– Отец! – открыл глаза Осип Иванович и окинул старика потухающим взором.
   В тоне голоса, которым было произнесено это двусложное, но великое слово: «отец», в выражении взгляда умирающего красноречиво читались мольба о прощении и искреннее раскаяние. Старик не выдержал. Он склонил колени пред умирающим сыном, взял его голову с уже закрывшимися глазами и поцеловал его в губы, воскликнув:
   – Сын мой!
   Горячие слёзы полились из глаз отца и омочили лицо сына. На этом лице появилась довольная, счастливая улыбка да так и застыла на нём. Осипа Лысенко не стало.
   В коротких словах рассказал в письме на имя государыни, а также в записке на имя Зиновьева Иван Осипович Лысенко этот полный настоящего жизненного трагизма эпизод.
   «Я нашёл сына именно в тот момент, когда он был более всего достоин этого. Я горжусь своим мёртвым сыном более, нежели гордился бы живым», – заключил суровый воин оба письма.
   Однако это известие не могло заинтересовать петербургское общество, не посвящённое в предшествующие события, известные нашим читателям. Зато предметом толков и пересудов явилась другая смерть, отвлёкшая общественное внимание даже от театра войны. Это была смерть князя Сергея Сергеевича Лугового.
   Обстоятельства жизни молодого человека придали этой смерти таинственную окраску. В Петербурге знали, что он был в числе самых горячих поклонников княжны Людмилы Полторацкой. Поразившую его болезнь, почти на другой день после смерти княжны, конечно, приписали удару, нанесённому этой смертью сердцу влюблённого. Весь «высший свет» выражал своё участие бедному молодому человеку и в великосветских гостиных, наряду с выражением этого участия, с восторгом говорили о возобновившейся дружбе между больным князем и бывшим его соперником – тоже искателем руки покойной княжны Полторацкой, – графом Свиридовым, с нежной заботливостью родного брата теперь ухаживавшим за больным. Было ли это участие искренне или же к нему примешивалось практическое соображение, что со смертью князя Лугового исчезнет один из выгодных и блестящих женихов – как знать? – но дом князя осаждался посетителями – представителями высшего общества, почти ежедневно справлявшимися о его здоровье.
   Однако крепкая натура князя Сергея Сергеевича взяла своё. Кризис миновал, больной стал поправляться.
   Прошло около трёх месяцев. Князь, с позволения доктора, уже переходил на день в кресло и с помощью своего друга, графа Петра Игнатьевича, делал несколько шагов по комнате.
   Справляться о здоровье по-прежнему приезжали, но князь не принимал никого. Это обстоятельство стало волновать общество. На вопросы, обращаемые к графу Свиридову по поводу странного поведения его друга, получались уклончивые, неудовлетворительные ответы. Однако общество никогда не даёт себя в обиду: в большинстве случаев оно отмщает за неё сплетнею. Так было и в данном случае. В великосветских гостиных стали ходить упорные слухи, что перенесённая князем Луговым болезнь отразилась на его умственных способностях.
   – Несчастный князь, он сошёл с ума! – с соболезнованием стали говорить повсюду.
   Протесты со стороны графа Свиридова, горячо заступавшегося за друга, только подливали масла в огонь.
   – Скрывает друга, это так понятно! – пожимая плечами, замечали на эти протесты.
   Граф Пётр Игнатьевич понял, что борьба с прочно установившимся в обществе мнением равносильна борьбе с ветряными мельницами, и умолк.
   «Да и какое дело Сергею до них теперь!» – мелькало в его уме.
   Луговому действительно не было теперь никакого дела до общественного о нём мнения. Это происходило не потому, что болезнь на самом деле подействовала роковым образом на его умственные способности, но потому, что князь пришёл к окончательному решению порвать все свои связи со «светом» и уехать в Луговое, где уже строили, по его письменному распоряжению, небольшой деревянный дом. Место для этой постройки было выбрано князем в довольно значительном отдалении от старого сгоревшего дома, стены которого он не велел разбирать до своего личного распоряжения.
   Когда в «свете» узнали, что князь Луговой вышел в отставку и уезжает к себе в имение, это только подтвердило пущенный слух о его сумасшествии.
   – Увозят! – говорили, уже совершенно не стесняясь присутствием друга больного, графа Свиридова.
   Последний печально улыбался, но не возражал.
   Вскоре факт совершился. Князь Луговой уехал из Петербурга.
   Пред отъездом он имел свидание только с одним лицом из петербургского общества, Зиновьевым, посетившим его по его собственному желанию.
   Зиновьев, Луговой и Свиридов сидели втроём в том самом кабинете, где полгода тому назад Сергей Семёнович сообщил князю содержание письма тамбовского наместника относительно Татьяны Берестовой, искусно в течение года разыгрывавшей роль его невесты – княжны Людмилы Васильевны Полторацкой.
   – Я уезжаю к себе, – слабым голосом начал князь.
   – Я слышал это от графа. – Указал Зиновьев движением головы на графа Свиридова. – Но неужели навсегда? Стыдитесь, князь, так предаваться грусти! Вы молоды, пред вами блестящая дорога, весёлая жизнь. Время излечит печаль.
   – Нет, моё решение неизменно; я человек обречённый, и моя близость ко всякой девушке будет для неё роковой. Но не будем говорить об этом. Я решился просить вас приехать ко мне, хотя, как видите, я в силах был бы заехать к вам. Простите меня, это произошло потому, что я дал себе обет не переступать порога своего дома иначе как для того, чтобы уехать из Петербурга навсегда. А у меня есть к вам важная просьба…
   – Помилуйте, князь, я с удовольствием! Тяжёлая перенесённая болезнь даёт вам право, – заговорил Сергей Семёнович, а между тем в уме его мелькало: «Не в самом ли деле он тронувшись?» – Какая же это просьба, князь? Всё, что в моих силах, всё, что могу.
   – Это в ваших силах, это вы можете, – произнёс князь Сергей Сергеевич. – Зиновьево теперь в вашем владении?
   – Да!
   – Позвольте мне на свои средства выстроить церковь над могилой княгини Вассы Семёновны и княжны Людмилы. Другой храм я буду строить одновременно на месте своего сгоревшего дома. Церкви Лугового и Зиновьева, вы знаете, очень ветхи. Если я, паче чаяния, не доживу до окончания построек, то я уже составил духовное завещание, в котором все свои имения и капиталы распределяю на церкви и монастыри, а главным образом, на эти две, для меня самые священные цели. Граф Пётр был так добр, что согласился быть моим душеприказчиком и исполнителем моей последней воли.
   – Я, конечно, князь, с особым благоговением готов исполнить вашу просьбу, – произнёс Зиновьев. – Мне тяжело, что мысль о постройке церкви над могилами погибших такою страшною смертью моей сестры и племянницы не пришла ранее в голову мне, но пусть моё согласие послужит мне вечным за это наказанием. Я завтра же сообщу управляющему Зиновьева, что вы явитесь туда полным распорядителем.
   – Благодарю вас, – протянул ему руку князь.
   Сергей Семёнович с чувством пожал эту исхудалую от физических и нравственных страданий руку.
   Через несколько дней князь переступил порог своего дома и уехал в Луговое.
   Однако о нём не забыли в «свете». На его долю выпала честь быть очень продолжительное время злобою дня в петербургских великосветских гостиных.
   Жертву своего любопытства общество найдёт на дне морском, а не только в тамбовском наместничестве. Туда написали письма с просьбами следить за князем Луговым и извещать о его образе жизни и прочем. Оттуда стали получать ответы, быстро распространявшиеся по гостиным.
   «Сумасшедший князь» – эта кличка оставалась за князем Луговым со времени его отъезда – действительно вёл себя там, по мнению большинства, более чем странно. По приезде в Луговое он повёл совершенно замкнутую жизнь, один только раз был в Тамбове у архиерея и предъявил тому разрешение святейшего синода на постройку двух церквей: одну в своём имении Луговом, а другую в имении Сергея Семёновича Зиновьева – Зиновьеве, принадлежавшем покойной княжне Людмиле Васильевне Полторацкой. Постройка обоих храмов началась и, ввиду того, что князь не жалел денег, подвигалась очень быстро.
   Князь Сергей Сергеевич проводил ежедневно несколько часов в родовом склепе Зиновьевых, где были похоронены князь и княгиня Полторацкие и куда, с разрешения тамбовского архиерея, было перенесено тело дворовой девушки княгини Полторацкой – Татьяны Берестовой. Князь – как писали из Тамбова – уверил архиерея, что это тело покойной княжны Людмилы Васильевны Полторацкой, а что в Петербурге была похоронена под её именем другая.
   Последнее известие произвело целую бурю в гостиных.
   – Князь – сумасшедший, ему простительно говорить всё, но как же могло согласиться на это высшее духовное лицо? – возмущались сообщавшие и слышавшие это известие.
   – Чего нельзя сделать деньгами? – вставляли некоторые.
   Прошло два года; церкви были выстроены и освящены, а князь Сергей Сергеевич всё продолжал вести странный образ жизни, деля своё время между чтением священных книг и долгою молитвою над мнимой могилой княжны Людмилы Васильевны Полторацкой.
   Вдруг в июле месяце 1761 года из Тамбова пришло известие, что князь Сергей Сергеевич скончался. Он был убит ударом молнии при выходе из часовни, находившейся при храме в Луговом и переделанной им из старого, много лет не отпиравшегося павильона. Из Тамбова сообщали даже и легенду об этом павильоне и историю самовольного открытия его покойным князем.
   Сделалось известным также и завещание Лугового.
   Понятно, что подобного рода смерть заставила долго говорить о себе в обществе.

XVI
СМЕРТЬ ИМПЕРАТРИЦЫ

   – Пеките блины, вся Россия будет печь блины! – так говорила 24 декабря 1761 года, ходя по улицам Петербурга, известная в описываемое нами время юродивая Ксения, могила которой на Смоленском кладбище до сих пор пользуется особенным уважением народа.
   Ксения Григорьевна была жена придворного певчего Андрея Петрова, скончавшегося в чине полковника. Она в молодых годах осталась вдовою. Тогда, раздав своё имение бедным, она надела на себя одежду своего мужа и под его именем странствовала сорок пять лет, изредка проживая на Петербургской стороне, в приходе Св. апостола Матфея, где одна улица называлась её именем. Год смерти её неизвестен. [105]Одни уверяют, что она умерла до первого наводнения в 1777 году, другие же – что при Павле.
   Могила Ксении издавна пользуется особенным почитанием. В скором времени после её похорон посетители разобрали всю могильную насыпь; когда же усердствующими была положена плита, то и плита была разломана и по кусочкам разнесена по домам. Сделана была другая плита, но и та недолго оставалась целою.
   Ломая камень и разбирая землю, посетители бросали на могилу деньги. Тогда на могиле прикрепили кружку, и на собранные таким образом пожертвования построили памятник, в виде часовни, с надписью: «Раба Ксения. Кто меня знал, да поминает мою душу для спасения своей души». И действительно, ни на одной из могил на Смоленском кладбище не служат столько панихид, как на могиле Ксении.
   Эта-то Ксения и ходила, повторяем, 24 декабря 1761 года по улицам Петербурга, произнося вышеприведённые загадочные слова.
   Однако на другой день для петербуржцев и для всей России эти слова, к несчастью, перестали быть загадкой. 25 декабря 1761 года, день Рождества Христова был для России днём радости и горя. В эту ночь было обнародовано донесение генерала Румянцева о славном взятии русскими войсками прусской крепости Кольберг, а к вечеру не стало императрицы Елизаветы Петровны. Она умерла в Царском Селе.
   Болезненное состояние императрицы началось с начала 1761 года, и она нередко по неделям не вставала с постели, в которой даже слушала доклады. 17 ноября Елизавета Петровна почувствовала лихорадочные припадки, но по принятии лекарства совершенно оправилась и занялась делами. 19 декабря императрице стало дурно. Началась жестокая рвота с кровью и кашлем. Медики Монсей, Шилинг и Крауз решили открыть кровь и очень испугались, заметив сильно воспалённое её состояние. Несмотря на это, через несколько дней императрица совершенно оправилась.
   20 декабря Елизавета Петровна чувствовала себя особенно хорошо, но 22-го числа, в 10 часов вечера, началась опять жестокая рвота с кровью и с кашлем. Медики заметили и другие признаки, по которым сочли долгом объявить, что здоровье императрицы в опасности. Выслушав вторично это объявление, Елизавета Петровна 23 декабря исповедовалась и приобщилась, а 24-го соборовалась. Болезнь так усилилась, что вечером Елизавета Петровна дважды заставляла читать отходные молитвы, повторяя сама их за духовником.
   Агония продолжалась ночь и большую половину следующего дня. Великий князь и великая княгиня находились постоянно при постели умирающей. В четвёртом часу дня отворилась дверь из спальни в приёмную, где собрались высшие сановники и придворные. Вышел старый сенатор, князь Николай Юрьевич Трубецкой, и объявил, что императрица Елизавета Петровна скончалась и государствует его величество император Пётр III. Ответом были рыдания и стоны на весь дворец.
   Новый император отправился на свою половину. Императрица Екатерина Алексеевна осталась при покойной императрице. У изголовья умершей государыни находились также оба брата Разумовские и Иван Иванович Шувалов, любившие императрицу всем своим преданным, простым сердцем. Слёзы обоих братьев Разумовских были слезами искренними, и их скорбь была вполне сердечною. Покойная государыня, возведшая их из ничтожества на верх почестей, была к ним неизменно добра. Несмотря на все свои недостатки, Елизавета Петровна, несомненно, имела дар вселять в других глубокую к себе привязанность. В горести Ивана Ивановича Шувалова, Разумовских, Чуйкова и некоторых других верных слуг её слышалось не сожаление о конце их случая, но глубокое, вполне чистосердечное сокрушение о той, которую они так искренне и неподкупно любили.
   Последние годы императрицы были тяжелы. Она сама болела, даже не подписывала бумаг. Боялись и просились в отставку её сотрудники, а главный из них, Бестужев, сидел в деревне, в опале. Казна до того оскудела от войны, что ввела лотереи, которых гнушались прежде, и не было возможности достроить Зимний дворец. Незадолго до смерти Елизавета Петровна освободила много ссыльных и подсудимых и издала грустный указ, в котором сознавалась, что внутреннее управление расстроено.
   Так закончилось двадцатилетнее царствование дочери Петра Великого.
   Закончим и мы наше повествование, бросив беглый взгляд на прошедшее.
   При отсутствии внимательного изучения русской истории XVIII века обыкновенно повторяли, что время, протёкшее от смерти Петра Великого до вступления на престол Екатерины II, есть время печальное, недостаточно изученное, время, в которое на первом плане были интриги, дворцовые перевороты, господство иноземцев. Но при успехах исторической науки вообще и при более внимательном изучении русской истории подобные взгляды повторяться более не могут.
   Мы знаем, что в нашей древней истории не Иоанн III был творцом величия России, но что это величие было подготовлено до него в печальное время княжеских усобиц и борьбы с татарами; мы знаем, что Пётр Великий не приводил России из небытия в бытие, что так называемое преобразование было естественным явлением народного роста, народного развития, и великое значение Петра состоит лишь в том, что он силою своего гения помог своему народу совершить тяжёлый переход, сопряжённый со всякого рода опасностями.
   Наука не позволяет нам также сделать скачок от времени Петра Великого ко времени Екатерины II; она заставляет нас с особым любопытством углубиться в изучение предшествующей эпохи – посмотреть, как Россия продолжала жить новой жизнью после Петра Великого, как разбиралась она в материале преобразований без помощи гениального императора, как нашлась в своём новом положении, с его светлыми и тёмными сторонами, так как в жизни человека и в жизни народов нет возраста, в котором не было и тех, и других сторон.
   На Западе, где многие беспокоились при виде могущественнейшей державы, внезапно явившейся на востоке Европы, утешали себя тем, что это – явление преходящее, что оно обязано своим существованием воле одного сильного человека и кончится вместе с его смертью. Ожидания не оправдались именно потому, что новая жизнь русского народа не была созданием одного человека.
   Поворота назад быть не могло, так как ни отдельный человек, ни целый народ не возвращаются из юношеского возраста к детству и от зрелого возраста к юношеству; но могли и должны были быть частные отступления от преобразовательного плана, вследствие отсутствия одной сильной воли, вследствие слабости государей и своекорыстных стремлений отдельных сильных лиц.
   Так, некоторые противодействия петровским началам обнаружились в усилении личного управления в областях, надстройке лишнего этажа над сенатом, то под именем верховного тайного совета, то под именем кабинета. Но более печальные следствия имело отступление от мысли Петра Великого относительно иностранцев.
   Самая сильная опасность при переходе русского народа из древней истории в новую, из возраста чувств в возраст мысли и знания, из жизни домашней, замкнутой, в жизнь общественных народов заключалась в отношении к чужим народам, опередившим в деле знания, у которых поэтому надо было учиться. В этом-то ученическом положении относительно чужих живых народов и заключалась опасность для силы и самостоятельности русского народа. Ведь как соединить положение ученика со свободою, самостоятельностью по отношению к учителю, как избежать при этом подчинении подражания? Примером служит крайнее подчинение западноевропейских народов своим учителям – грекам и римлянам, когда они в эпоху Возрождения совершили такой же переход, как русские совершили в эпоху преобразования, с тем различием, что они подчинялись народам мёртвым, тогда как русский народ должен был учиться у живых людей.
   Тут-то Пётр и оказал великую помощь своему народу, сокращая срок учения, заставляя немедленно проходить практическую школу, не оставляя долго русских людей в страдальческом положении учеников, употребляя неимоверные усилия, чтобы относительно внешних, по крайней мере, средств не только уравнять свой народ с образованными соседями, но и дать ему превосходство над ними, что и было сделано устройством войска и флота, блестящими победами и внешними приобретениями, так как именно это вдруг дало русскому народу почётное место в Европе, подняло его дух, избавило от вредного принижения при виде опередивших его в цивилизации народов.
   Пётр держался постоянно правила: поручать русским высшие места военного и гражданского управления и только второстепенные могли быть заняты иностранцами.
   От этого-то важного правила уклонились по смерти Петра. Его птенцы завели усобицы, начали вытеснять друг друга. Ряды их поредели. Этим воспользовались иностранцы и добрались до высших мест.
   Несчастная попытка ограничить самодержавие в 1730 году нанесла тяжёлый удар русским фамилиям, стоявшим наверху, и царствование Анны Иоанновны явилось временем «бироновщины».
   Как бы ни старались в отдельных частных чертах уменьшать бедствие этого времени, оно всегда останется самым тёмным временем в нашей истории XVIII века, так как дело шло не о частных бедствиях, не о материальных лишениях: народный дух страдал, чувствовалась измена основному, неизменному правилу великого преобразователя, чувствовалось иго с Запада, более тяжкое, чем прежде, иго с Востока – иго татарское. Полтавский победитель был принижен, рабствовал Бирону, который говорил: «Вы, русские, как так смело и в самых винах себя защищать дерзаете». [106]Эти слова были сказаны временщиком князю Шаховскому, защищавшему своего дядю от обвинения Миниха. Сколько в этих словах презрительного отношения к русским!
   От этого-то ига с Запада избавила Россию дочь Петра Великого. Россия пришла в себя. На высших местах управления снова явились русские люди, и когда, как мы уже знаем, на место даже второстепенное представлялся иностранец, Елизавета Петровна спрашивала:
   – Разве нет русского? Иностранца можно назначить только тогда, когда нет способного русского.
   Народ, пришедший в себя, начал говорить от себя и про себя, и явилась литература, язык, достойный говорящего о себе народа. Явились писатели, которые остаются жить в памяти и мысли потомства, явились народный театр, журнал, в старой Москве основался университет.
   Человек, гибнувший прежде под топором палача, стал полезным работником в стране, которая более чем какая-либо другая нуждалась в рабочей силе; пытка заботливо отстранялась при первой возможности, и таким образом на практике было приготовлено её уничтожение.
   Для будущего времени приготовлялось новое поколение, воспитанное уже в других правилах и привычках, чем те, которые господствовали в прошлом царствовании – воспитывался и приготовлялся целый ряд деятелей, которые сделали знаменитым царствование Екатерины II.
   Но, говоря о значении царствования Елизаветы Петровны, мы не должны забывать характер самой императрицы. Весёлая, беззаботная, страстная к утехам жизни, она должна была пройти через тяжкую школу испытаний и прошла её с пользою. Крайняя осторожность, сдержанность, внимание, уменье проходить между толкающими друг друга людьми, не толкая их, – эти качества приобрела Елизавета в царствование Анны, когда её безопасность и свобода постоянно висели на волоске. Эти качества принесла она и на престол, не потеряв добродушия, снисходительности, так называемых патриархальных привычек, любви к искренности, простоте отношений.
   Наследовав от отца уменье выбирать и сохранять способных людей, она призвала к деятельности новое поколение русских людей, знаменитых при ней и после неё.
   Таково было главное значение царствования дочери Петра Великого. Это двадцатилетнее царствование, следовавшее неуклонно национальной политике Петра Великого, сделало то, что эта политика успела войти в плоть и кровь русского народа, доказательством чему служит кратковременное царствование Петра III, пожелавшего снова отдать Россию в подчинение ненавистным немцам.
   Иноземка по происхождению, но русская по духу, Великая Екатерина повела своей искусной, сильной, хотя и женской рукой Россию по пути, начертанному ей Петром Великим и его достойной дочерью. Снова с высоты русского престола раздался столь любезный русскому народу оклик по адресу иноземцев: «Руки прочь!»

КОММЕНТАРИИ

Информация об авторах

   МАУРИН ЕВГЕНИЙ ИВАНОВИЧ (?-1925), беллетрист. Автор романов на исторические и бытовые темы: «Пастушка Королевского двора», «Возлюбленная фаворита», «Кровавый мир», «Венценосный раб», «На обломках трона», «Могильный цветок», «Людовик и Елизавета», «В чаду наслаждений», «Голубь чистый», «На ходулях (Мещанская трагедия)», «Власть тела» и др.
   Роман «Людовик и Елизавета» печатается по изданию А. А. Каспари, С.-Петербург, 1911 г.
 
   ГЕЙНЦЕ НИКОЛАЙ ЭДУАРДОВИЧ (1852–1913), прозаик, журналист, драматург. Окончил юридический факультет Московского университета (1875). В 1875-79 гг. присяжный поверенный, адвокат, в 1879-84 гг. служил в Министерстве юстиции, с 1879 г. – судебный следователь. В 1884 г. вышел в отставку, сотрудничал в газетах. Гейнце – автор более 60 исторических и уголовно-бытовых романов и повестей, в том числе: «Малюта Скуратов» (1891), «Аракчеев» (1893), «Князь Тавриды» (1895), «Первый русский самодержец» (1897).
   Роман «Дочь Великого Петра» печатается по изданию А. А. Каспари, С.-Петербург, 1913.

ХРОНОЛОГИЧЕСКАЯ ТАБЛИЦА

    1709 год
    27 июня– Полтавская битва.
    18 декабря– Родилась Елизавета Петровна – будущая императрица.
 
    1711 год
    25 февраля– В Успенском соборе Кремля объявлено народу о войне с турками.
    6 марта– Тайное венчание Петра Первого с Мартой Самуиловной Скавронской.
    20 июня– Присоединение Лифляндии. Пётр Первый становится главой лифляндской протестантской церкви.
    Июль– Русская армия попадает в окружение в Прутском сражении. Путём подкупа турецкого визиря Пётр Первый выводит армию из окружения.
    14 октября– Заключение брака царевича Алексея Петровича с принцессой Шарлоттой Вольфенбюттельской.
 
    1712 год
    19 февраля– Свадьба Петра Первого с Мартой Самуиловной Скавронской, принявшей православие и именующейся с этого времени Екатериной Алексеевной.
    5 апреля– Мирный трактат между Россией и Турцией.
    31 октября– Турция вновь объявляет войну России.
 
    1713 год
    13 июня– Андрианопольский трактат с Турцией. Заключено перемирие на двадцать пять лет.
    Сентябрь– Перенесение столицы русского государства из Москвы в Петербург.
 
    1715 год
    25 октября– Рождение великого князя Петра, сына царевича Алексея, будущего императора.
    31 октября– Царевич Алексей Петрович отказывается от отцовского престола в пользу сводного брата Петра Петровича.