— А что произошло?
   — Было это лет двадцать назад. Мы прогнали мавров из Португалии, но они не сдались. На море и на суше их набеги угрожали нашей торговле и крестьянам. Чтобы положить этому конец, король Жоао решил овладеть ближайшим мавританским портом — Сеутой. В составе экспедиции был и Энрике; он предложил дону Педро и мне сопровождать его. Больше двух сотен галер и парусников преодолели береговой прибой и высадили в Танжере двадцать тысяч солдат. Отец инфанта милостиво позволил ему первым ступить на африканский берег и возглавить наступление. Я находился рядом с ним. В ходе боя копьем мне пронзили пах. Целую неделю я был между жизнью и смертью. — Идельсбад возвел глаза к небу: — Кто-то там, наверху, покровительствовал мне.
   — Вам удалось захватить город?
   — Да. Мавры, застигнутые врасплох, дрались всего лишь несколько часов. Ну и кровавая была бойня! После падения крепости солдатам отдали город на разграбление. Полагаю, в этот вечер Энрике понял, что не создан для войн, и решил посвятить себя открытиям на море. По возвращении в Португалию он испросил у своего отца разрешение удалиться в Сагры. При дворе посчитали, что он якобы уединился, чтобы замаливать грехи. Но все ошиблись. Энрике раньше всех почувствовал, что взятие Сеуты не решает проблем. Только открытие новых земель обеспечит Португалию всем необходимым для успешной торговли.
   — Кем стал ваш друг дон Педро?
   — Остался защищать завоеванное. Но вот уже девять месяцев как король дал ему назначение во Флоренцию, наградив за верную службу. — Бросив взгляд на море, Идельсбад с досадой заметил: — Как тащится это судно… Путешествию не видно конца.
* * *
   Пройдя вдоль берегов Прованса, карака сделала остановку в порту Генуи. Город предстал перед ними скучившимся, прижавшимся к крутой прибрежной полосе; крыши громоздились друг на друга, над ними возвышались зубчатые башни укрепленных жилищ и купола церквей.
   Ян пожирал глазами порт, где царило невиданное им ранее оживление. Прислушиваясь, он улавливал скрипучее постанывание раненых судов, вернувшихся из боя, насмешливые всплески волн, весело обсуждавших последние рейды мавританских пиратов и приключения паломников, возвратившихся из Святой Земли. Вдоль причалов с неубранными экскрементами и кучами гниющего мусора, над которыми вились тучи мух, стояли на якорях суда всех форм и происхождений. Лодчонки торговцев дынями с Корсики тщетно пытались найти себе местечко между каравеллами и галерами. Последние больше жались к малому форту, охраняющему вход в порт, над которым вилась полукруглая дорога. Стояли на часах офицеры при оружии; из их ноздрей торчали дольки чеснока — единственное спасение от невыносимого запаха, исходящего от прикованных к веслам рабов.
* * *
   В эту ночь, когда карака стояла на якоре в порту, было полнолуние. Круглая луна плыла над морем, отбрасывая молочный свет на спящий пейзаж. Идельсбад спал на палубе рядом с Яном. Ночная тишина нарушалась лишь отдаленными глухими звуками порта и более близкими — плеском волн о корпус корабля.
   Человеческий силуэт отделился от фок-мачты и бесшумно двинулся к тому месту, где лежали гигант и ребенок. При ходьбе лезвие плотницкого топора, который мужчина держал в руке, с перерывами отражало блеск звезд. Его пальцы сжимались на топорище все сильнее, по мере того как он приближался к своей цели. Когда он оказался над гигантом, фаланги пальцев побелели.
   В момент, когда топор опускался в смертельном ударе на Идельсбада, вахтенный матрос, бывший свидетелем сцены, тревожно крикнул. Все произошло очень быстро. Идельсбад мгновенно перекатился на бок, в волоске от него в доску палубы вонзилось лезвие топора. Рефлексы, обостренные ночами, проведенными во враждебном мире, привычка к неожиданностям, к опасностям на каждом шагу — все это сыграло в пользу португальца. Он уже был на ногах.
   Ансельм де Веер почувствовал, как буквально отрывается от палубы и летит. Неведомая сила кинула его на поручни. Наполовину оглушенный падением, он все же смог подняться, но противник уже крепко держал его. С яростью отчаяния фламандец стал отбиваться, изо всех сил бить кулаками, пытаясь освободиться. Все напрасно. Идельсбад схватил его поперек пояса, поднял с обезоруживающей легкостью и раскачивал за бортом. Казалось, участь де Веера решена. Но нет, его тело повисло в пустоте, однако Идельсбад еще крепко удерживал его за предплечье.
   — Нет! — закричал Ян. — Нет! Не убивайте его!
   — Успокойся, — ответил гигант, не поворачивая головы. — Я приберегу его на черный день. — Наклонившись к де Вееру, он отрывисто бросил: — Я хочу знать имя…
   Лицо мужчины невероятно ожесточилось, исказились все его черты. На виске сильными толчками билась вена, глаза сверкали ненавистью, необъятной, решительной и… спокойной.
   — Лучше сгореть в аду…
   — Ты уже близок к нему. Имя!
   Вопреки всем ожиданиям фламандцу удалось собрать всю свою энергию и освободить предплечье. На мгновение он завис между небом и морем, потом, отцепившись от невидимой связки, полетел вниз, к волнам.

ГЛАВА 22

   Прибыв в Пизу, Ян сразу заметил, что царившая там атмосфера не имела ничего общего с Генуей, еще меньше с Брюгге. Город как бы потух. Мальчик выразил свое удивление гиганту. Тот объяснил ему, что прошли те славные времена, когда Пиза по мощи была на равных с Венецией и Генуей, владела Сардинией и Корсикой, а ее негоцианты, следуя за крестоносцами, растекались по землям Ближнего Востока. Сардиния и Корсика попали под власть Арагона; пизанский флот уничтожен Генуей, и вот уже сорок лет, после многомесячной осады, в Пизе хозяйничали флорентийцы. Более того, уточнил португалец, к невезениям в политике прибавились происки природы. Подобно порту Брюгге, порт Пизы одолевали пески, река Арно превратилась в сплошные плывуны: Северная Венеция и город с падающей башней неумолимо погибали.
   Высадившись на берег, они купили кобылку у перекупщика лошадей, развернувшего свое дело у городских ворот. Ян взобрался на круп, и вскоре тандем уже преодолевал разваливающийся каменный мост реки Меццо, чтобы выехать на дорогу, ведущую к югу. От Флоренции их отделяло меньше двадцати лье.
   Не земля расстилалась под их ногами, а сад, овеваемый теплым дыханием ветерка, благоухающий ароматами дикорастущей зелени. Ветер омывал холмы, столетние кипарисы, спускавшиеся по склонам насколько хватало взгляда, и оливковые деревья, раздавленные жарой; некуда было спрятаться от пронизывающего воздух нестерпимого света. Все в глазах Яна усиливало контраст по сравнению с туманами Фландрии. Зачарованность не покидала его ни на мгновение и продолжалась до тех пор, пока ночь не накинула свой покров на окружавший его декор.
   На следующий день, когда заходящее солнце изредка показывалось между холмами, вдали возникли первые отроги Апеннин.
   Обхватив Идельсбада за талию, Ян истекал потом. Никогда за свою короткую жизнь он не испытывал такой жары.
   — Это уже ад? — простонал он, задыхаясь.
   — Нет, — невозмутимо ответил гигант. — Это только лето.
   Еще десяток лье, и на охровую землю стали опускаться сумерки. Идельсбад остановил лошадь и с раздосадованным видом осмотрелся.
   — В чем дело? — забеспокоился мальчик.
   — Ничего серьезного. Мы немного сбились с пути. После Амполи мне нужно было повернуть к западу. — Он показал на возвышающийся впереди холм: — Фьезоле. До Флоренции осталось два-три лье. Взгляни налево.
   Вдали, на отливающем металлической синевой горизонте, вырисовывались шпиль колокольни и купол собора Брунеллески.
   — Вот обогнем деревеньку — и уже рукой подать.
   Он пришпорил лошадку. На вершине холма виднелись крыши аббатства. Понукаемая Идельсбадом лошадь вступила на пыльную тропу, спускающуюся к востоку.
   — Слушайте! — вскричал Ян. — Похоже на стоны…
   Гигант прислушался. Мальчик не ошибся. Но то были не простые стоны, а стенания, усиливающиеся по мере приближения Идельсбада и Яна к холму.
   Незаметно шум возрос, превратившись в бесконечный, рвущий сердце плач, заполнивший всю равнину Мугелло. Создавалось впечатление, что где-то умирал целый народ.
   — Интересно, что же это такое? — пробормотал Идельсбад и погнал лошадь к деревне.
   Слившийся стон прорезали пронзительные, оглушительные крики.
   Через несколько мгновений они оказались свидетелями ужасного зрелища. Что это было? Пьяцца Мино? Или взорвавшееся кладбище? Около фонтана вокруг аббатства какие-то существа, потерявшие человеческий облик, выли с искаженными лицами, корчились от боли, будто пожираемые невидимым огнем. Их выпученные глаза сверкали, словно горящие угли. У некоторых уже не было рук, ног, у других с лиц свисали лоскуты кожи, были и такие, что катались по земле в разорванных одеждах, царапая себя до крови. Какая-то фигура, напоминающая женскую, качаясь, приблизилась к Идельсбаду и Яну. Она была почти обнажена. На груди ее зияли отвратительные мерзкие раны.
   Гигант не успел отъехать. Она вцепилась в его ногу.
   — Сжальтесь… Я сгораю… увезите меня.
   Опешивший гигант дернул поводья. Лошадь шарахнулась в сторону, женщина, не удержавшись на ногах, упала. Но тут же к ним поспешила другая фигура. Мужчина, точнее, то, что от него осталось. Он бросился к морде лошади, та, испугавшись, встала на дыбы, едва не затоптав его.
   — Быстро! — крикнул Идельсбад. — Скорее уезжаем отсюда!
   Ян, пораженный ужасом, раскрыв рот, из которого не вылетало ни звука, во всех деталях рассматривал сцену.
   Понукаемая гигантом кобылка во весь опор понеслась через площадь, поднимая клубы пыли, в последний момент шарахаясь от тех, кто пытался преградить ей дорогу. Она будто чувствовала, чего ждал от нее всадник; не снижая хода, сама выискивала проходы, прыгала через ямы, увертывалась от валявшихся трупов и тянущихся к ней рук.
   Все это напоминало Яну ад: они, должно быть, скакали вдоль берегов Стикса.
   Проскочив деревню, животное на быстром, но не таком тряском галопе продолжило, не снижая скорости, спускаться с холма. Когда после одной опушки вновь появилась дорога, ведущая к Флоренции, португалец перевел лошадь на рысь.
   — Что это было? — пролепетал Ян. — Что случилось с этими людьми?
   — Не знаю. Никогда не видел ничего подобного. Никогда!
   Судя по необычной бледности лица гиганта, ему было очень не по себе. Он попытался приободрить мальчика:
   — Мы уже скоро приедем.
   — А если это была чума?
   — Не думаю. Про чуму я знаю. Могу заверить: то, что мы видели, не идет ни в какое сравнение с ней. Похоже, эти несчастные горели изнутри. Вспомни слова той женщины. «Я горю!» — кричала она. Нет. Тут что-то другое. Очевидно, какой-нибудь вид эпилепсии…
   — Эта женщина дотронулась до вас. Лишь бы она не была заразной.
   Идельсбад не ответил и опять пустил лошадь быстрым галопом.
   Когда они проехали через крепостные укрепления, солнце уже исчезало за холмами Бельведер и Беллосгвардо. Мальчику сразу показалось, что они въехали не в город, а в величественный дворец. Затухающий свет придавал стенам и мостовым одновременно охровые и красные тона. Нет, это был не город, а одно из чудес света!
   Поравнявшись со зданием, целиком выложенным плитами розового мрамора, гигант — на почти безупречном тосканском — окликнул торговца неопределенного возраста, который толкал перед собой тележку, доверху наполненную овощами.
   — Синьор, не могли бы вы сказать, где находится португальское консульство?
   Мужчина лениво махнул рукой:
   — На самом конце. Езжайте по улице Маршан-де-Шос, потом направо, налево, опять прямо и выедете к палаццо Синьория. Дом, который вы ищете, находится рядом.
   — А как я узнаю этот дворец?
   Торговец расхохотался:
   — А он и на дворец-то не похож. — И пояснил устало: — По его квадратной башне.
   Гигант поблагодарил, собрался ехать в указанном направлении, но торговец задержал его:
   — Эй! Секундочку! Откуда вы едете?
   — Из Фландрии.
   — По дороге из Пизы?
   Идельсбад подтвердил.
   — Вы проезжали через Фьезоле?
   — Да.
   — Там всё еще умирают?
   — Увы.
   Торговец перекрестился и начал толкать свою тележку.
   — А что там происходит? — поинтересовался португалец. — Что за болезнь?
   Мужчина усмехнулся:
   — Болезнь? Скорее уж бедствие, бич! Если хотите знать, что я об этом думаю… — Он перешел на шепот: — Это наверняка дело рук чертовых иудеев! Они способны и не на такое. Всего можно ожидать от людей, которым ничего не стоит распять ребенка.
   — Приколачивать к крестам детей? — выкрикнул пораженный Ян.
   — Ну конечно, малыш.
   — Вздор несете, милейший! — запротестовал Идельсбад.
   — Как? Вы ничего не знаете? Откуда вы свалились? — Торговец продвинул тележку на шаг. — На каждой святой неделе они смеха ради, чтобы обратить в шутку распятие Господа нашего, берут христианского ребенка и распинают его на кресте! Кстати, как вы думаете, что они подмешивают в свой хлеб без дрожжей, которым питаются во время своей Пасхи?
   Идельсбад недоуменно пожал плечами.
   — Кровь! Кровь христианского ребенка. Достаточно посмотреть на их лепешки с красными пятнышками, чтобы убедиться в этом. Мой вам совет: поскорее возвращайтесь туда, откуда приехали, а особенно берегите вашего ребенка. Бедствие распространяется быстро и скоро будет у ворот Флоренции.
   — Это заразно? — обеспокоенно спросил Ян.
   — Сами узнаете, если не умрете через пару дней.
   Гигант подавил дрожь и пришпорил кобылу. Ян поспешно спросил:
   — Правда то, что он говорил об иудеях?
   — Свихнувшийся старик. Он не один такой. Встречал я их и в Португалии. При любой эпидемии там сразу начинают во всем винить иудеев. Всегда нужен козел отпущения. Если эти люди таковы, какими их расписывают, принц Энрике не окружал бы себя учеными вроде Иегуды Креска.
   — А кто он?
   — Известный географ. И его отец был таким же. Парадоксально, но только благодаря иудеям — и потому, что их регулярно изгоняют из разных стран, — наша картография могла успешно развиваться.
   — А… а вы? Вы иудей?
   — Ну и вопрос! Нет, конечно. Религию я себе не выбирал.
   Палаццо Синьория соответствовало описанию торговца. Действительно, оно больше напоминало крепость, чем дворец, чего нельзя было сказать о здании португальского консульства, которое поражало роскошью, граничащей с экстравагантностью. На всех трех его этажах выделялись сдвоенные аркады окон. Стены были покрыты алебастром, а портал из массивного дуба больше подошел бы собору.
   Идельсбад трижды постучал. Дверь открылась, и на пороге появился маленький коренастый мужчина с мрачным взглядом.
   — Что вам угодно?
   — Я хотел бы увидеться с Педро де Менесесом. Он здесь?
   — Кто вы?
   — Личный друг. Дон Франсиску Дуарте.
   При упоминании титула мужчина стал более почтительным. Он торопливо провел их лабиринтом коридоров, анфиладами с блестящим паркетом и пригласил в просторный салон, стены которого скрывались под фресками и гобеленами.
   — Будьте любезны подождать. Я предупрежу дона Педро.
   Ян окинул взглядом салон и был поражен роскошью.
   — Я и не знал, что португальцы такие богатые.
   — А ты думал, что только фламандцы живут роскошно?
   — Вовсе нет. Но я полагал, что лишь Венеция может соперничать с Брюгге.
   — Ты ошибаешься. Кроме Венеции., есть еще Сиена, Лиссабон, Париж, Вена, Лондон и много других городов. Мир полон чудес.
   На мгновение Ян увидел себя на борту корабля, скользящего по морям, поднимающегося по длинным рекам, протекающим по большим странам и городам, прекрасным, как мечты.
   — Франсиску! Какой сюрприз!
   Радостный голос Менесеса вернул мальчика к действительности. Но он даже не успел рассмотреть хозяина дома. Тот сразу бросился к Идельсбаду и крепко обнял, прижав к груди с возбуждением, которое немного покоробило Яна.
   — Двадцать лет! — воскликнул он, с ног до головы осматривая гиганта. — Целая жизнь! — Хитринка засветилась в его глазах. — А ты все такой же большой!
   — А ты все такой же толстый!
   — Знаю. Однако я немного похудел за годы, проведенные в форту, в пустыне. Но что ты тут делаешь? Я полагал, ты все еще бороздишь океаны!
   — Это длинная история, дружище.
   Менесес покосился на мальчика:
   — Твой сын?
   — Нет. Но он мне очень дорог. Его зовут Ян.
   — Добро пожаловать, Ян! — воскликнул португалец.
   Он возбужденно схватил ребенка за плечи и звонко чмокнул в щеку. Указав на диван, накрытый вышитым золотом атласом — если только не парчой, — Менесес предложил гостям сесть, а сам погрузился в мягкое кресло.
   — Вы, должно быть, хотите пить. — Он протянул руку к шелковому шнуру, но тут же отдернул ее. — Ну и дурак же я! Да у вас наверняка в брюхе пусто.
   Не дожидаясь подтверждения, хозяин несколько раз дернул за шнурок. Тотчас появился маленький коренастый мужчина и, получив указания Менесеса, исчез.
   — Ты знаешь, что тебе крупно повезло? Никогда не догадаешься, кто уже несколько дней пребывает во Флоренции.
   — Принц Энрике.
   Менесес удивленно посмотрел на него:
   — Ты в курсе?
   — По этой причине я и приехал сюда.
   — Поразительно!
   — Я уже сказал тебе: это длинная история.
   — Вот и хорошо, обожаю твои истории. Надо признаться, в Сеуте мне приходилось слушать только байки о стычках да предсмертные молитвы.
   Идельсбад с серьезным видом посмотрел на своего собеседника:
   — Увы, история моя ничуть не лучше. Слишком много в ней смертей.
   Заинтригованный Менесес тревожно произнес:
   — Ты меня пугаешь. Что случилось?
   — Я все тебе расскажу, только сначала ответь: как мне встретиться с инфантом?
   — Нет ничего проще. Козимо Медичи оказал ему честь и поселил в своем доме. Может, объяснишь, в чем дело?
   Гигант глубоко вздохнул:
   — Все началось в Брюгге…
   Голос Идельсбада долго звучал в тихом салоне, прерываемый лишь недоверчивыми и сочувствующими восклицаниями его собеседника.
   Когда он умолк, в салоне давно горели свечи. Первоначальное возбуждение покинуло дона Педро. Он уже не был тем человеком, который встретил их часом раньше, его лицо потускнело, но внутренне он был напряжен.
   — Таким образом, — глухо произнес он, — все объясняется. Или почти все. Теперь моя очередь поведать тебе о некоторых событиях. С недавнего времени город взбудоражен. Художники, священники получают письма с угрозами. Не далее как вчера на берегу Арно нашли тело одного из учеников мэтра Донателло. У него было перерезано горло. И… — Он отчетливо проговорил: — Рот был набит веронской глиной.
   — Как у Слутера, — заметил Ян.
   — Вот видишь. Все это подтверждает, что центр заговора находится здесь.
   — Вполне вероятно. Но меня очень беспокоит будущее города. Ведь Петрус сказал, что Флоренция будет опустошена.
   — Он только передал, что слышал: «Флоренция с ее вероотступниками исчезнет в адском огне».
   — Послезавтра, — выдохнул Ян.
   Дон Педро аж подскочил на своем кресле:
   — Почему ты так сказал?
   — Потому что тот человек уточнил дату: День успения. — Мальчик обратился к Идельсбаду: — Я не прав?
   Гигант подтвердил.
   — Но это ужасно! У нас осталось менее двух суток!
   — Поэтому мы должны срочно предупредить Энрике. Он должен покинуть город. — Идельсбад быстро продолжил: — Мне только что пришла в голову страшная мысль: а если руководителем этого заговора является сам Козимо Медичи?
   — Невозможно! Слова тех типов полностью чужды мыслям такого человека, как Медичи. Друг искусств, меценат! Человек, который всегда отказывался от властных полномочий, а навязанную ему должность гонфалоньера справедливости принял с неохотой, да и то только на два месяца. Конечно, он не святой. Но представить его в роли убийцы, способного опустошить собственный город, вырезать жителей… Нет. И не думай!
   — Ладно. А с Энрике мы можем встретиться завтра?
   — Не можем, а должны! С рассветом мы отправимся к Козимо, и я не буду колебаться, если придется вытащить его из кровати.
   Немного успокоенный гигант машинально повернулся к Яну.
   Ребенок крепко спал.

ГЛАВА 23

   Лучезарное солнце сияло над городом, но в лоджии Бигателло с закрытыми ставнями царил полумрак. Мужчина в бархатной полумаске, как всегда, занял место в самом темном углу. Смутно виднелись только нижняя часть его лица и горящие глаза, светящиеся ликованием в предвкушении победы. Плотно сжатые губы и лицо, скрытое от мирских глаз, не выражали ничего.
   Напротив, справа, обливаясь потом, стоял Лукас Мозер. Слева — слегка подавшийся назад доктор Бандини. Мужчина в маске жеманно комментировал:
   — Пятьдесят мертвецов. Печально. Пятьдесят невинных расплатились своими жизнями за других.
   Бандини посчитал необходимым заметить:
   — Монсеньор, это всего лишь бедняки. Обездоленные существа. — И тут же с опаской спросил: — Вам их жаль?
   — Жаль? Надеюсь, вы шутите. Вся ответственность лежит на тех, кто не верит ни в Бога, ни в дьявола. Вот пусть они и жалеют. Эти несчастные из Фьезоле остались бы живы, не будь те, кто ими управляет, такими безобразно безответственными. А что мы можем поделать, как не вынести приговор неустойчивой психике и морали? Мы исполняем гражданский суд Господа, Бандини! Не забывайте этого. Мы вершим от Его имени, от Его имени отделяем зерна от плевел.
   Лукас Мозер издал одобрительное ворчание и поспешил дополнить:
   — Мы пойдем дальше, монсеньор. Мы подготавливаем поколение к приходу нового мира без мучительных потрясений. Благодаря нам им не ведомы будут крайности и душевное смятение, а лишь безмятежность, правильность суждений, чистота искусства, которую никто уже не поставит под сомнение. — И, вздохнув, заключил: — Но кто вспомнит о нас? Вот вам пример бедняги Ансельма: он погиб геройской смертью. А в истории не останется ничего о его жизни и отваге.
   — Успокойтесь, мэтр Мозер. Тот, кто совершил этот чудовищный акт, заплатит за него, и быстрее, чем вы думаете. Провидение на нашей стороне. Вы сказали, что тот тип сошел на берег вместе с вами в Пизе?
   Мозер подтвердил:
   — Да, с ребенком. Думаю, они должны уже прибыть во Флоренцию.
   Мужчина в маске хлопнул в ладоши:
   — Значит, они в нашей власти!
   — Но их нужно еще найти.
   — Это мое дело. Однако этот… Дуарте… это его настоящая фамилия?
   — Совершенно верно. Франсиску Дуарте.
   — Что ему точно известно?
   Художник угрюмо ответил:
   — По-моему, главного он не знает. Даже если Петрус и выложил ему что-нибудь, то немного: наше движение существует, его центр во Флоренции… Вот и все.
   — Не имеет значения, — сказал мужчина в маске. — Это всего лишь песчинка. Завтра его и ребенка постигнет та же участь, что и других. — Он обратился к врачу: — У вас все готово?
   — Результаты Фьезоле — налицо. Для страховки я позволил себе продолжить эксперимент здесь, во Флоренции. Но только в одном квартале, в Ольтрарно.
   — Что? — возмутился Мозер. — Здесь? А вы подумали о нас?
   — Да успокойтесь вы, мэтр. Вам лично ничто не грозит. Ольтрарно расположен на другом берегу реки. Насколько мне известно, вы не собираетесь там поселиться?
   — Господи помилуй!
   Бандини обратился к мужчине в бархатной маске:
   — Пока суд да дело, монсеньор, как вы поступите с этим Дуарте и ребенком?
   — А вы как думаете? Сначала я заставлю их разыскать. Когда мы их найдем — видно будет.
   Врач забеспокоился:
   — Вы уверены, что вашим людям удастся опознать их? Ведь Флоренция — не деревня.
   — Напомню, что мэтр Мозер — художник. А кто лучше художника сумеет описать внешность человека? Вы сомневаетесь в моих возможностях решить эту проблему?
   В его тоне прозвучала презрительная нотка, едва завуалированная жестокость. Врач сразу смутился:
   — Нисколько, монсеньор.
   — В таком случае разговор окончен. Увидимся завтра…
   Нервным жестом мужчина в маске велел своим собеседникам удалиться.
* * *
   Солнечный лучик просочился через окно и осветил профиль принца Энрике, сына Жоао I — грубого солдата — и Филипы Ланкастерской, добродетельной англичанки. Не смешение ли севера и юга придало инфанту выражение жесткости и одновременно теплоты, веселости и меланхолии, усиленной ностальгией?
   Ян, впервые в жизни видевший принца, не переставал его рассматривать, как только они оказались в доме Медичи. Так, он отметил, что цвет лица у него был белее, чем у его друга Идельсбада, лицо более удлиненное, а глаза гораздо темнее. Ко всему прочему у него были густые каштановые усы, ниспадавшие с уголков губ; Энрике с задумчивым видом поглаживал их. Какой контраст с непринужденно изящным флорентийцем, сидевшим рядом с ним! В одном чувствовались богатство и власть; в другом — безучастность аскета и ясность ума отшельника. Вообще-то, подумал Ян, в своем длинном черном халате Энрике больше походил на монаха, чем на принца.
   Идельсбад, стоя против света, лицом к обоим мужчинам, заканчивал свой доклад. Слегка отодвинувшись, дон Педро внимательно слушал его.
   Гигант умолк. В комнате воцарилось молчание; Козимо и Энрике словно впитывали в себя услышанные слова.
   Тишину нарушил резкий голос Медичи:
   — Итак, в моем окружении завелся предатель. Предатель и преступник. — И заметил: — Этот заговор был бы менее трагичен, если бы его целью был только я. Но речь идет о моем народе, о моем городе.