Заигрывать с Минихом, с принцессой Анной Леопольдовной, с герцогом Бироном, царевной Елизаветой и с послами других держав; ловким словцом или удачным подходцем разрушать нити, сотканные другими, – вот это было его сферой, вот тут он чувствовал себя великим и искусным! Но твёрдо взять определённый курс, руководствуясь только действительной картиной положения и истинными выгодами своего отечества, – нет, это было ему не по силам!
   К тому же, по привычке к интригам, он зарвался, и осуществление переворота сегодня дорого стоило бы ему.
   «Франция всё равно добьётся всего, что ей нужно, – думал он, – добьётся через Швецию, которая станет госпожой положения в России, будучи в свою очередь кругом обязана правительству Людовика Пятнадцатого. И вот это-то и поспешат поставить мне на вид. Вот, дескать, какой молодец этот Нолькен – всё устроил, а он, Шетарди, не сумел же! И без того Амело в одном из ответов на мои депеши назвал требования территориальных уступок «преувеличенными», с неудовольствием замечая, что нельзя требовать от дочери разрушения дела отца и что дело пошло бы скорее на лад, если бы я поставил более приемлемые условия и требовал уступки не всех завоёванных Петром земель, а только умеренной части их. Нет, что-нибудь одно: или царевна подпишет посланные ей со Шмидтом условия, или замысел Нолькена будет разрушен! Но удастся ли мне это? Сейчас ещё ничего нельзя достаточно отчётливо представить себе. Вот вернётся Шмидт, приедет Нолькен…»
   Шетарди вдруг прервал свои мысли и с широко раскрытыми от удивления глазами подбежал к окну, в которое машинально смотрел до этого. Да верить ли ему своим глазам?
   Но сомнений быть не могло: действительно, в ворота въезжала, направляясь к подъезду флигеля, сама Любочка Оленина, очаровательная, далеко не строгая и очень болтливая фрейлина её высочества принцессы Анны Леопольдовны.
   Шетарди поспешил позвонить камердинеру и сказал ему:
   – Пьер, бегите к подъезду и впустите даму, которая только что подъехала. Проведите её в мой частный кабинет и постарайтесь, чтобы её видело как можно меньше глаз!
   Распорядившись, он поспешил сам пройти в свой частный кабинет и вошёл в него как раз в тот момент, когда из противоположных дверей показалось раскрасневшееся от мороза, задорное, смеющееся личико фрейлины.
   – Любочка! – воскликнул Шетарди, как только за девушкой захлопнулась дверь. – Но, Боже мой, какая неосторожность! Средь бела дня, сюда, ко мне, чуть ли не в придворном экипаже!
   – Бррр! Какой мороз! – дрожа от холода и подбегая прямо к печке, ответила Оленина. – Нет, моя шубейка окончательно отказывается служить, и с этой точки зрения я действительно совершила подвиг, приехав к такому неблагодарному кавалеру, который с удовольствием уступает свои права печке!
   – Но, Любочка, – всё ещё не приходя в себя от неожиданности, сказал посол, – что скажет принцесса, если узнает, что ты приезжала сюда?
   – Поблагодарит меня за самоотверженность, потому что я отправилась к вам по просьбе её высочества! – улыбаясь, ответила Любочка.
   – Да что ты говоришь? Но как это могло случиться? – хватаясь за голову, вскрикнул маркиз.
   – Ха! Вот теперь хорошо! – сказала Любочка, потягиваясь, словно ласковая кошечка, перед горячей печкой. – Так это вас заинтересовало, сударь? Но я не скажу ни слова, если вы будете и далее холоднее петербургской зимы! Ну-с, милостивый государь, – повелительно кивнула она, подходя к нему и протягивая пухленькие розовые губы, – я жду!
   Шетарди кинулся к ней, обхватил её обеими руками и несколько раз с непритворной страстью поцеловал её.
   – Иди сюда, дорогая! – сказал он потом, не выпуская её из объятий и увлекая к большому дивану, стоявшему вблизи печки. – Садись вот так… – он усадил девушку к себе на колени, – и рассказывай!
   – Как я рада видеть тебя, милый Жак, как я счастлива побыть в неурочное время со своим котиком! – сказала Любочка, грациозно прижимаясь к маркизу, у которого, словно у заправского «котика», даже усы затопорщились от близости этой обольстительной девушки. – Я ещё вчера рвалась к тебе, потому что у меня были новости, но никак не могла. Понимаешь, случилась такая смешная история…
   – Ой, Любочка! – смеясь, перебил её Шетарди. – Уж я знаю тебя! Если ты начнёшь теперь рассказывать мне все смешные истории, которые случились с тобой в это время, то мы и в два дня не доберёмся до сути!
   – Уж что правда, то правда, люблю поговорить! – согласилась девушка. – Ну так вот, вчера я досадовала, что не удалось вырваться к тебе, а теперь рада, потому что сегодня имеются уже новые новости! Уж я ломала-ломала голову, как бы выбраться! И что же мне помогло? Необычайная ленивость принцессы!
   – Ленивость? – удивлённо переспросил Шетарди.
   – Ну да. Ведь она ленива до ужаса, а к тому же ещё неаккуратна, грязна до отвращения. Нас, русских, упрекают в неопрятности, но хороша же эта немка! Ведь она по три дня не встаёт с постели, чтобы не одеваться, а главное – не умываться, потому что воды она боится больше нечистой силы! И вот Менгден рассказала ей, будто у французского посланника имеется такая мазь, которая заменяет и воду, и мыло…
   – Что за чушь! – воскликнул маркиз.
   – Ну, заменяет в том смысле, что если утром намазать лицо и руки мазью, а потом вытереть полотенцем, то кожа становится чище, чем от мытья, и очень нежной, матовой… Есть такая мазь?
   – Приблизительно – да. Её употребляют для смягчения кожи, но после тщательного мытья… Ну да сойдёт и так для твоей принцессы-замарашки! Что же, она прислала тебя ко мне просить этой мази?
   – Да. Она уверяла, что заметила, какие жадные взгляды маркиз бросает на меня на каждом приёме и балу; уверяла, что я произвела неотразимое впечатление на вашу милость и, следовательно, вы мне не откажете. Вот она и попросила меня придумать предлог для посещения. Я, конечно, сейчас же сообразила. Нарышкин, скрывшийся во Франции, – мой дальний родственник; мне хотелось бы послать ему письмо, так нельзя ли, дескать, отправить это послание с дипломатической почтой? Принцессе эта мысль очень понравилась, так как ей, кроме всего прочего, хотелось убедиться, охотно ли французское посольство помогает сноситься с беглыми русскими… Но, конечно, это мысль не её, а этой противной Юльки Менгден!
   – А, понимаю! – с холодной улыбкой сказал маркиз. – Так вот что: что касается мази, то я охотно дам тебе несколько банок той, которую употребляет сама виконтесса де Вентимиль. Ну, а относительно письма скажешь, что я вежливо, но решительно отказался принять таковое. Конечно, между нами говоря, если моя кошечка действительно захочет написать письмо…
   – Да нет, вовсе нет! – смеясь, перебила его Любочка. – Ведь я На. рышкина-то почти и не знаю!
   – Ну, а новости?
   – О, новости очень интересные! Я благословляю случай, открывший мне уголок, из которого можно слышать! Так вот! Вчера к принцессе пришёл Миних. Анна Леопольдовна была одна и плакала. На вопрос фельдмаршала, отчего принцесса плачет, она ответила, что регент не даёт ей жить. Он на каждом шагу оскорбляет её и принца, а теперь до неё дошли слухи, что он подготавливает целый переворот. Герцог только ждёт прибытия из Москвы старшего брата Карла, [62]московского генерал-губернатора, чтобы совместно с другим братом, Густавом, командиром Измайловского полка, арестовать принца и принцессу и выслать их за границу. Затем, конечно, императора уморят и… – и принцесса залилась рыданиями. Миних вскочил и сказал:
   «Ваше высочество! Скажите только слово, и я в один час освобожу вас от этого негодяя!»
   «Каким образом?» – спросила принцесса.
   Тогда Миних объяснил ей свой план. Регент может рассчитывать только на измайловцев и конногвардейцев. Наоборот, преображенцы слепо пойдут всюду за ним, Минихом. Завтра – то есть, значит, сегодня – очередь держать караул у Зимнего и Летнего дворцов за преображенцами. Следовательно, ничего не будет стоить захватить ночью регента и расправиться с ним по-свойски…
   К моему удивлению, вместо того, чтобы поблагодарить Миниха, принцесса разразилась новыми слезами и градом упрёков. Она говорила, что фельдмаршал хочет окончательно погубить её, что предприятие может и не удаться, что с таким человеком, как Бирон, борьба непосильна, – и кучу всяких других вещей. Миних ушёл, видимо страшно рассерженный. Мне даже показалось, что он буркнул нечто похожее на угрозу…
   Но сегодня рано утром он снова пришёл. У принцессы была в это время Менгден, и Юлька быстро повернула всё по-своему. Она принялась стыдить принцессу, уверять, что хуже всё равно не будет и что лучше пойти на риск, чем терпеть такую муку. Принцесса поддалась, согласилась, но дрожала в это время как осиновый лист! Между прочим, в середине разговора в комнату вошёл супруг принцессы, принц Антон, но Менгден, не дав никому опомниться, попросту вытолкала его, сказав, что его высочеству нечего здесь делать.
   «Этот трус способен ещё выдать нас всех!» – заметила она, закрыв дверь за принцем.
   – Так вот, милый Жак, что я узнала. Не правда ли, это важно! Но как хорошо будет, когда уберут этого злого урода… Уж я так торопилась к тебе, так торопилась…
   – Любочка! – сказал Шетарди, страстно обнимая гибкий стан девушки. – Завтра поезжай в лавки и набери себе всего, что нужно для самой роскошной шубки, – я всё оплачу!
   – О, спасибо, спасибо! – воскликнула Любочка, хлопая в ладоши и затем кидаясь целовать Шетарди. – Какой ты милый! Так это действительно так важно для тебя?
   – Страшно важно! – ответил маркиз. – Но… Чёрт! Я ничего не понимаю…
   – Чего ты не понимаешь, милый? – спросила Любочка.
   – Да так… У меня свои соображения… Ну а скажи, ставил ли Миних какие-нибудь условия?
   – Да, и очень много… Но я их плохо расслышала и не запомнила…
   – И это назначено на сегодня?
   – Да, сегодня ночью это должно быть исполнено!
   – Но – Боже мой! – ночью решается её судьба, а за несколько часов до этого она посылает тебя за мазью!
   – А как ты думаешь, разве последнее для неё не важнее первого? Да и так это вышло: после ухода Миниха принцесса, как я поняла из её разговора с Менгден, хотела съездить с визитом к жене Бирона, чтобы рассеять подозрения, если таковые имеются, – известное дело, коли совесть нечиста, так везде страхи чудятся… Ну так вот, принцесса и говорит с досадой, что надо мыться, а то лицо не свежее. Тут Юлька и рассказала ей про твою мазь… Конечно, как меня позвали да попросили к тебе съездить, я вне себя от радости была. Сначала я потупилась и робко сказала, что как бы про меня худое говорить не стали, я-де себя так соблюдаю, так соблюдаю… А Юлька, злющая, наставительно говорит мне, что царские интересы важнее собственной чести…
   – Ах ты, моя красавица! – страстно шепнул Шетарди, ещё крепче прижимая к себе девушку.
   Он понимал, что одна шубка не может ещё наградить Любочку в полной мере, что она ждёт его ласк… Тут он был вполне «в своей сфере»…
   Прошло немного времени. В дверь постучали. Любочка поспешно оправила на себе, как могла, платье, пришедшее в довольно картинный беспорядок, и чин чином уселась в дальнем углу дивана. Шетарди тоже привёл себя в более приличный вид и подошёл к дверям. Это был Пьер.
   – Ваше высокопревосходительство, – шёпотом доложил камердинер, – только что прибыл его превосходительство шведский посол. Кроме того, Жан доложил, что господин Шмидт кончили копировать документ и желают передать его лично вам!
   – Шмидта проведи в соседнюю комнату, барона – в деловой кабинет.
   – Слушаю-с, – ответил Пьер.
   Извинившись перед Любочкой, Шетарди вышел в соседнюю комнату, где ждал его Шмидт.
   – Ну что? – спросил посол.
   – Царевна не решилась подписать предъявленное мною ей обязательство. Она говорит, что ей нужно подумать…
   – А! Ну пусть думает! – небрежно сказал Шетарди. – Ну, а текст условия?
   – Сожжён мною.
   – Её высочество ничего особенного не говорила?
   – Нет, но я сам подвергся преследованиям сыщика и еле укрылся от него…
   – А! Это очень важно! Но сейчас мне некогда. Завтра я подробно расспрошу вас об этом… Ну так у вас для сообщения мне нет ничего такого, что было бы важно знать именно сейчас?
   – Нет, ваше высокопревосходительство, нет.
   – В таком случае благодарю вас от души, идите с Богом!
   Шмидт ушёл.
   Шетарди вернулся к Любочке, зайдя предварительно в свою туалетную.
   – Любочка, – сказал он, – мне очень жаль, но приходится просить тебя уехать: пришёл человек по важному делу! Вот три банки мази. Значит, надо делать вид, что ты просила для самой себя? Ну хорошо! Так прощай, дорогая моя, займись шубкой и пришли мне счета!
   Шетарди крикнул Пьера.
   – Пьер, – сказал он, – лошадь барышни отведена за угол флигеля, как я приказал, да? Ну так оденьте и проводите барышню до кучера; ему лучше не подъезжать к подъезду.
   Шетарди остался один.
   «Ну-с, – сказал он про себя, – а теперь минутку посидим и подумаем. Что же это может значить? С кем играет Миних комедию? С Нолькеном или с принцессой? А может быть – преображенцы держат караул ночью и перед Зимним, и перед Летним дворцами… А может быть, Миних просто хотел как-нибудь объяснить своё появление в Зимнем дворце? Он явится арестовать принцессу, а там подумают, что он ведёт Бирона? Да, это, пожалуй, – самая верная мысль! Но я не выскажу её Нолькену… Теперь я знаю, что мне делать и меры принять!» – И он поспешил в кабинет к Нолькену.
   – Бога ради, простите, дорогой барон, что я вас задержал! – произнёс он, приветливо протягивая Нолькену обе руки. – Но те сведения, которые я добыл в это время, наверное, послужат мне достаточным извинением!
   – Помилуйте, милый маркиз, – ответил Нолькен, – об извинениях здесь и речи быть не может! Ведь мы работаем с вами заодно, идём к одной цели…
   – О да! – с улыбкой сказал маркиз. – Хотя иногда мы и расходимся в мнениях относительно пути, ведущего к этой цели. Ну-с, итак, вы рассчитываете сегодня ночью покончить со всеми нашими неприятностями? Но знаете ли вы, что царевна категорически отказалась подписать известное вам обязательство?
   – Да? Это очень неприятно, но… что же делать? Придётся всецело положиться на её великодушие!
   – Как вы ошибаетесь, милый барон! Я имею самые точные сведения, что царевна однажды сказала в интимном кругу: «Я буду водить шведов и французов за нос, но им от меня всё равно ничего не увидеть!»
   – И всё-таки для нас иного исхода нет! Хотя мой государь и убеждён, что война с Россией была бы своевременной и победоносной, но войны не хочет сенат, а вы знаете, как умалена у нас королевская власть. Для Швеции нет выхода… И вот мне категорически предписано во что бы то ни стало изменить это положение вещей…
   – Но уверены ли вы, что предпринятые вами шаги действительно помогут этому? Уверены ли вы, что Миних, получив от вас деньги, действительно сделает то, чего вы ждёте от него?
   – Маркиз, – сказал Нолькен, удивлённо откидываясь на спинку кресла, – я не понимаю ваших сомнений!
   – Я сейчас объясню их вам. Не правда ли, Миних поставил вам условием, чтобы половина обещанной суммы была доставлена ему сегодня же?
   – Да, я обещал прислать этот задаток до восьми часов вечера…
   – И вас не удивило, что он желает от вас гарантий, сам не давая никаких?
   – Но мне кажется, что, получив деньги…
   – Полно, милый барон! Меня удивляет, как такой тонкий дипломат, как вы, не видит всей сомнительности подобного положения вещей. Если Миних возьмёт с вас деньги и ничего не сделает, то вы лишены возможности кричать об этом, потому что какой же посол согласится сам признаваться, что он давал деньги на ниспровержение существующего законного правительства? Если же Миних сделает, что обещал, но вы не исполните своего обещания, то, став вместе с переворотом у самого кормила власти, он найдёт возможность и средства заставить вас дорого поплатиться за обман. Значит, при таком положении вещей, когда Миних гарантирован всем, а вы – ничем, гарантий требуют именно с вас! Даже если бы у меня не было фактов, доказывающих, что вас собираются обмануть, заманить в ловушку, мне достаточно было бы одного этого логического соображения!
   – Но у вас имеются факты?
   – Да, и очень убедительные! – И Шетарди рассказал Нолькену всё, узнанное им от Любочки.
   – Но этого не может быть! – воскликнул шведский посол. – Я не могу допустить, чтобы Миних пошёл на такой обман! Вас ввели в заблуждение, маркиз.
   – Барон, – ответил Шетарди, – клянусь вам словом французского дворянина и рыцаря, что особа, сообщившая мне эти сведения, заслуживает полного доверия и что до сих пор каждый мельчайший факт, переданный мне ею, подтверждался в точности!
   – Но я не понимаю, как мог Миних… Да и какая выгода?..
   – И это мне нетрудно объяснить вам, барон! Ещё тогда, когда ждали смерти императрицы Анны, Миних являлся к царевне Елизавете с предложением своих услуг. Он хотел выговорить определённые условия, но царевна, опасаясь, что ей подставляют ловушку, гневно ответила, что «дочери непристало торговаться с человеком, всецело обязанным её отцу». Значит, действуя в пользу царевны, Миних идёт на риск. А тут он рассуждает так: ему обещана вами известная сумма, половину он получит от вас, половину выторгует от принцессы Анны в виде разных синекур и наград; в добавление к полной сумме он выторгует себе ещё чины, ордена, право на власть; всё это он будет иметь наверное. Ну, а Миних – такой расчётливый человек, который идёт только на верные комбинации!
   – Боже мой, но вы приводите меня в отчаяние, маркиз! Я положительно не знаю, на что решиться…
   – По-моему, единственно правильным исходом будет послать Миниху записочку, извещающую его о том, что вы не могли достать сегодня деньги и вручите их ему завтра!
   – Но записка может скомпрометировать меня!
   – Нисколько! Вот вам бумага, перо, чернила. Садитесь и пишите: «Дорогой фельдмаршал, очень извиняюсь, что не мог достать сегодня просимое Вами. Если обстоятельства сложатся сегодня благоприятно, то завтра я весь к Вашим услугам». Вот вы и увидите, насколько чисты были намерения фельдмаршала!
   – Мне кажется, что вы правы, дорогой маркиз! – сказал Нолькен, к великому торжеству Шетарди подписывая и запечатывая продиктованную ему записку. – Миних не имеет ни права, ни основания сомневаться в моём обещании. Если же он не исполнит своего – значит, он и не собирался исполнять его! Я сейчас же отправлю записку с одним из моих людей. А теперь до свидания, дорогой маркиз. Большое спасибо вам за громадную помощь, которую вы оказываете мне!.. Но я боюсь, – сказал он уже в дверях, – как бы Миних, осуществив переворот в пользу Брауншвейгского дома, не стал из мести ещё ухудшать наше изложение…
   – Э, барон, чем он может ухудшить? Положение, бесспорно, плохо… Да и не бойтесь: я знаю Миниха, знаю и брауншвейгскую чету: торжество Миниха будет калифством на час!
   Он проводил шведского посла до передней, затем, вернувшись к себе в кабинет, с торжествующей улыбкой подошёл к железному шкафу, в котором хранились особо ценные вещи и важные документы, достал оттуда несколько табакерок, выбрал одну, отличавшуюся особенно тонкой работой и ценностью, полюбовался на кружевную эмаль, на двойной ряд драгоценных камней, окружавших портрет Людовика XV, спрятал её в изящный бархатный футляр и отправился совершать свой вечерний туалет.
   В это время ему по его приказанию уже успели заложить сани. Закутавшись в дорогую шубу, Шетарди уселся и сказал форейтору:
   – На Дворцовую набережную, дом фельдмаршала Миниха!

VI
ПАДЕНИЕ РЕГЕНТА

   Фельдмаршал Миних жил не в собственном доме, а в наёмном, помещавшемся рядом со старым Зимним дворцом: собственный дом фельдмаршала на Васильевском острове (где теперь Морское училище) не был ещё достроен.
   В описываемое время фельдмаршалу было пятьдесят семь лет. Мардефельд в депеше от 17-го декабря 1740 года дал ему такую характеристику:
   «У него великолепная фигура, он очень трудолюбив и красноречив. У него большой талант к военному делу, но к той деятельности, за которую он теперь взялся, у него нет и намёка на способность, да и вообще у него скорее поверхностный, чем глубокий ум. Его скупость, которую можно назвать ослепительной, сделает то, что он подарит свою дружбу и добрую волю любой иностранной державе, способной осуществить его материальные надежды. Ввиду того, что он совершенно невежествен, он во всём советуется с братом, который обладает педантической эрудицией, но лишён здравого смысла».
   Деятельность, к которой у Миниха, по мнению прусского посла, «не было ни намёка на способность», была должность первого министра, полученная Минихом после низвержения Бирона. Да и откуда было взяться этой способности! До сих пор Миниху не приходилось иметь дело с гражданско-административной деятельностью.
   Призванный Петром Великим для рытья каналов, Миних самим провидением предназначался к этой работе, так как происходил из крестьянской семьи, жившей издавна в болотистой части графства Ольденбург, где уже не одно поколение трудилось над отводом вод. Отец Миниха выслужился в датской армии до офицерского чина, и таким образом семья получила дворянское звание.
   Шестнадцати лет (в 1699 году) Миних-сын поступил на французскую службу по военно-инженерному ведомству, вскоре перешёл на сторону врагов Франции и служил под знамёнами Евгения Савойского и Мальборо, в чине генерала поступил к Августу II (в 1716 году), где принялся раздумывать, на чью бы сторону перейти: Петра I или Карла XII.
   Смерть шведского короля вывела Миниха из неприятного положения осла Буридана [63]и заставила предложить свои услуги России. Но на первых порах его надежды не оправдались. Сначала он был в небрежении, потом ему поручили надзор за прорытием Ладожского канала.
   При Петре II Миних был назначен губернатором Ингрии и Финляндии с командованием расположенными там войсками. Ко дню коронования юного царя Ладожский канал был кончен, и Миниха назначили губернатором С.-Петербурга с пожалованием ему графского титула.
   Честолюбивые замыслы Миниха стали осуществляться только тогда, когда он женился на вдове великого маршала двора Салтыковой, урождённой Мальцан. Жена пустила в ход все свои связи, и Миниха назначили президентом военной коллегии. Тут Миних проявил энергичную и плодотворную деятельность. Он сформировал измайловский и конногвардейский полки, выделил военно-инженерный корпус в отдельное от артиллерии ведомство, основал шляхетский кадетский корпус и заслужил большую популярность тем, что уравнял в армии иностранцев, получавших прежде двойное жалованье, с русскими.
   Бирон, сильно опасавшийся Остермана, рассчитывал найти в Минихе опору себе против лукавого канцлера. Будущее показало, насколько временщик ошибался в продажном немецком проходимце.
   В дальнейшем Миниху пришлось не раз поддержать славу русского оружия. Он отличился при взятии Данцига, а затем – в кампании против турок 1737/39 годов, которая доставила ему чин фельдмаршала.
   После смерти Анны Иоанновны Миних, имевший право сказать про регентство Бирона, что и «моего тут капля мёду есть», сильно разочаровался в своих надеждах на герцога: Бирон не был расположен давать особенный ход честолюбивому фельдмаршалу и сумел даже ударить по его самому больному месту – скупости. Это заставило Миниха бросаться во все стороны, предлагая свои услуги принцессе Анне Леопольдовне, царевне Елизавете, послам – всем, кто был расположен достаточно дорого оценить его содействие.
   Шетарди был отчасти прав, когда объяснил себе переговоры фельдмаршала с принцессой Анной Леопольдовной военной хитростью, желанием «отвести глаза», но только отчасти – Миних считался с возможностью арестовать Бирона для торжества Анны Леопольдовны на случай, если шведский посол не сдержит своих обещаний. Вот почему он «про запас» выговорил себе у принцессы ряд условий.
   Теперь, когда ему доложили о прибытии французского посла, Миних был в самом отвратительном расположении духа. Сначала его напугал Бирон. Миних обедал у него со всем своим семейством; герцог был очень рассеян, молчалив и вдруг обратился к фельдмаршалу со странным вопросом: приходилось ли ему, Миниху, участвовать в ночных предприятиях военного характера?
   Фельдмаршал вскоре убедился, что Бирон даже не думает подозревать что-либо, но всё-таки этот вопрос внушил ему дурные предчувствия. А тут ещё записка Нолькена… Чёрт знает что! Вдруг Нолькен самым спокойным образом обманет его? Он откроет царевне Елизавете дорогу к престолу, а вместо обещанной суммы Нолькен с Елизаветой Петровной отправят его в Сибирь?
   И Миних не знал, на что решиться. Рискнуть или нет? Ведь положиться на Анну Леопольдовну тоже нельзя! Но с другой стороны, почему Нолькен вдруг уклонился от присылки задатка? Может быть, Бирон действительно осведомлён обо всём и ему, Миниху, попросту готовят ловушку?
   Под влиянием всех этих тревожных дум Миних принял французского посла очень неохотно и почти невежливо. Но Шетарди сделал вид, будто ничего не замечает.
   – Простите, дорогой фельдмаршал, – сказал он, отвешивая Миниху изысканный поклон, – простите, что я тревожу вас в такой поздний час. Но меня задержали, а мне хотелось непременно сегодня же передать вашему высокопревосходительству слова моего августейшего повелителя, который глубоко ценит ваше благосклонное отношение к Франции и просит вас принять в залог своей признательности эту безделушку.