Когда в упряжке осталось всего восемь собак, Джон повернул упряжку обратно, на морское побережье.
   Издали Энмын показался вымершим. Пока ослабевшие собаки почти два часа тащили нарту через неширокую лагуну, между ярангами не показалось ни одной человеческой фигурки, ни один столбик дыма не стоял над шатрами.
   Джон ввалился в чоттагин своей яранги и, нащупав меховую занавесь, влез в полог.
   Желтый язычок пламени жирника притянул Джона, и он услышал слабый голос жены:
   – Это ты, Сон?
   – Я, Мау.
   – Привез что-нибудь?
   – Я не нашел стойбища, – ответил Джон. – Только олений помет… Где дети?
   – Здесь, – ответила Пыльмау. – Худые очень… Просят есть все время… Я уже варю старые торбаса. Выскребли дочиста мясную яму. Этим и держимся.
   – Кто-нибудь ходит в море?
   – Ходят, да толку мало, – ответила Пыльмау. – С того дня, как ты уехал, редко кто-нибудь с добычей приходил. Патронов нет.
   Пыльмау палочкой развела огонь в жирнике и поставила над ним котелок.
   Из-под вороха шкур выполз Яко и молча уставился на Джона. У мальчика резко выпирали ребра, а между ключицами и шеей виднелись глубокие впадины, словно дыры в смуглой шершавой от голода коже.
   Тынэвиринэу-Мери лежала тихо. Она на минуту открыла синие глазенки и снова закрыла их, словно свет жирника был для нее нестерпимо ярок.
   – Что с Мери? – встревоженно спросил Джон.
   – Голодная, – сокрушенно ответила Пыльмау. – Даю ей грудь сосать, но и в ней ничего нет.
   В котелке сварилась зловонная похлебка. Преодолев отвращение, Джон проглотил ее.
   – Собак не ели?
   – Что ты говоришь! – ответила Пыльмау. – Разве можно есть собак?
   – Но все же получше, чем варить лахтачий ремень, выдубленный в человеческой моче, – возразил Джон.
   Подкрепившись, Джон решил навестить старого Орво.
   Возле яранги собаки с урчанием догрызали ременные крепления нарты. Увидев человека, они отбежали в сторону. Только теперь Джон заметил, что на всех ярангах моржовые покрышки обгрызены до высоты, до которой могли дотянуться собаки.
   Орво лежал в темном пологе между двумя женами.
   Он выслушал рассказ Джона и с горечью вымолвил:
   – Сбылось то, чего я больше всего боялся: Ильмоч откочевал к Границе Лесов… Чуял старик, что мы придем к нему за помощью…
   Дышал Орво коротко и прерывисто, в груди у него свистело и клокотало.
   – Надо что-то делать, – помолчав, сказал Джон. – Нельзя покорно ждать конца.
   – Что же ты можешь предложить? – вяло спросил Орво. – Охотиться уже сил нет. Пока найдешь полынью, темнеет, да и чистой воды почти нет.
   – Можно часть собак съесть. Не понимаю: люди умирают с голоду, а кругом бегают животные, которые могут спасти нас. Едят же в иных странах конину, а собачина в некоторых странах на Востоке считается даже изысканным лакомством…
   – Может быть, и дойдем до того, что будем есть собак, – устало ответил Орво, – но это уже последнее дело. После собак обычно берутся за покойников. Потом убивают и пожирают слабых… Пока человек не ест собаку, он еще может считать себя человеком…
   – А вот я ел собак! – с вызовом заявил Джон. – Выходит, я лерестал быть человеком?
   – Не надо так говорить, Сон, – с мольбой в голосе сказал Орво. – Посмотри мои сети. Может, что-нибудь попало?
   С утра, с трудом проглотив вонючее ременное варево, Джон отправился на поиски сетей Орво. С месяц не было снегопада, и ранний снеговой покров затвердел, лыжи оказались ненужными. Ровная белая поверхность слепила глаза. Ведь по существу давно уже настали Длинные Дни, предвесенняя пора, а люди ее и не заметили, сидя в остуженных пологах в голодном оцепенении.
   Сети старик поставил далеко, и лишь к наступлению поздних сумерек Джон дошел до них. Еще с час пришлось их выдалбливать изо льда. В первой снасти оказались выеденные морскими червями тюленьи кости, а во второй нерпа была почти цела. Обрадованный Джон очистил сети и поставил заново, намереваясь через день вернуться.
   С грузом тюленьих костей из первой сети и початой тушей из второй Джон возвратился в Энмын.
   Несмотря на слабость, Пыльмау вышла навстречу с неизменным ковшиком, в котором плавала льдинка.
   Трудно было разложить добычу на двенадцать равных долей.
   – Орво надо положить побольше, – сказал Джон.
   – Нет, пусть каждая семья получит поровну, – возразила Пыльмау.
   – С какой стати я должен кормить Армоля, который посильнее меня и давно мог посмотреть сети? – раздраженно заметил Джон.
   – Не сердись, – понизив голос, сказала Пыльмау, – когда делят еду, нет места гневу. Пусть каждый получит свою долю. Солнце не смотрит, кому дать больше тепла и света, оно для всех одинаково.
   – Я не хочу соревноваться в щедрости с солнцем! – сердито заявил Джон. – Прежде всего я хочу накормить своих детей, а потом уже остальных!
   Он почти силой взял по куску мяса от каждой доли и бросил в котелок, повешенный над ожившим жирником.
   Боясь, что Джон вовсе ничего не даст остальным жителям Энмына, Пыльмау сложила жалкие куски мяса и кости, и отправилась по ярангам.
   Оставшись в пологе с детьми, Джон попытался прибавить пламя в жирнике. Он взял черную, сделанную из неизвестного материала палочку и принялся соскребать к краю каменной плошки намоченный в жиру мох. Пламя действительно увеличилось, но увенчалось огромным языком копоти. Джон, стараясь справиться с ним, окончательно потушил жирник. Полог погрузился в темноту. В наступившей тишине Джон вдруг услышал плач Тынэвиринэу-Мери. Нащупав дрожащее хрупкое тельце ребенка, Джон выпростал ее из-под вороха холодных шкур и прижал к себе. Тело малышки обожгло его огнем. Девочка была в забытьи и тихо плакала. Удивительно, откуда может быть столько жара в таком крошечном существе!
   Джон качал и уговаривал плачущую девочку:
   – Мери, дорогая, не плачь, подожди немного. Сейчас мама придет, зажжет свет, и мы будем есть свежее горячее мясо. Не плачь, моя доченька!
   Джон баюкал девочку, и ему казалось, что она начинает дышать ровнее и жар спадает. Глаза понемногу привыкли к темноте: через многочисленные проплешины в шкурах внутрь полога проникало немного света.
   – Птичка моя, горе ты мое… – шептал Джон, перейдя на английский. – Почему именно тебе выпала доля родиться в этом краю?.. Где-то тысячи счастливых детей улыбаются теплому солнцу, пахнут молочком, а ты, моя кровь, исходишь жаром в этом проклятом ледяном краю! Миленькая моя! Цветочек заполярный!.. Почему ты молчишь? Ты перестала плакать? Ну, поспи…
   Джон разговаривал с девочкой, а в сердце росла тревога, словно черная туча застилала душу. Ожидание чего-то страшного и неумолимого наполняло тесный полог, вставало темными тенями в углах. Стараясь стряхнуть с себя тревогу, Джон возвышал голос:
   – Родная моя! Не вечно будет зима, придет за ней весна, и мы еще увидим зеленую травку, наедимся досыта!..
   Слабый луч протянулся от отдушины к угловому столбу, который подпирал полог. На столбе висел бог. На этот раз его лик не казался Джону бесстрастным. У бога появилось выражение какого-то мстительного злорадства.
   Джон прервал разговор с дочерью. Взгляд бога ледяной иглой пронзил его насквозь, и холодный липкий пот потек между лопаток, вызывая озноб и страх.
 
 
   – Эй, ты, идол! – закричал, не помня себя от ужаса, Джон. – Перестань! Все равно я тебе не верю и не признаю тебя!
   Он положил ребенка на постель и кинулся к богу. Сорвав его с такой силой, что зашатался весь полог, Джон швырнул деревянного идола в пустой чоттагин.
   – Вынэ вай! – услышал он голос Пыльмау. – Что ты наделал! Ох, бгда нам будет! Горе!
   Джон выглянул в чоттагин и увидел жену на коленях перед поверженным богом.
   – Встань! – закричал страшным голосом Джон. – Не смей унижаться перед ним! Ни один бог – ни ваш, ни наш – не стоит этого. Все они обманщики! Встань, Мау!
   – Страшное горе ожидает нас, Сон, – притихшим от волнения голосом произнесла Пыльмау. – Как ты мог это сделать?
   Пыльмау протянула руки к богу, лежащему на припорошенном изморозью земляном полу, и в это мгновение страшный раскат потряс ярангу, стряхнув иней с деревянных стоек. Ровный синий свет наполнил помещение.
   Джон кинулся к входной двери. Большая шаровая молния, рождая мерцающие шарики, медленно катилась к морю. Ударившись о первый торос, она рассыпалась на множество искр и потухла. А там, где море соединялось с берегом, чернела трещина – источник грохота. Джон вернулся в чоттагин и нашел Пыльмау без чувств, прижимавшую к себе деревянного идола.
   Джон еле-еле втащил жену в полог.
   Очнувшись, Пыльмау добыла огонь, разожгла жирник, пристроила бога на место.
   – Сон дрался с богом! – слабым голоском сообщил из-под груды оленьих шкур Яко.
   – О, горе мне! Вот наказание! Смотри, Сон, угасает наша Тынэвиринэу-Мери! – Пыльмау взяла ребенка на руки и прижала к своей исхудавшей груди. – Умирает Спустившаяся с Рассвета!
   Разгоревшийся жирник высветил бледное, уже почти неживое личико. Тынэвиринэу-Мери медленно разлепила ресницы и кротко и жалобно взглянула на отца. Из ее крохотной груди вырвался долгий, протяжный вздох и едва слышный стон.
   – Сон! Иди к богу и проси у него прощения! – охрипшим голосом закричала Пыльмау. – О, Сон! Проси его заступиться за девочку, проси его… Сон, разве ты не хочешь, чтобы наша зорька жила? Или ты хочешь, чтобы она угасла, так и не став ясным днем?
   Джон оцепенел от ужаса. Высвеченный дрожащим желтым пламенем жирника идол кривил рожу. Казалось, что неумолимый деревянный взгляд уставился на холодеющее тело Тынэвиринэу-Мери. В два прыжка Джон очутился возле углового столба, на котором висел бог, и неожиданно для себя зашептал:
   – Не надо! Помилуй девочку! Обещаю больше не трогать тебя. Буду кормить самыми жирными кусками, и твой лик всегда будет блестеть от сала. Не надо, не надо, не надо…
   Шепот перешел в громкое рыдание.
   Заплакал под оленьими шкурами голодный Яко, и вскоре вся яранга наполнилась плачем и стонами.
   Вдруг надрывающий душу вой Пыльмау оборвался, и она как-то удивленно произнесла:
   – Она ушла за облака!
   Тынэвиринэу-Мери запрокинула головку. Расширившиеся и застывшие голубые глаза уже подернулись туманом.
   Джон молча принял из рук жены остывающее тело и осторожно положил на оленью шкуру. Натянул уже неподатливые веки на большие голубые глаза и поприжал их. Затем уткнулся лицом в ладони и застыл над девочкой.
   Он не слышал, что происходит вокруг. Он ни о чем не думал, ничего не вспоминал, придавленный неизмеримой тяжестью горя, которая заполнила все его существо.
   Он не слышал, как Пыльмау кормила маленького Яко, притихшего от встречи со смертью, не слышал, как пришел старый Орво, который, выслушав рассказ Пыльмау, долго шептался с богом.
   Орво попытался заговорить с Джоном, но безуспешно.
   Когда прошли сутки, Орво подтащил к яранге детские санки на полозьях из моржовых бивней. Пыльмау обтерла тело дочки и нарядила в белые погребальные одежды.
   Орво хотел было вынести умершую, но Джон молча отстранил его и тихо сказал:
   – Я сам.
   Взойдя на Холм Захоронений и увидя обглоданные зверьем и оголодавшими собаками тела стариков Мутчина и Эленеут, Джон содрогнулся и заявил опешившему от неожиданности Орво:
   – Я похороню дочку по нашему обычаю.
   Не было еще ни в Энмыне, ни на всей Чукотской земле, чтобы человек, который ушел за облака, возвращался обратно: Джон принес в селение тело Тынэвиринэу-Мери.
   Застывшая от ужаса Пыльмау ничего не могла сказать мужу, а старый Орво с горечью вымолвил:
   – Обезумел от горя твой муж.
   Джон вывалил содержимое своего морского сундучка, постелил на дно лоскут медвежьей шкуры и уложил дочку. Окоченевшее тело вытянулось и едва поместилось в окованном медными уголками ящике.
   Из старой жестяной банки Джон вырезал пластину и гвоздем вычеканил надпись. Пластину он прибил к деревянной крестовине и только после этого в сопровождении верного Орво снова отправился на Погребальный холм.
   Рядом с крестовиной на ящике лежали железный лом и лопата.
   Джон выбрал место, и, прикрутив ремнями железный лом к своим культям, принялся долбить замерзшую до каменной твердости землю.
   Орво присел поодаль на корточки. Иногда до него долетали крошки мерзлой земли и таяли на его изборожденном морщинами лице, стекая мутными ручейками. Джон долбил без устали. Орво смотрел на него и вспоминал молодого, с нежным румянцем паренька, напуганного своим несчастьем, то покорного, то необузданного, как молодой щенок. От прежнего Сона мало что осталось. Теперь это был человек, прошедший через испытания, через горе и уже не боящийся ничего. Его мягкая светлая борода заиндевела и не поддавалась ветру. В глазах небесного цвета застыло горе, и когда Орво встречался взглядом с Джоном, его передергивало от ощущения стужи.
   Медленно поддавалась вечная мерзлота. Через несколько часов изнурительной работы Джон только по колено стоял в вырубленной могилке.
   Когда скрылось позднее солнце, Джон и Орво опустили сундучок с телом Тынэвиринэу-Мэри в могилку, поставили в изножье крестовину с металлической пластиной и насыпали холмик.
   Орво отошел в сторону, а Джон опустился на колени перед крестом и надписью: «Тынэвиринэу-Мери Макленнан. 1912-1914».
   Орво разъял полозья санок и прислонил к холмику.
   Долго спускались Джон и Орво с Погребального холма и молчали.
   У подножия Орво, глянув на ледяной морской простор, толкнул Джона в бок и встревоженно произнес :
   – Кто-то идет во льдах…
   Джон и Орво остановились. Из-за торосов показались две фигурки, отдаленно напоминающие человеческие. Они медленно и неуклонно направлялись к берегу.
   – Тэрыкы! – в ужасе прошептал Орво, намереваясь пуститься наутек.
   – Постой! – поймал его за рукав Джон. – Если это и есть тэрыкы, то самое время познакомиться с ними.
   – Иногда они едят людей, – с дрожью в голосе сказал Орво.
   – Не думаю, чтобы они польстились на нас, – с дерзкой усмешкой ответил Джон и крикнул странным существам, уже приблизившимся на расстояние человеческого голоса:
   – Кто вы такие? Откуда путь держите?
   Фигурки остановились, и Орво с Джоном услышали ответ:
   – Я капитан Бартлетт, член экспедиции Стефанссона. Со мной эскимос Катактовик.
23
   У путников на нарте, которую они тащили за собой, были две лахтачьи туши. Пыльмау проворно втащила их в полог, отогрела и разделала. Накормив гостей, она постелила им возле жирника, где было теплее. Разговор между гостями и мужем шел только на английском языке. Пыльмау не понимала ни слова, но догадывалась, что путники эти не охотники и не торговцы. Обувь, которую они сняли, и одежда их свидетельствовали о долгом и трудном пути по торосам. От лахтачьих подошв почти ничего не осталось, и Пыльмау пришлось доставать остатки запасов, чтобы хоть как-то привести в порядок одежду и обувь нежданных гостей.
   Один из них, которого Сон называл кэптэйном, был белый, а второй, который почти не принимал участия в разговоре, по внешности походил на чукчу, но скорее был эскимос, житель земли, находившейся по ту сторону пролива.
   В хлопотах Пыльмау забывалась, двигалась, ни о чем не думая, но иногда резко останавливалась, словно наткнувшись на невидимое препятствие, и слезы сами собой потоком лились из глаз. В эти минуты Джон укоризненно посматривал на жену и голос его становился громче.
   У гостей был небольшой запас чаю и кофе. Пыльмау разогрела над жирником пахучее варево и разлила по почерневшим от времени чашкам.
   Разомлевший от сытости и тепла капитан Бартлетт излагал Джону задачи и цели огромной по размахам экспедиции Вильялмура Стефанссона.
   – Кратко говоря, идея экспедиции Стефанссона заключалась в том, чтобы доказать цивилизованному человечеству возможность жить и существовать в просторах Арктики без помощи извне. Сломить укоренившееся мнение о том, что Арктика – безжизненная пустыня, неспособная прокормить человека…
   Джон молча слушал и представлял мысленно, какие колоссальные средства понадобились для снаряжения экспедиции, сколько людей было оторвано для того, чтобы убедиться в наличии жизни на ледяных просторах Арктики.
   – Сэр, – прервал Джон капитана, – я не совсем понимаю, зачем все это нужно. Ну хорошо, убедились в том, что полюс относительной недоступности населен живыми существами, – для чего? Разве само существование народов в арктических просторах не доказывало возможность существования человека в северных широтах?
   – Но одно дело – привычный к стуже эскимос или чукча, и совсем другое – белый, – возразил капитан.
   – Холод одинаково губителен как для тех, так и для других, – жестко произнес Джон. – Посмотрите на жилище обитателя Арктики, на его одежду – все сделано для защиты от холода. Я не отрицаю, что некоторая невосприимчивость у него с веками выработалась, но говорить о том, что выработался особый человеческий тип – это вздор.
   – Мистер Макленнан, – вежливо выслушав Джона, заговорил Бартлетт, – я повторяю, задача нашей экспедиции – добыть сведения для цивилизованного человечества, а не решать спор о том, насколько близок к остальному человечеству обитатель Арктики. Я не отрицаю важности этой проблемы, и даже больше – я самого высокого мнения о физических и душевных качествах северянина. Задача нашей экспедиции – открыть для всего человечества Арктику, доказать возможность существования человека в этом районе без помощи извне.
   – Зачем? – нетерпеливо выслушав капитана, спросил Джон.
   – Для того чтобы объяснить вам, мне придется заново повторить все, что я вам только что сказал, – вежливо отвечал капитан Бартлетт.
   – Насколько я понял, вся эта затея с дорогостоящей экспедицией предпринята для того, чтобы доказать жителям более южных широт возможность их существования в Арктике?
   – Совершенно верно, – подтвердил капитан Бартлетт.
   – Для того чтобы они могли безбоязненно двинуться в Арктику, – продолжал Джон.
   – Да, – откликнулся капитан.
   – А кто их зовет сюда? Почему они бесцеремонно лезут на ту землю, которая по самому высшему праву принадлежит народам, отказавшимся от местностей, более пригодных для человеческого существования, нежели арктические области? Почему открытия, принадлежащие этим народам, вы присваиваете себе, даже не упоминая о тех, кто сделал эти открытия задолго до так называемых героических полярных экспедиций? Мало того, вы даже меняете названия этих земель и преподносите так называемому цивилизованному человечеству как новооткрытые земли… С вами идет эскимос Катактовик. Он не только ваши глаза и уши, а еще и нянька, каюр и добытчик еды. Но я уверен – когда будете докладывать об итогах вашей экспедиции, скажем на географическом факультете Торонтского университета, Катактовику вы отведете лишь вспомогательную роль…
   – Мистер Макленнан, – сдерживая себя, ответил капитан Бартлетт, – я не давал вам оснований высказывать такие предположения в мой адрес.
   – Простите меня. – Джон опустил голову. – Сегодня я похоронил дочь. Она умерла от голода и неизвестной болезни. Она похоронена на той вершине, откуда я вас увидел… Простите меня.
   – Мы глубоко и искренне сочувствуем вам, – в голосе капитана Бартлетта слышалось подлинное сочувствие. – Наше появление, когда вы в таком горе, оправдывается лишь исключительными обстоятельствами, в которых мы оказались…
   – Еще раз прошу прощения, – Джон поднял голову и посмотрел в глаза капитану Бартлетту. – В том споре, который мы ведем, мне приходится задевать вашу личность, но еще раз прошу не обращать на это внимания. Проблема гораздо важнее. Речь идет о сохранении народов, и их право вести такую жизнь, которую они сами избрали… Помню, когда впервые я оказался здесь, я спросил старого Орво, чем объяснить, что он так любит эту землю, которая с точки зрения так называемого цивилизованного человека не представляет никаких удобств и не блещет особыми красотами. Он мне ответил тогда, что эта земля никому больше не нужна, кроме его народа… А теперь вот она понадобилась другим, и я боюсь за будущее людей, которые здесь живут.
   Капитан Бартлетт выдержал взгляд Джона.
   – Я понимаю и, более того, разделяю ваши чувства. Но я надеюсь, что в мире найдется достаточно разумных людей, чтобы воспрепятствовать силам, которые могли бы погубить арктические народы. В план нашей экспедиции входит задача широкого изучения языка, этнографии народов, населяющих окрестности полюса относительной недоступности.
   – Изучение во имя чего? – перебил Джон.
   – В первую очередь во имя науки, – секунду подумав, ответил капитан Бартлетт. – Возможно, что в итоге наших исследований мы дадим рекомендации нашему правительству.
   – А вы спросили этих людей – нуждаются ли они во вмешательстве правительства, о котором они имеют самое смутное представление и которое они не выбирали? Может быть, самое лучшее – оставить в покое эти народы и обходить за многие сотни миль пространства, которые они освоили и назвали родиной?
   – Мистер Макленнан, – голос капитана Бартлетта зазвучал торжественно и строго, – народы, населяющие северные территории Канады, являются частью канадского народа и не могут оставаться в стороне от того прогресса, который неизбежно придет и на эти земли. Дело заключается в том, чтобы путь, который предстоя) проделать этим племенам, не был мучительным и трагическим…
   – Позвольте, однако, – прервал его еще раз Джон. – Желателен ли им тот прогресс?
   – Мистер Макленнан, – ответил капитан Бартлетт, – честно говоря, меня политика мало интересует. Возможно, что вы правы, возможно, право и правительство Канады. Лично я – американец и нанят Вильялмуром Стефанссоном в качестве служащего, капитаном погибшего корабля «Карлук». Давайте оставим этот беспредметный для нас обоих и не имеющий никакой перспективы спор… Я очень рад нашей встрече, и если это не является секретом, мне бы хотелось узнать, как вы сюда попали и что вас держит здесь?
 
 
   Джон, не вдаваясь в подробности, рассказал свою историю. Даже в сжатом и скупом пересказе она взволновала капитана Бартлетта.
   – Я все понял, – задумчиво произнес капитан Бартлетт. – Но не имеют ли права ваши близкие, оставшиеся в Порт-Хоупе, знать о том, что вы живы? Ваша мать, ваши родные?
   Джон опустил голову.
   – Не знаю, – тихо проговорил он. – Возможно, что они свыклись с мыслью о том, что меня нет в живых. Для них я мертв, и это на самом деле так. Ведь я все равно не смогу вернуться к прошлому…
   – Матери никогда не верят в смерть своих детей, если они теряют их вдали, – заметил Бартлетт. – Дайте мне адрес ваших родителей. Я только сообщу им, что вы живы, что вы нашли здесь свое счастье и не хотите возвращаться. Я думаю, что тогда им легче будет.
   Джон поднял голову, обвел глазами свое жилище, стены, сшитые из оленьих шкур, лежащих в углу и затаивших дыхание Пыльмау и Яко и промолвил:
   – Не стоит. Пусть все останется так, как есть.
   Он отодвинулся от капитана Бартлетта, пожелал ему спокойной ночи и лег рядом с Пыльмау.
   – Он звал тебя с собой? – тихо спросила Пыльмау.
   – Спи, – откликнулся Джон.
   – Я все поняла, – продолжала Пыльмау. – Он звал тебя, напоминал тебе мать… Я заметила, когда ты разговариваешь с белым человеком, ты становишься совсем чужой, словно вместо тебя появляется другой Сон… Что ты ответил ему?
   Джон тяжело вздохнул:
   – Ты же знаешь, что я могу ответить…
   Пыльмау подхватила его вздох:
   – А может быть, тебе и вправду вернуться на свою родину? Что у тебя здесь осталось? Холодная могила Тынэвиринэу-Мери и больше ничего…
   – А ты, а маленький Яко?
   – Что мы? – Пыльмау всхлипнула. – Мы здешние, здесь наша земля, усыпанная костями наших предков. Уезжай домой, Сон, где тепло, где всегда много еды, где твои родные. Когда ты уедешь, ты все равно останешься у меня в сердце, я тебя никогда не забуду. В темные вечера, когда не видно, с кем говоришь, буду разговаривать с тобой и радоваться, что тебе хорошо. Уезжай, Сон!
   – Тише, – Джон положил руку на плечо жены. – Не могу я уехать отсюда. Это так же невозможно, как если бы я вздумал стать совсем другим человеком. Спи спокойно.
   Просыпаясь среди ночи, Джон чувствовал, как сдержанно вздрагивало под ладонью тело Пыльмау – она плакала.
   Тяжелый топот в чоттагине разбудил обитателей яранги.
   Пришли Орво и Армоль.
   – Сон! – взволнованно сообщил Армоль. – Утки полетели. С голодухи мы и не заметили, как пришла весна! Если у ваших гостей есть дробовики – мы спасены! В небе черно от утиных стай.
   Прислушавшись, Джон уловил шелест тысячи крыльев над крышей яранги. Он торопливо оделся. За ним потянулись капитан Бартлетт и эскимос Катактовик. Они вытащили свои дробовики, и безмолвие голодного Энмына раскололось от грома ружейных залпов.
   Утки летели такими густыми стаями, что можно было стрелять зажмурясь. С глухим стуком падали на снег убитые птицы. Безжизненный Энмын огласился громким лаем невесть откуда взявшихся собак, криками людей, бросавшихся в гущу дерущихся собак, чтобы отобрать от них уток. Собаки рвали на людях одежду, кусали их, но те не обращали на это внимания, сами колотили их, вырывали из пастей еще теплые утиные тела и уносили в яранги.