– Да тут случилось одно маленькое обстоятельство… – потупясь, ответил секретарь.
   – Очень маленькое, – подхватил Суврэ, – очень красивое, сморщенное и пискливое, и зовут это «обстоятельство» Жаном де Суврэ! Недаром говорят, что и маленькие обстоятельства зачастую ведут к большим последствиям: по крайней мере, наше чуть не стоило жизни моему милому секретарю. Жанна была очень больна, и это-то и задержало нас.
   – Но, надеюсь, теперь вы совсем оправились? – любезно осведомился Шетарди.
   – Нет, – ответил за Анну Николаевну Суврэ, – она не успела и выздороветь-то толком, как сейчас же заторопила «ехать да ехать». Хорошо ещё, что было на кого оставить маленького Жана: дедушка в нём души не чает и будет следить лучше любой няньки. Но я серьёзно боялся, как бы в дороге с Жанной чего не случилось!
   – Я вижу, вы, сударыня, – совсем герой, – произнёс посол – Насколько я могу судить по причёске, вы обрезали себе волосы, чтобы не возбудить подозрений случайно развернувшейся косой!
   – Это было сделано по необходимости, – ответила Жанна, – у меня была горячка, так что доктора приказали сбрить мне волосы.
   – Зато другое обстоятельство не объясняется так же естественно, – продолжал неутомимый в комплиментах Шетарди. – Я не раз слышал, что вы, сударыня, обладаете одной из изящнейших фигур, но ныне ради политики вы закрыли её отвратительным горбом, а это – такая жертва, на которую пойдёт редкая женщина…
   – И это объясняется вполне естественно, – подхватил Анри, – горб на спине пришлось приделать, чтобы…
   – Анри! – недовольно крикнула Жанна.
   – Чтобы замаскировать необходимость горба спереди, которого не лишены изящнейшие фигуры…
   – Я прошу прекратить этот разговор, – твёрдо и холодно сказала Анна, гордо обводя мужа и Шетарди негодующим взглядом выразительных чёрных глаз. – Для всех нас будет лучше, если вы, маркиз, сразу приучите себя видеть во мне не женщину, а товарища, готового делить с вами все труды, заботы и опасности ради желанной цели. Так не будем же тратить время попусту на любезности и комплименты. У нас много чего порассказать вам, но много и такого, о чём надо расспросить. Придётся начать с грустных новостей: моя незабвенная подруга, виконтесса де Вентимиль, скоропостижно скончалась.
   – Как? – воскликнул Шетарди. – Но я ещё только на днях получил известие, что виконтесса в прошлом месяце благополучно разрешилась от бремени сыном Людовиком?
   – Да, но потом вдруг сразу ей стало плохо, и она свернулась в несколько часов. Её смерть вызвала большие пересуды… Говорили про отравление… молва подозревала кардинала Флери. Но разве можно знать что-нибудь?
   – Бедная Полетт! – с чувством сказал Шетарди – Ведь я знал её ещё маленькой девочкой! Такая умница, такая очаровательная. Она была достойна лучшей участи.
   – Что же делать! – грустно сказал Суврэ, –
 
Elle etait du monde, ou les plus belles choses
Ont le pire destin,
Et Rose elle a vecu ce que vivent les roses,
L'espace d'un matin! [72]
 
   Жанна только отмахнулась от Анри, а Шетарди, знавший слабость Суврэ к цитатам, улыбнулся.
   – Бедный король! – сказал он. – Он, наверное, страшно огорчён?
   – Эх, что такое королевская скорбь! – с горечью ответила Жанна. – Ну да, в первое время он так тосковал, что боялись за его рассудок. Мы уже были готовы ехать, но его величество ни за что не хотел отпустить Анри – ведь Суврэ обладает даром быстро и успешно утешать его величество… Впрочем, на этот раз помощь пришла со стороны де Майльи. Она показала королю свою третью сестру, герцогиню де Лораге, и его величество сразу же сказал, что последняя очень напоминает ему покойную, а потому… Теперь он опять вкушает сладость тихого семейного счастья под эгидой двух любящих сестёр…
   – А что представляет собой герцогиня?
   – О, это – полное ничтожество; хорошенький, но глуповатый зверёк…
   – Но в таком случае со смертью Полетт политика Франции по отношению к России может сильно измениться? – встревожился Шетарди.
   – Я сама боялась этого, – ответила Жанна, – но перед отъездом я виделась с кардиналом Флери по его приглашению и много говорила. Кардинал очень склонен всеми силами содействовать воцарению Елизаветы Петровны; он хочет одного, чтобы это не требовало у Франции больших затрат, так как и без того Швеция стоит ей очень дорого…
   – Однако ведь такие дела не делаются без денег! – заметил посол.
   – Разумеется, об этом и говорить нечего. Но сам король несравненно более склонен к великодушной щедрости, чем его министр. Через Луизу де Майльи я всегда могу оказать некоторое давление на его величество. Впрочем, об этом мы поговорим в своё время, теперь же я приступлю к той части, которая непосредственно касается меня.
   – Я слушаю вас, сударыня! – произнёс Шетарди.
   – Я не хочу, чтобы между нами оставалось что-нибудь неясное, недоговорённое. Когда я отправлялась сюда, то кардинал просил меня исследовать положение вещей и тайно от вас, маркиз, сообщить правительству всю правду. Я, разумеется, согласилась, но тут же решила, что такую тёмную роль я играть не буду. Конечно, я – русская и пламенная приверженица цесаревны; я всё готова сделать для её торжества и унижения её и моих врагов, но даже в том случае, когда я увижу, что здесь не всё так делается, как следовало бы, я прежде всего пойду к вам, маркиз, и постараюсь убедить вас в допущенной ошибке и в необходимости исправить её. Заметьте, что даже в случае вашего упорства я не прибегну к доносам и наговорам, и если мне не удастся действовать с вами сообща, то я первая скажу вам об этом. Я сказала вам всё это, маркиз, только потому, что вы, наверное, видели во мне нечто нежелательное. Ни с того ни с сего полномочному послу присылают какую-то сомнительную особу, с которой ещё надо считаться! Но, надеюсь, теперь вы верите мне, что со мной надо считаться только как с патриоткой!
   Шетарди встал, подошёл к Жанне и с искренним уважением поцеловал ей руку.
   – Я очень надеюсь, что у нас с вами никогда не возникнет никакого разногласия, и выражаю вам своё восхищение и глубочайшее уважение к той рыцарской прямоте и искренности, с которой вы сразу разрубили вопрос. Да, я несколько опасался вашего приезда, но не потому, что вы – «какая-то сомнительная особа», а именно потому, что вы – патриотка, тогда как и я – патриот. Я не могу действовать для России бескорыстно, хотя в некоторых депешах явно сквозила тенденция нашего правительства к сумасбродной рыцарственности. Я искренне желаю добра России, но интересы Франции для меня всё-таки на первом плане.
   – Ну, в этом отношении я, разумеется, ваш первый друг, – заметил Суврэ. – Я считал бы недостойным любимой женщины, если бы она отреклась от своей родины, но и сам отрекаться не собираюсь от своей. Впрочем, всё это – академические рассуждения. Перейдём к деловой сути. Я привёз вам, маркиз, верительные грамоты, причём кардинал на словах просил меня передать вам, что ни малейшие отступления от этикета не должны быть допущены. Грамоты должны быть вручены малолетнему императору или никому.
   – Я уже сообщал кардиналу, каких затруднений надо ждать из такого положения вещей!
   – Совершенно верно, но тут уж ничего не поделаешь. Затем французское правительство хочет, чтобы всякие денежные услуги, оказываемые вами цесаревне, являлись вашим личным делом…
   – Но позвольте, я не настолько богат…
   – Вы не поняли меня! Никто не требует, чтобы вы ссужали её высочество деньгами из личных средств. Просто, во избежание разных нежелательных осложнений, каждый раз, когда вы будете передавать цесаревне какую-нибудь сумму, вы должны говорить, что эти деньги раздобыли вы лично…
   – Надо вам сказать, – вмешалась Жанна, – что Елизавета Петровна, поскольку я её знаю, очень легкомысленна. Кроме того, Франции, как государству, будет неудобно требовать возмещения затрат. Таким образом, если наши планы осуществятся, то частному лицу будет гораздо легче получить обратно деньги.
   – Кроме того, – продолжал Суврэ, – и в депешах вы должны по возможности обходить этот вопрос. Чем меньше будет упоминаться об этом, тем лучше. С этой целью наше правительство наметило себе в Петербурге агента, которого никто – а прежде всего он же сам – не заподозрит в политической миссии. Тот же купец, который приехал сюда по торговым делам и привёз вам, маркиз, известие о нашем прибытии, известил молодого де Мань, чтобы он пришёл сюда сегодня вечером.
   – Де Мань? Но ведь это – картёжник, кутила и беспутник!
   – Вот это-то и ценно в нём. У де Мань имеется в Париже богатый дядюшка, и нет ничего естественнее того, что этот дядя будет пересылать игроку-племяннику крупные суммы. Мало того, дядя сообщил племяннику, чтобы он оказывал вам кредит. Ведь бывает и так, что он в выигрыше, а получения денег из Парижа, да ещё обходным путём, долго ждать. Таким образом, вы видите сами, что вам значительно облегчается денежная сторона дела. А теперь расскажите нам, что сделано для цесаревны Елизаветы вообще?
   – Пока ещё сделано очень мало, но в этом виновата только сама цесаревна, – ответил Шетарди. – Я не могу активно вмешаться в это дело потому, что не имею никаких гарантий, а царевна всё затрудняется дать нам их. Совершенно одинаково положение и шведского посла.
   – Но каких же гарантий вы ждёте? – спросила Жанна.
   – Видите ли, прежде мы требовали много, теперь же свели свои желания к следующему. В случае воцарения принцессы Елизаветы Россия должна вознаградить Швецию за все издержки по ведению военной кампании, которая долженствует отвлечь внимание теперешнего русского правительства; во-вторых, дать обязательство субсидировать Швецию; в-третьих, предоставить Швеции и Франции те преимущества, которые имеют англичане, и в-четвёртых, дать обязательство, что с момента воцарения принцессы Россия прекратит действие всех прежних договоров и не будет вступать в союзы ни с кем, кроме Швеции и Франции.
   – Я должна сказать, что эти требования сравнительно умеренны. Неужели царевна не соглашается?
   – На словах она соглашается на всё, но отказывается дать письменные гарантии. И вот из-за этого-то у нас и остановка. Но посудите сами: Нолькен должен дать шведскому тайному комитету, специально ведающему это дело, хоть какие-нибудь доказательства того, что царевна действительно хочет иностранного вмешательства и действительно претендует на русский трон. Не забудьте, что в данный момент война с Россией далеко не выгодна Швеции. Если царевна действительно вступит на престол, тогда это будет простой диверсией. Но вдруг она не захочет?
   – Господи, да как же можно это думать?
   – Да шведский комитет и не может думать иначе, так как ему непонятно, как царевна может искренне желать трона, не собираясь ничем рисковать, ничем поступиться! Так вот, я говорю: если намерения царевны искренни, если она в самый последний момент не испугается и не отступит, тогда военные действия Швеции окажутся просто лёгкой диверсией, в противном случае Швеция будет вовлечена в губительную войну, которая ей не нужна, не своевременна, вредна. Следовательно, Швеция не может и шагу ступить без гарантий!
   – Но чем объясняет царевна своё нежелание дать просимое обязательство?
   – Тем, что её попытки могут потерпеть неуспех, и бумага, находящаяся в руках иностранцев, может попасть к теперешнему правительству.
   – Но ведь ей нельзя отказать в правоте, маркиз! – заметила Жанна.
   – Я и не говорю, что она не права. Я просто устанавливаю тот факт, что мы топчемся на месте и не можем сдвинуться с него, так как никто не хочет рискнуть первым!
   – Я надеюсь, что мне всё-таки удастся уладить это, – сказала Жанна. – Завтра же я побываю у её высочества…
   – Но ведь это будет, пожалуй, неосторожно, сударыня! – с опаской заметил посол.
   – О нет! – с улыбкой ответила Жанна. – Я попрошу вас даже сегодня же и вполне официально послать к её высочеству просьбу принять меня в ближайшем будущем. Я имею миссию, которой правительница только порадуется: принц Конти просит руки её высочества цесаревны Елизаветы! Разумеется, мне нечего говорить вам, что это сватовство – просто предлог, обеспечивающий посольству наибольшую безопасность сообщения с царевной…
   В этот момент доложили о приходе переводчика Шмидта Анри и Жанна были очень рады увидеть старого знакомого и ещё больше обрадовались, когда Пётр Андреевич сообщил им, что ему удалось разыскать Оленьку и поместить её под защиту царевны Елизаветы, которая обещала в скором времени устроить свадьбу молодых людей.
   Дальнейшие разговоры на эту тему пришлось прекратить до более удобного времени, так как вскоре пришёл молодой де Мань, который в сущность затеваемого посвящён не был и даже не знал, что Жанна – женщина, а не Жан Маро, за которого она себя выдавала. Роль де Маня в заговоре должна была оставаться механической, и подробности не интересовали молодого вивера.

XIV
В КАПКАНЕ

   – Что ты так грустен? – спросил принц Антон Брауншвейгский, подходя вместе со своим адъютантом, капитаном Стрешневым, к капитану Мельникову, стоявшему в дежурстве при дворце.
   А Мельникову и было на самом деле с чего грустить. С того дня, когда Миних потерял власть, граф Головкин существенно изменил отношение к жениху [73]Наденьки. Если бы ему не казалось зазорным явно нарушить своё дворянское слово, он попросту прогнал бы молодого капитана. Но слово было дано, и гордый граф хотел извернуться так, чтобы хитрым манёвром оттереть претендента.
   С этой целью он окружил Наденьку молодыми людьми, выбирая таких, которые славились своим ухарством, развязностью и непобедимостью. Придёт Мельников повидать невесту – ан она кататься уехала; придёт в другой раз – она гуляет в саду, а за ней, словно бесы соблазнительные, три петиметра увиваются; сама же Наденька стреляет глазами направо и налево, расточая свои обворожительные улыбки. У Мельникова сердце на кусочки разрывается, а Наденька – бесёнок известный: видит, что Вася на себя не похож, и ещё пуще с петиметрами заигрывает. Доведёт бедного до белого каления, а потом единым взглядом обласкает, обнадёжит и успокоит.
   – Глупый! – говаривала она ему потом в минуты свиданья наедине, что удавалось устраивать всё реже и реже. – Глупый! Да разве ты не видишь, что я только тебя одного люблю? Поиграть я люблю; люблю, когда эти чучела гороховые глаза к небу от восторга закатывают, но только и всего: я – однолюбка и своего Васеньки ни на кого не променяю!
   В минуты спокойного размышления Мельников и сам понимал, что Наденька – действительно однолюбка, что кокетство – её сфера, что она просто играет, как играла прежде в куклы, и что только с ним одним она искренна и проста. Но он понимал также, что Наденька по существу своему – ещё ребёнок, и что у развращённого мужчины всегда найдётся средство хоть на мгновение вскружить девчонке голову, а минута дурмана – ошибка на всю жизнь!
   Пораздумав и набравшись храбрости, Мельников отправился к Головкину и стал просить его не откладывать долее свадьбу и разрешить повенчаться в самом близком будущем.
   Головкин блеснул хитрыми глазами, и его губы еле заметно дёрнулись надменной усмешкой, когда он ответил:
   – Что же, я – своему слову господин и нарушать его не стану. По мне, венчайся хоть сейчас. Только в чём же ты Наденьку-то возьмёшь? Ведь она – девушка бедная, приданого у неё нет.
   – Да, Господи, – вскрикнул обрадованный жених, – разве я за приданым гонюсь? Да я её, в чём она есть, хоть сейчас к венцу поведу! Мне она сама дорога, а не тряпки…
   – Ну уж нет, брат, – сурово возразил граф, – племяннице графа Головкина не подобает венчаться как-нибудь, словно крепостной девке; такой прорухи родовому имени я не допущу. Конечно, ежели бы Наденька по моему выбору замуж выходила, тогда и разговоров не было бы, но раз вы задумали сами по себе этакое дело состроить, так пусть уже жених о невестином приданом заботится. Если же ты сделать этого не можешь, значит, тебе и жениться рано, потому что тебе жену содержать не на что будет.
   – У меня кое-что прикоплено, – робко заметил Мельников.
   – Так чего же лучше? – ответил граф. – Ведь и надо-то немного. Наденьку тысячи за полторы, за две можно обшить, тысчонку дашь ей ещё на украшение. Ну, квартиру небольшую надо снять, так, комнаток в шесть-семь, на первое время много ли двоим-то нужно? Разумеется, обставить квартиру нужно… Словом, всего тебе надо будет каких-нибудь пять-шесть тысяч рублей! Так вот, выложи ты мне, братец, на стол тысячи три, и сейчас же мы примемся за шитьё приданого. А потом, как снимешь квартиру да покажешь её мне, так мы сейчас же вас обручим, а потом, месяца через три-четыре, и за свадебку. Уж расходы по венчанию да брачному пиру я, так и быть, на себя возьму! – с ироническим великодушием добавил Головкин.
   Тут уж Мельников не на шутку приуныл. У него было скоплено пятьдесят червонцев, и он считал эту сумму небольшим состоянием, а оказывалось, что это – просто капля в море нужных средств! Шесть тысяч рублей! Да если в их крошечной деревеньке урожай сам сто несколько лет подряд будет и если они с матерью себе во всём отказывать станут, так и то этой суммы ему в десять лет не скопить. А и скопить, так толку мало: разве хватит у него средств держать квартиру в семь комнат?
   Выхода почти не было… «Почти» – потому что тот выход, на который ему намекали, он принять не мог.
   Этот выход указывал ему капитан Ханыков. Следуя данному ему поручению, Ханыков всеми силами старался залучить Мельникова в число заговорщиков: это было важно уже потому, что рота Мельникова считалась одной из лучших во всём полку. Но вместе с тем нельзя было не считаться и с опасностью открытого посвящения Мельникова в заговор. Василий Сергеевич открыто держался правительства регентши и мог разрушить всё дело переворота. Поэтому приходилось заводить речь исподволь и понемножку.
   Ханыков, знавший денежные затруднения товарища, не раз заводил с ним разговор о неблагодарности теперешнего правительства. Ведь вот он, Вася, выдающейся храбростью и сообразительностью значительно способствовал аресту опасного Бирона. Что толку от этого? Повысили не в очередь в чине – и только, но никакой материальной выгоды от этого для него не получилось.
   – То ли дело было при великом Петре, – говорил Ханыков. – Сам-то он, батюшка, скромнее скромного был, а отличившихся за малейшую услугу щедро награждал. Да, сразу видно, что не его родная кровь нами теперь правит.
   Затем, кинув несколько незначительных фраз, соблазнитель мельком рассказывал, что встретил недавно в Летнем саду царевну Елизавету и был снова поражён, насколько её высочество фигурой, манерами и повадкой напоминает своего державного отца. А доброта-то, доброта! И Ханыков принимался перечислять всех тех, которые в затруднительных случаях обращались за помощью к царевне и неизменно уходили от неё обласканные, утешенные и одаренные. Он намекал, что этот путь не закрыт и для него, Васи.
   Мельников знал, что вокруг царевны что-то затевалось – ведь слухи о заговоре носились в воздухе и не тревожили пока ещё только одной правительницы Анны, – а потому понимал, куда клонит Ханыков. При других обстоятельствах Василий Сергеевич дал бы решительный отпор товарищу и наотрез предложил бы ему не заводить таких опасных речей. Но в данное время он был слишком подавлен личным несчастьем и, по большей части вздыхая, отмалчивался от какого-либо ответа.
   Ханыков же объяснял себе его молчание и вздохи тем, что семена падают на благодарную почву, и с каждым разом становился всё откровеннее.
   Отчасти он не ошибался: в душе Мельникова действительно происходил большой разлад. Натуре Василия Сергеевича была противна мысль о заговоре вообще, а о заговоре ради корыстных целей тем более. Но необходимость и безысходность – великие советчики.
   «Неужели всё-таки придётся пойти этим путём?» – тоскливо думал Мельников, стоя на карауле.
   Эта мысль так мучительно поглощала всё его внимание, что капитан даже и не заметил подошедшего принца Антона, как не расслышал обращённого к нему вопроса.
   – Эй, капитан, капитан! – весело окликнул его принц Антон, дотрагиваясь до плеча молодого офицера. – Да ты и впрямь загрустил! Что с тобой?
   Мельников вздрогнул, испуганными глазами посмотрел на принца Антона и вытянулся в струнку.
   А принц тем временем продолжал с добродушной весёлостью:
   – Когда молодой, цветущий здоровьем и стоящий на отличной дороге человек начинает задумываться и грустить, то этому может быть весьма немного причин: во-первых, плохой желудок, о чём не может быть и речи ввиду отличного цвета лица капитана, во-вторых – несчастная любовь.
   – Капитан Мельников – счастливый жених, ваше высочество! – вставил Стрешнев.
   – Значит, и эта причина отпадает. Остаётся третья: денежные затруднения. Но вылечить от подобной болезни всегда в наших силах. На, капитан, возьми и не грусти! – с этими словами принц Антон сунул капитану свёрток в пятьсот червонцев [74]и поспешно удалился со Стрешневым, не дожидаясь выражений благодарности окаменевшего от радости Мельникова.
   С трудом дождавшись смены, Василий Сергеевич полетел к Наденьке. По счастью, он застал её дома и одну. Самого графа не было дома, а графиня очень благосклонно смотрела на юную любовь молодой парочки, внутренне не одобряла злобной суровости мужа и в отсутствие последнего всегда давала жениху и невесте возможность побыть наедине.
   Захлёбываясь от восторга, Мельников выложил перед Наденькой объёмистый свёрток, вручённый ему принцем. Ведь здесь была большая часть той суммы, которую требовал её дядя для начала шитья приданого. Может быть, он переменит гнев на милость и удовольствуется этим, прикажет начать заготовку? Господи, хоть бы видеть, что предпринимается что-нибудь, что они хоть идут навстречу своему счастью!
   Наденька, обрадованная не меньше жениха, выражала твёрдую уверенность, что дядя удовольствуется пока этой суммой, так как на него непременно должно произвести сильное впечатление то обстоятельство, что деньги исходят от принца Антона: ведь, значит, можно рассчитывать и далее на милость его высочества?
   – Ты понимаешь, Наденька, – сказал ей Мельников, когда улеглись первые взрывы радости, – меня в этом случае радует не только то, что есть деньги, а также то, что достались они вполне честным путём. Ведь в последнее время я стоял перед тяжким соблазном, и не умудри Господь принца оказать мне эту милость сегодня, так не знаю, на какой дороге стоял бы я завтра!
   Наденька встревожилась и принялась расспрашивать жениха. Его слова навели её на ужасную мысль: Вася, должно быть, собирался стать разбойником, о какой же другой дороге говорил он?
   Когда Мельников рассказал ей о речах Ханыкова, Наденька пришла окончательно в ужас.
   – Как? – вскрикнула она. – Ты говоришь, что он уже давно разговаривает с тобою об этом, и ты до сих пор не сказал никому ни слова? Да ведь замышляется преступление, а ты молчишь, покрываешь?
   – Полно, Наденька, – смущённо ответил жених, – неужели мне доносить на друга и товарища по службе?
   – Неужели товарищ тебе дороже, чем я?
   – Но при чём же здесь ты?
   – Вот это мне нравится! Я при чём? Да ведь если заговор удастся, то первым делом всех Головкиных поразит немилость. Я-то Головкина или нет? А не удастся заговор, раскроется он помимо тебя да выяснится, что ты обо всём знал, то, как ты думаешь, погладят тебя по головке? А я тогда как же без тебя буду?
   Мельников пытался слабо отговариваться, но Наденька не на шутку расстроилась. Она принялась доказывать жениху, что раз он ест хлеб теперешнего правительства и пользуется его милостью, раз он хочет войти в семью рьяных верноподданных малолетнего царя, то для него не может быть и вопроса о том, как действовать далее.
   Василий Сергеевич и сам сознавал это, но, с одной стороны, ему претила мысль стать доносчиком, с другой – он боялся, как бы его не заставили и далее играть роль шпиона, каким он в сущности оказался, не закрыв рта Ханыкову в тот самый момент, когда тот начал откровенничать.
   Однако Наденька довольно быстро разогнала последнюю тень сомнений и колебаний. Она рассмотрела вопрос со всех сторон: с государственной, служебной и материальной, – и Мельников должен был признаться, что она – ангел, что она, как и всегда, права и что ему не остаётся ничего иного, как немедленно пойти и доложить обо всём графу Головкину, который уже сам изберёт дальнейший путь.
   – Только вот что, Наденька, – опасливо заметил Мельников, – вдруг меня спросят, почему же я до сих пор молчал?
   – А ты скажешь, что хотел сначала иметь твёрдую уверенность, тогда как Ханыков только вчера вечером сделал тебе окончательные признания… Будь же умником! – сказала она, ласкаясь к жениху. – Ведь дело идёт о тебе и обо мне. Ну, какое тебе дело до всех остальных? Ты исполнишь свой долг офицера и верноподданного и обеспечишь нам счастливую будущность. Ты только подумай: наша свадьба, которая казалась нам такой далёкой, такой несбыточной, теперь сразу становится близкой и осуществимой…
   – Для тебя – всё на свете! – восторжённо воскликнул окончательно покорённый жених.
   Наградой ему были страстное объятие полненьких, мягких ручек Наденьки и поцелуй её пухленьких губок. Полный самой твёрдой решимости, Мельников сейчас же велел доложить о себе графу Головкину, который только что вернулся домой.