне приснились языки, на которых говорили древние греки и древние фригийцы.
   – Как любопытно.
   – А здесь, Этиос, под этим столбом находится статуя в честь богини Афины Паллады, из самой Трои!
   – Книжек начитался? – засмеялся Этиос.
   – Это правда!
   Евнух нашел местечко, где присесть, и принялся осмеивать не в меру восторженного ученика.
   – Да ты, наверное, не знаешь, как выглядела эта самая статуя!
   – Знаю! Я видел ее!
   – И конечно, собственными глазами.
   – Да, в прошлой жизни.
   – И чего ты там насмотрелся, в своей прошлой жизни?
   Юный император принялся вышагивать перед наставником, словно ученый, читавший лекцию на форуме.
   – По ту сторону Босфора, южнее по побережью, находится город Троя. Находился. Сейчас от нее следов не найти. Троянцы поклонялись Минерве, которую греки называли Афиной, а сами троянцы – Палладой. В ее честь, ради того, чтоб богиня защищала город от врагов, они построили статую коня. Эта статуя хранилась в самом сердце их крепости.
   Этиос с улыбкой смотрел на взволнованного ученика.
   – Но это было в Трое, мой повелитель. А как статуя попала сюда?
   Чело мальчика омрачило облачко задумчивости.
   – Не помню. Нечетко помню. Я только читал об этом.
   – Как так?
   Мальчик посмотрел наставнику прямо в глаза.
   – Думаю, что меня убили.
   Взгляд, которым одарил его учитель, был темный и недоверчивый.
   Но император этого не заметил. Он еще не закончил рассказ.
   – После сражения, когда город был взят, поднялась страшная буря. Она сметала все на своем пути, не щадя никого.
   – Да, это было ужасно.– Этиос снова посмотрел на ученика.– В смысле я читал, что это было ужасно.
   – Много греков-победителей и спасающихся от резни троянцев погибли в бушующем море. Буря волновала океан неделю за неделей, месяц за месяцем. Одиссей был обречен на многолетние скитания, Менелай и Елена нашли пристанище в Египте, а троянец Эней отправился с оставшимися соратниками искать новый дом. Но шторм был так свиреп, что ему пришлось укрыться в Карфагене и просить жителей о помощи.
   – Но в конце концов, мой повелитель, ему удалось найти новую родину.
   – Да. На холмах реки Тибр он возвел город и назвал его Лавиниум. Позже этот город разросся в Рим. Эней вез с собой статую Афины Паллады. И когда Константин пришел в эти места, он тоже перевез статую из Рима. Выходит, Этиос, мы выходцы из Трои. Но когда римляне привезли сюда статую, они привезли с собой и бурю. А знаешь, почему случилась эта жуткая буря? Из-за одного человека.
   Этиос поднялся на ноги. Он как будто встревожился.
   – Какого человека?
   – Этот человек сражался с могучим колдуном по имени Атанатос, потому что колдун причинил ему много горя. Тем человеком был я, Этиос. А преступление, которое совершил колдун, не имеет прощения.
   – Да? И что же это было за преступление? – Евнух взял мальчика за руку и вывел его из толпы.– Пойдем, нам пора возвращаться во дворец.
   – Я… я не помню. Пока не помню.
   – Итак, преступление было тяжким, а ты его не помнишь. И ты так и не сумел доказать, что видел статую богини Афины собственными глазами. Пусть и в прошлой жизни.
   Мальчик растерялся, пытаясь угнаться за учителем, который мерил площадь размашистым шагом. Он неуверенно опустил плечи.
   – Я видел ее. Поверь мне. Если откопать статую, можно найти шрамы, которые оставил мой меч во время того великого сражения.
   – Шрамы, да? А как тебя звали в твоей прошлой жизни?
   Мальчик-император взял учителя за руку.
   – Меня звали Киклад.
   Этиос сжал его руку. Толпа вокруг становилась все плотнее, и евнух все убыстрял и убыстрял шаги.
   – Когда я умирал, так и не исполнив своей клятвы, я заревел. Я ревел и ревел, и из горла моего вырвалась буря.
   Этиос дернул ребенка за руку, прорываясь через толпу.
   – Ой! Этиос, ты сделал мне больно!
   Наставник промолчал.
   – Я даже думаю, что он может быть где-то рядом, Этиос. Здесь, в городе. Ты поможешь мне, Этиос? Поможешь?
   Учитель потрепал мальчика по спине.
   – Я помогу тебе, мой повелитель. Я помогу тебе на твоем пути.
   Той ночью разыгралась гроза, словно боги оплакивали его судьбу. Ему снова приснилась буря. И, проснувшись, он взобрался на стены Феодосия, чтобы посмотреть на вспышки огромных молний над городом.
   Но то, что ему представлялось раскатами грома, оказалось грохотом боевых барабанов.
   Киклад стоял на стене, промокнув до нитки, и вслушивался в рев боевых рогов. Он увидел пламя – это плывущие на кораблях через Босфор солдаты держали факелы. Кто на этот раз? Болгары? Сарацины? Для себя он не видел разницы.
   По всей стене стражники занимали свои посты. Лучники натягивали луки, а на кораблях византийского флота заполняли горючей смесью трубы.
   У Золотого Рога всегда натягивали огромную железную цепь, защищавшую бухту от нападений с моря. Сейчас она была поднята, так что торговые суда оказались в ловушке. Пряности и слоновая кость из Египта, шелка и драгоценные камни из Китая, меха и янтарь северных стран – все товары были сложены на причале, соблазняя врага поскорее высадиться на берег.
   Черные корабли подошли ближе. По стенам полетел приказ. Лучники наложили на тетивы зажженные стрелы, а византийский флот отошел от причалов.
   Вперед!
   Корабли защитников дружно изрыгнули длинные языки горящей нефти, заливая суда противника волнами пламени. На стороне Византии была самая страшная сила – греческий огонь. Пламя, которое горит даже в воде. Пышущая ярость, память о которой запечатлели легенды.
   Словно огненнокрылые ангелы, вражеские солдаты перелетали через горящие борта кораблей и падали в темные воды Босфора. Их пылающие тела опускались на песчаное дно, на глубину, и отсветы огня постепенно гасли, словно звезды на заре.
   Из завесы дождя вынырнул стражник. Он схватил мальчика за плечо и потянул за собой.
   – Пойдем, повелитель. Здесь слишком опасно. Ты окружен врагами со всех сторон.
 
   Киклад стоял в тени колонны и ждал своей участи. Перед ним возвышался Этиос. Наставник приподнял полы одеяния, показывая живот.
   – Надеюсь, теперь ты видишь, что я вовсе не евнух.
   Киклада волновало совсем другое.
   – Атанатос…
   Волшебник поклонился, словно услышал комплимент.
   – Я польщен, что ты запомнил мое настоящее имя.
   Киклад бросился на врага, но толпа евнухов его удержала.
   – Дело в моем настое, дорогой Киклад. Моем эликсире. Так я продолжаю жить. Я пью его, и моя память передается потомкам. Но вот как удается возрождаться тебе? Ты – настоящая напасть. У тебя нет никакого эликсира. Но ты возвращаешься, чтобы отомстить, словно призрак, который не знает покоя. Сотня лет – и вот ты снова являешься на свет, будто солнце в рассветный час. Снова, и снова, и снова. Так что есть у тебя, чего лишен я сам?
   – Вскоре у тебя не станет и империи. Я позаботился об этом.
   Атанатос ударил его по лицу.
   – Что ты сделал?
   Киклад улыбнулся и облизнул окровавленные губы.
   – Я написал Шарлеманю, Карлу Великому. Он оберегает моего сына. И сейчас готовится объявить новую Священную римскую империю, которая поглотит твое царство. Помирись с сарацинами, Атанатос. Потому что вскоре тебя прогонят к ним.
   – Это не важно! – раздался резкий женский голос.
   – Мама…
   Подошла императрица Ирина и встала рядом со своим любовником. В руке она держала меч, отсвечивающий алым – клинок только что вышел из горна. Женщина протянула меч Атанатосу, который с улыбкой принял оружие.
   Мать поцеловала юношу в щеку.
   – Это не важно, мой милый сын. Ты вырос в хорошего мужчину, но в этой жизни твой путь закончен. Когда ты вновь вернешься в этот мир, все изменится. И ты снова будешь одинок и растерян, как прежде.
   Без предупреждения Атанатос вонзил горящий меч в лицо врага. Лезвие пробило обе глазницы, выколов Кикладу глаза.
 
   Ген потерянно смотрел на белую лужицу своей судьбы на дне лабораторной колбы. Сосуд с воспоминаниями ждали за дверью. Ген закупорил колбу и обтерся носовым платком.
   Запах Мегеры до сих пор витал в кабинете. Казалось, его можно было потрогать рукой. Она сказала, что он станет новым Атанатосом? Ложь!
   «Мы – Киклад!»

Срывая покровы

16.12
   Норт понятия не имел, где находится Четвертая авеню. Он сидел, уронив гудящую голову на уставшие руки. Разноцветные линии на карте города, казалось, насмехаются над ним. Дрожат и извиваются, словно струны на музыкальном инструменте. Вот-вот сорвутся с листа и расползутся кто куда, так и не указав направления.
   Сразу за Чатемом дорога вливалась в магистраль I-90, которая, петляя, вела к Олбани. Туда ему не надо. Троя находилась минутах в двадцати езды от столицы штата, но с какой стороны Гудзона? И как туда добраться?
   Он не сумел добиться от карты большего. На карте Троя – всего лишь точка. Как отыскать подъезды к точке?
   «Я уже ничего не соображаю. Мне нужно поспать».
   Поднося к губам кружку крепкого черного кофе, он заметил, что его руки дрожат. Норт чувствовал себя выжатым как лимон. Сыпучая струйка белого сахара едва не ввела детектива в транс, а черный кофе так и не принес ожидаемого облегчения и бодрости. Нервы сдавали. Радость от найденной ниточки успела иссякнуть. Не было сил ни думать, ни шевелиться.
   В углу зала висел черно-белый телевизор, откуда доносился неумолчный рев.
   «Когда же закончатся эти игры?»
   Толпе это не понравилось. Он чувствовал, что на него оглядываются. Вопли олимпийских болельщиков, собравшихся в Афинах, били по ушам. Они выкрикивали лишь ему понятные слова. Они были разочарованы. Они хотели еще.
   Ветер и дождь бушевали за окном. Вдоль дороги неслись потоки воды, прорезая движение на трассе сверкающими клинками. Норт с трудом встал. Порылся в карманах. Он попытался расплатиться, но мелочь рассыпалась каскадом по полу кафе.
   Подошла немолодая официантка, у нее за ухом торчал желтый карандаш. Женщина помогла ему собрать монеты. Спросила, все ли с ним в порядке, но детектив не стал жаловаться.
   – Я сбился с пути,– пробормотал он.
   Официантка подвела его к стойке и прочертила карандашом маршрут на карте.
   – Вам нужно ехать по этой дороге,– сказала она.– Потом по магистрали I-90, оттуда свернете на север, по I-87. И на двадцать третье шоссе. Понятно? Оно приведет вас на автомагистраль I-787, а оттуда свернете на двадцать третье, которое и выведет вас к Трое.
   «Минуточку!»
   Может, она напутала или просто у него мозги отключились совсем?
   – Двадцать третье? Вы уже говорили про двадцать третье шоссе до этого.
   Официантка терпеливо разъяснила все заново.
   – Вы должны пересечь двадцать третье шоссе два раза.
   «Что?»
   Женщина посоветовала быть внимательным на дороге. Синоптики сообщают, что приближается ураган. Она что, в окно никогда не смотрит?
   По мнению Норта, ураган уже бушевал вовсю.
16.41
   По глазам полоснули сигнальные огни машины, ехавшей впереди. Приходилось прилагать все усилия, чтобы удерживать машину на дороге. Норт старался не сбиться с пути, указанного официанткой. Пока все шло хорошо. Он свернул с I-787 на шоссе номер два и ехал по западному берегу вздувшегося от ливня Гудзона. От Шестой авеню его отделял лишь мост и несколько кварталов.
   Вдоль дороги высились ухоженные викторианские дома. В городе такие громадины стоили бы немалых денег. Как и в Покипси, улицы города словно вымерли. Никого, лишь машины, припаркованные у оград и гаражей.
   Он медленно вел машину по Шестой авеню и наконец остановился рядом с дряхлым бронзовым «камаро» восемьдесят первого года выпуска. Владелец этого одра явно махнул рукой на свою машину. Крылья затянула корка ржавчины, покрышки стерты до основания. Видимо, у хозяина это была первая и последняя машина.
   Пока дождь злобно барабанил по крыше его «лумины», Норт отыскал номер троянского полицейского управления и сделал звонок вежливости. Просто отметился.
   Разговор с коллегами немного прояснил мысли. Коллеги обрадовались. На вопрос, не нужна ли помощь в работе со свидетелем, Норт сказал, что от них ничего не требуется.
   И тут его осенило. Кассандра Диббук лечилась в психушке. Он понятия не имел, как там с ней обращались.
   Норт сказал, что перезвонит попозже.
 
   «Господи, надеюсь, она не из буйных!»
   Норт поплотнее закутался в плащ и, тяжело передвигая негнущиеся ноги, пошел к дому. Картой он прикрывал голову от дождя, пока искал дверной звонок. Облезлая керамическая кнопка пряталась под тусклым бронзовым лепестком.
   Норт не услышал, раздался ли звонок внутри дома.
   За стеклом парадного входа виднелся ряд старых застекленных дверей с бронзовыми ручками. Здесь вам не Нью-Йорк. Никаких решеток и надежных замков.
   «Автопилот. Ты можешь. Когда она подойдет к двери, просто переключись на автопилот».