— Arsenicum! — провозгласил де Смет. — Аурипигмент, о котором говорится, включает в себя арсенику[14]. Древние знали это. Аристотель — тоже. Плиний назвал его auri pigmentum. Он за несколько секунд убивает человека. — Последние слова он сопроводил прищелкиванием пальцев и продолжил развивать свою мысль: — Да будет вам известно, что элемент этот чрезвычайно важен для алхимиков из-за его способности вступать в реакцию с королем металлов. Я имею в виду золото. Добавленный к меди и нагретый в философском сосуде, он образует белый металл, который некоторыми принимается за серебро. — Он прервался, поднял руки к небу. — Вздор, конечно! Но из этого не следует, что для алхимиков этот так называемый результат является первым сделанным шагом.
   — К чему? — спросил Петрус.
   — Да к золоту, разумеется! Это переход низкого металла к металлу благородному. Трансплантация, одним словом. Но это мечта…
   — Минуточку! — воскликнул Мейер. — Вы упомянули о философском сосуде. Что это такое?
   — Это термин алхимиков. На самом деле речь идет о специальной печи.
   — Можете ее описать?
   — Конечно. Я имел случай видеть ее, когда меня пригласили к женщине, у которой подозревали эпилепсию. Оказалось, что у нее обычное воспаление легких. Я вылечил ее с Божьей помощью. В знак благодарности ее супруг — он считал себя алхимиком — оказал мне честь, показав свою лабораторию. Там-то я и увидел это приспособление. Высотой оно около локтя, стенки его были из смеси горшечной глины и — обратите внимание — конского навоза. В середине была разделительная металлическая пластина с множеством узких щелей, а внизу находилось небольшое стеклянное окошечко для наблюдения за превращениями вещества.
   Капитан уличающе произнес:
   — Ну вот, это уже что-то новенькое. При обыске комнаты среди других штучек я нашел печь, которую вы описали. Вначале я не придал ей значения, полагая, что предмет относится к приспособлениям, используемым художниками. Но этим вечером… — Он обратился к художникам: — Вы, имеющие отношение к живописи, можете объяснить мне, для чего она в вашем деле?
   Все трое с недоумением посмотрели друг на друга.
   — Очень жаль, но мы не знаем.
   Он взглянул на Яна:
   — А у тебя есть ответ?
   Мальчик отрицательно покачал головой.
   Мейер задумчиво забарабанил пальцами по столу.
   — Все это меня удивляет. В свете новых сведений дело обстоит так: на этот день совершено четыре убийства. Первые три жертвы общались с Ван Эйком. Все они были убиты одним и тем же способом. Все, кроме последнего: самого Ван Эйка. И мы не знаем…
   — Нет! — не сдавался доктор де Смет. — Прошу извинить мою настойчивость, но у нас нет никаких доказательств убийства.
   Капитан, игнорируя протест, закончил фразу:
   — …каким способом он был убит.
   — Если только он был убит, — подчеркнуто заметил де Смет.
   — Кроме всего прочего, сюда прибавилась история с философской печью.
   Из прихожей донесся шум голосов. Вернулась Кателина с детьми.
   Капитан положил руку на плечо Яна:
   — Сьер Петрус сказал мне, что только тебе разрешалось входить в ту комнату. Это правда?
   Мальчик подтвердил.
   — Можешь ли ты определить, не похищено ли что-нибудь? Какая-нибудь особенная вещь, картина… как знать!
   — Если бы что-либо пропало, я бы сразу заметил.
   Мейер поспешно встал.
   — Хорошо, пойдем проверим на месте. — Обратившись к художникам, он спросил: — Надеюсь, сегодняшнюю ночь вы проведете в этом доме?
   — У нас нет выбора, — ответил Ван дер Вейден. — Отправляться в дорогу уже поздно, да и похороны нашего друга назначены на завтрашнее утро.
   — Понятно… — Он потянул Яна за руку: — Идешь, малыш?
   Только они собирались выйти, как в столовой появилась Маргарет. Ее обычно цветущие щеки были пугающе бледны. Трое художников встали при ее появлении, предложили ей табурет.
   — Садитесь, — участливо произнес Кампен. — Прошу вас.
   — Вам нужно отдохнуть, — добавил Рожье. — Мы по очереди будем дежурить у тела нашего друга.
   Маргарет не двинулась с места. Вошла Кателина в сопровождении детей — Филиппа и Петера. Их лица были печальны. Может быть, впервые за все время Ян почувствовал сострадание к ним. И впервые ему показалось, что молодая вдова испытывает такое же чувство к нему самому. Но что-то смутно подсказывало Яну, что с этим она немного запоздала.
   Голос капитана привел его в себя:
   — Пошли же. Время не терпит.
* * *
   Давно уже наступила ночь, и все домочадцы утихомирились. Ян лег между Кателиной и ребятишками. Рожье сменил Маргарет у тела Ван Эйка. Расположившись на кухне, Петрус и Кампен беседовали в ожидании своей очереди.
   Последний поставил кувшинчик с пивом на каминную полку и тихо проговорил:
   — Теперь все встало на свои места: воровства не было. Ян доказал это капитану, ничто не пропало. Даже ни одна картина.
   — Но загадка осталась…
   После короткого молчания Кампен продолжил:
   — Учитывая это, я нахожу, что герцог поступил очень благородно, решив назначить Маргарет пожизненную пенсию, равную половине годовой ренты, причитавшейся Яну. Жест этот свидетельствует об уважении и осмотрительности.
   — На меня произвел впечатление не сам жест, — заметил Петрус. — Герцог всегда покровительствовал искусству и художникам, но меня удивила его поспешность. Он даже не стал дожидаться похорон, а сразу поставил Маргарет в известность.
   — Это является доказательством его уважения к нашему другу.
   — Бесспорно. Поступи герцог по-другому, о нем подумали бы плохо, ведь все знали, как он относился к Ван Эйку.
   — Да, он был щедр. Известно ли тебе, сколько он платил Яну за одну только оказанную услугу? Триста шестьдесят ливров!
   — Сумма приличная. Но о какой услуге вы говорите?
   Кампен озадаченно вздернул брови:
   — Откуда я знаю? Поручения, поездки, переговоры… По правде говоря, наш друг был довольно скрытен… Я никогда не мог ничего из него вытянуть. Он лишь в общих чертах рассказал мне о путешествии по Португалии, которое совершил лет десять назад, о пребывании в замке Авиз и о написанном им портрете инфанты. Как видишь, здесь нет тайн.
   — Но вы наверняка знаете больше, чем мы… — Не сделав паузы, Петрус тотчас задал вопрос: — Вы верите в эту историю с ядом?
   — Что тебе ответить? Сам врач, похоже, не верит в нее.
   — А если представить, что такое случилось…
   — Это изменит что-нибудь?
   — Это же будет трагедия! Чудовищная!
   — Мой молодой друг, тебе следовало бы знать, что сама смерть — уже трагедия. Не важно, от чего она произошла.
   — Извините, но я с вами не согласен. Для меня непереносима мысль, что Ван Эйк мог быть убит.
   — А для меня непереносим его уход! Его отсутствие, к которому трудно привыкать. Что до остального…
   Петрус Кристус встал с табурета и подошел к окну. Судя по всему, аргументы Кампена не удовлетворили его.
   — Тебя ничто не поразило во время разговора с капитаном?
   Петрус резко повернулся:
   — Нет. Я ничего не заметил.
   — Он сказал то, что показалось мне очень важным: «Любопытно, но ни одна дверь в доме не взломана».
   — Да. И что из этого следует?
   — Послушай, мой дорогой Петрус, тебе разве не понятно, что такое замечание более чудовищно, чем предположение об отравлении?
   — Продолжайте, пожалуйста.
   — Если отбросить возможность проникновения снаружи, остается единственный вывод: только один из присутствовавших вчера вечером мог напасть на молодого Яна и, возможно, убить Ван Эйка.
* * *
   Ян никак не мог уснуть. Очень болела голова. Невыносимо болела. От этого даже трудно было дышать. За что такие муки? Где сейчас Ван Эйк? Его останки покоились в соседней комнате, но самого его там не было. Осталась лишь оболочка воскового цвета, брошенная на кровать. Оболочка холодная, в которой угадывалось небытие. Но где же Ван Эйк? Куда уходят умершие люди? «На небо, — говорила Кателина. — Их уносят ангелы. К Богу. Оттуда, сверху, они видят, как нам их не хватает, чувствуют нашу непереносимую боль, они вернулись бы, чтобы утешить нас. А потом вознеслись бы обратно».
   Отец… По крайней мере Ян успел сказать ему это слово. Отец…
   Он собрал все свои силы, чтобы сосредоточиться на том моменте, когда в церкви Сен-Жан, у ступенек алтаря, мэтр сжал его лицо ладонями, а потом крепко обнял его. Ян так упорно думал об этом, что почувствовал запах камзола Ван Эйка. Так, прижавшись к отцу, он наконец-то уснул.
* * *
   На следующий день ярмарка разыгралась вовсю, и Брюгге приобрел праздничный вид. Вероятно, поэтому никто не обратил внимания на похоронный кортеж, пробиравшийся по улочкам до церкви Сен-Донатьен. Да и нечем было возбуждать любопытство прохожих. Катафалка не было, только несколько мужчин в черном несли гроб, накрытый сиреневым сукном, за ними следовали немногочисленные члены семьи и несколько знакомых. В первом ряду шли вдова покойного, два ее малолетних сына и Ламбер, младший брат Ван Эйка, прибывший из Лилля. Чуть подальше — Рожье, Ян и Кателина, рядом с ними — Робер и Петрус. Встретив кортеж, некоторые шептали: «Ван Эйк, Ван Эйк…» И это было все.
   Церемония была короткой. Кюре церкви Сен-Донатьен больше говорил о привилегированных связях великого художника с графом Фландрии, герцогом Бургундским, маркграфом Святой Римской империи, великим герцогом Западной Европы. По окончании службы все направились к монастырю, около которого была выкопана могила. После последнего благословения в нее с почтением, полагающимся всем умершим, опустили гроб.
   Последним воспоминанием от этого дня были глухое постукивание комков земли, кидаемой на крышку гроба, неясно различимая фигура Тилля Идельсбада, наблюдавшего за сценой, небрежно прислонившись к дереву, и особенно явственный голос мэтра, шептавшего Яну на ухо: «Я сделаю из тебя самого великого…»

ГЛАВА 10

   Никогда он не будет самым великим художником. С поникшими плечами Ян продолжал идти прямо вдоль Бурга, почерневшего от множества людей. Они прибыли из Оостерлингена, Колони, Гамбурга, Стокгольма, Бремена, Лондона, Ирландии и Шотландии, Италии и Испании. Некоторые прошли большим Восточным путем, земными дорогами от Любека до Гамбурга, прежде чем спуститься по Эльбе и влиться в Зюйдерзее. Другие приплыли морем из портов Генуи, Венеции или Данцига.
   Взору невозможно было охватить этот людской прибой, который уже восьмой день заливал набережные и площади. Большой суконный рынок гудел от тысяч голосов, а в ратуше Ван дер Берзе, «бирже», проходили аукционы.
   Торговцы были одни и те же; в зависимости от сезона их можно было встретить на других ярмарках — в Шампани, Ипре или Станфорде. Они не действовали в одиночку, каждый принадлежал либо к могущественной Ганзе Брюгге, либо к менее престижной Тевтонской Ганзе. Не было пощады тому, кто пытался обмануть одного из своих коллег: компаньоны объявляли ему бойкот, препятствовали совершению мельчайших сделок с обманщиком, и тот оказывался в полнейшей изоляции. Он как бы не существовал на земле.
   Ян прокладывал себе дорогу через толпу, равнодушно посматривал на лавки и мастерские ремесленников. Он смотрел, но не видел. И все же тут было чем пробудить любопытство даже у самых искушенных: апельсины и гранаты, маслины, лимоны, шафран, коринфский виноград, камедь, ревень соседствовали с золотой пудрой из Гвинеи, индиго и амброй. Для Яна вся эта головокружительная мешанина не шла ни в какое сравнение с гримасничающими обезьянами, насмешливыми попугаями, медведями-увальнями, со всем диковинным зверьем, привозимым португальцами и испанцами из таких далеких стран, что оттуда иногда не могли выбраться суда, заблудившиеся в безбрежных океанах. Как бы то ни было, сегодня образ Ван Эйка затмевал все остальное. Именно художника искал он в толпе. Уже неделю прожил Ян, томясь в невыносимой атмосфере. Что же ему делать?
   На следующий день после похорон Робер Кампен очень любезно предложил ему поехать с ним в Турне, чтобы продолжить там обучение. Ян отклонил предложение. И вновь встал сотню раз задаваемый вопрос, жгучий, как никогда: действительно ли он хотел быть художником? Ян восхищался работами Ван Эйка, любил наблюдать за медленным продвижением руки по холсту, за созреванием теней и красок, но в глубине души не испытывал неодолимого желания создавать. Ему незнакомо было загадочное вдохновение, неотразимо толкавшее художника на преодоление себя, которое, как утверждал Ван Эйк, он сам познал еще в раннем детстве. Короче говоря, ничто не возбуждало Яна так, как корабли и город его мечты Серениссима.
   Погрузившись в размышления, он не заметил, как очутился недалеко от больницы Сен-Жан. Он рассеянно взглянул на строгий фасад с отверстиями окон и собрался свернуть к Рею. Не в эту ли больницу привезли друга Петруса, Лоренса Костера, чуть не погибшего во время пожара?
   Но там… у ступеней — знакомая долговязая фигура с русыми волосами и тот гигант с матовой кожей. Петрус Кристус и Идельсбад! Оба казались увлеченными очень интересной беседой. Что делает художник в Брюгге? Ведь после похорон он заявил всем, что возвращается в Байель…
   «И на этот раз — человек из нашего братства…» Вновь вспомнилась фраза, произнесенная художником, а также умолчание и загадочное поведение Ван Эйка незадолго до смерти.
   « — Ты получал угрозы?
   — Нет. Похоже, эти преступления связаны с Италией». И особенно странный ответ: «Помни о часослове». Что бы это значило?
   Сегодня Ян был слишком подавлен, чтобы углубляться в эти тайны. Он повернул к реке и через полчаса вышел к берегу озера Амур. Судно без рангоута проходило через шлюз. Один из моряков приветливо помахал ему рукой, Ян ответил. Мужчина широко улыбался, быстро перебирал шершавыми ладонями цепь якоря. Сегодня моряк был в Брюгге, завтра он поплывет к дождливым берегам Шотландии или к солнцу Генуи. А Ян продолжит беспросветную жизнь, лишенный единственного существа, которое что-либо значило для него. Перед его мысленным взором вперемежку проходили сцены общения с художником. Слова… Небрежная ласка… Ван Эйк терпеливо учил его смешивать краски, размалывать и растирать красители, проклеивать ткань на панно. Ван Эйк присутствовал повсюду.
   Все тринадцать лет жизни Яна могли бы запросто окончиться в сером водовороте на поверхности озера: так легко пойти ко дну, соединиться с той женщиной Минной, дочерью богатого торговца из Брюгге, уже давно покончившей с собой от тоски; ее труп — согласно легенде — покоился под водами Минневатера. Ян почувствовал, как слезы навернулись на глаза, и он, никогда до этого не плакавший, разразился рыданиями.
   Но все проходит, прошла и эта буря; тыльной стороной ладони он вытер влажные щеки. Ян машинально бросил взгляд на фасад монастыря бегинок. Молодой женщины не было у ее окна, и оно было закрыто. Неуверенным шагом, пошатываясь, он направился к улице Нёв-Сен-Жилль.
* * *
   Кисти еще подремывали в своем оловянном стакане. Эскиз портрета Яна был прислонен к стене. Мольберт, стоявший у окна, показался ему похожим на одного из тех часовых, которых расставляли у подножия сторожевой башни с наступлением ночи.
   Ван Эйк больше никогда не вернется.
   И снова тот же вопрос, который уже неделю не давал Яну покоя, стал терзать его: на что похожа смерть? Было нечто одновременно абсурдное и непонятное в этой резкой остановке, в остановившемся дыхании, сводивших жизнь к бесповоротной тишине. Ян приложил ладонь к сердцу, подстерегая биение, отдававшееся в ладони. Значит, жизнь заключалась в этих стуках? Она была там? А вместе с ней мечты, устремления, безумные надежды, гений Ван Эйка, гений Кампена и других? В этих тук-тук — глуховатых, размеренных и монотонных, напоминающих постукивание ткацкого станка. И однажды — ничего больше. Он убрал ладонь, испугавшись мысли, что одним лишь слушанием может вызвать приостановку биений.
   Дверь в «собор» была открыта настежь. Ян вошел в комнату. Беспорядок, царивший в ней, лишь усилил его тоску; капитан основательно поработал там. Ян стал бережно укладывать манускрипты на полки, как было при мэтре, но очень быстро перестал. Чего ради?
   Законченные полотна все еще стояли в ряд вдоль одной из стен. Что с ними будет? Маргарет наверняка продаст их, вот разве Ламбер, младший брат Ван Эйка, решит их сохранить. А миниатюра, которая ему так нравилась? Он бросился к панно, раздвинул их одно за другим и облегченно вздохнул, увидев загадочную подпись A.M.
   Ян приподнял панно, чтобы получше рассмотреть его, и с радостью убедился, что, несмотря на туманы, с которыми боролись картины, солнце на нем не поблекло, сохранив свои горячие краски. Когда он поворачивал его, заставляя играть свет на красках, его пальцы нащупали выпуклость позади рамки. Удивившись, Ян перевернул картину. К тонкой металлической крепежной пластинке был привязан маленький кошелек. Уже само наличие кошелька было необычным. Но еще необычнее оказалась сама пластинка. Не нужно быть экспертом, чтобы понять ее бесполезность на такой небольшой миниатюре: даже начинающий ученик знал, что крепление таких пластинок оправдано только на панно величиной в полтуаза. Более того, сделано это было недавно. Ян лихорадочно развязал кошелек и вынул из него горсть флоринов. Небольшое, но богатство! Почему Ван Эйк выбрал такое местечко, чтобы прятать эти монеты? Почему именно в этой миниатюре?
   Мальчик уселся прямо на пол, ссыпал флорины в кошелек и стал думать. Внутренний голос подсказывал ему, что за этим странным способом хранения скрывалось некое послание мэтра. Он силился припомнить слово, фразу, могущие навести его на след.
   — Что ты тут делаешь?
   Ян от неожиданности вздрогнул. В мастерскую вошла Маргарет. Он украдкой зажал в кулак свое сокровище и засунул руку между ног.
   — Ну? — настаивала Маргарет.
   Ян откашлялся и как можно спокойнее ответил:
   — Я проверял, все ли картины на месте.
   Женщина с отсутствующим видом покачала головой. Она невероятно постарела за последнюю неделю. Подойдя к полкам, Маргарет задумчиво провела рукой по корешкам манускриптов, потом взгляд ее переместился на большой стол, где все еще в привычном беспорядке лежали дорогие Ван Эйку предметы.
   — Я слышала, как капитан и другие говорили об этой печке. Ведь это печь, правда? — Она задала вопрос отрешенным тоном, почти грустным. Помедлив, продолжила: — Ты не знаешь, для чего она ему была нужна?
   — Нет. Отец никогда не говорил мне о ней.
   Она печально усмехнулась:
   — Мне тоже. Я наконец поняла, что жила совсем в другом мире. Я никогда не старалась понять ни искусство искусств, ни способ, которым мой муж давал жизнь картинам; я ценила их, и этого было достаточно.
   — Разве нужно понять, чтобы полюбить?
   Замечание вырвалось у Яна против его воли.
   Маргарет помолчала, прежде чем ответить:
   — Нет, но, может быть, тогда любишь сильнее…
   Она сделала над собой усилие, замкнулась, явно смущенная тем, что сказала лишнее.
   — Всего хорошего, — бросила она бесцветным голосом.
   Как только Маргарет вышла, Ян достал кошелек и покачал его на ладони, будто взвешивая.
* * *
   Кателина находилась в саду, ее руки были погружены в таз с бельем. Ян повалился на траву рядом с ней и прошептал:
   — Ты умеешь хранить тайну?
   — Все зависит от тайны.
   — Я не шучу, речь идет об очень важном. Обещай мне, что никому не скажешь.
   Служанка выпрямилась:
   — Обещаю.
   Убедившись, что их никто не видит, Ян развязал кошелек, раскрыл его и показал Кателине содержимое. Придя в замешательство, она огляделась, вытерла руки о передник, схватила кошелек и высыпала монеты на траву.
   — Вот это да! Где ты нашел столько денег?
   — В мастерской, за картиной, не важно какой.
   Ян подробно рассказал ей, как случай позволил ему найти кошелек, и особенно подчеркнул то, что казалось ему наиболее важным: Ван Эйк знал, как страстно он любил эту миниатюру.
   Служанка нервно поправила бархатный чепчик, сползший на лоб.
   — Мне все ясно. Меестер Ван Эйк оставил эти деньги для тебя.
   — И я так считал. Но вот вопрос: ладно, оставил он мне этот подарок, только я не понимаю, почему таким способом? Какой интерес прятать кошелек за картиной, когда он мог передать мне его в собственные руки?
   — Не знаю.
   — Ты никогда не задумывалась над тем, что Ван Эйк предчувствовал свою смерть?
   — Допустим, такое возможно. Ну и что?
   Ян уныло вздохнул:
   — Ничего…
   Он собрал монеты, готовясь уйти в дом.
   — Не уходи! — крикнула чему-то обрадовавшаяся Кателина. — Я вот думаю, а если… — Она замолчала, подыскивая нужное слово.
   — Говори же! — умоляюще произнес Ян.
   — А если твой отец спрятал кошелек за миниатюрой в надежде, что ты его когда-нибудь найдешь? Разумеется, он мог попасться тебе на глаза и при его жизни. В таком случае мэтр придумал бы какой-нибудь предлог и, вероятнее всего, подарил бы тебе эти деньги. Но после его смерти все это приобретает другой смысл. — Кателина перевела дух и старательно выговорила каждое слово: — Деньги, которые спрятаны специально, чтобы их нашли после смерти, — уже не подарок: это завещание. Ван Эйк хотел, чтобы у тебя были деньги и после его смерти, которую он, возможно, предвидел; ты бы ни от кого не зависел… — Заканчивая, она понизила голос: — Особенно от Маргарет.
   Ян молча согласился с ней.
   « — Скажи-ка, Ян, ты счастлив в нашем доме?
   — Да… Потому что там вы.
   — Что бы ни случилось, подумай, что у каждого на небе есть своя звезда, которая наблюдает за каждым из нас. По-настоящему мы никогда не бываем одиноки. Мы просто забываем о ней».
   А если это действительно цена свободы, предоставленной ему Ван Эйком?
   Сердце Яна часто и сильно забилось. Страх и восторг одновременно захватили его. Уехать… Его ждет Серениссима.

ГЛАВА 11

   Флоренция
 
   Десяток свечей в подсвечниках освещали строго обставленную столовую. Этим вечером отмечали 52-й день рождения Козимо Медичи. С сияющим лицом он поднял свой бокал, обращаясь к гостям:
   — Пусть искусство живет и расцветает, прославляя человечество! И Флоренцию! — Он отпил глоток и продолжил с некоторой ностальгической ноткой: — Говоря о возвышенных стихах нашего горячо любимого поэта, позвольте мне добавить: «Куда бы я ни пришел, я везде буду на своей земле, так что ни одна земля не станет местом ссылки, ни одна страна не будет чужой, потому что чувство приятного свойственно человеку, а не месту».
   Тирада была встречена одобрительным гулом голосов. Все здесь знали, насколько подходили эти стихи Брунетто Латини к бурной, беспокойной жизни хозяина. Вот уже семь лет, как Козимо возвратился из ссылки, но год, проведенный в Венеции, вдали от родной Тосканы, навсегда останется в его памяти. По возвращении он с тонким изяществом продолжал управлять судьбой города на реке. И все же одному Богу известно, справился бы Козимо с трудностями другого порядка, начиная с семейства Альбицци, старым врагом, доставшимся ему в наследство, которое не переставало чинить ему козни; кстати, именно их сыну Ринальдо обязан Козимо тем, что его изгнали из города.
   Сегодня, хотя положение Флоренции и оставалось непрочным, несмотря на исходившие с двух сторон угрозы, с каждым днем становившиеся все ощутимее — грозящая опасность со стороны Венеции, желавшей отыграться на Италии за свои поражения на Востоке, и угрозы короля Арагонского, зарившегося на Тоскану, — она тем не менее была одним из процветающих городов Европы. И достойный потомок Медичи немало способствовал этому процветанию. Он умело улаживал разногласия между крупными флорентийскими негоциантами: хотя его и называли князем, он старался быть не сеньором в своем городе, а первым среди горожан. К тому же Козимо мудро распоряжался наследством, полученным им от своего отца, Джованни ди Биччи. Оно исчислялось более чем 200 000 флоринов. К этому следует добавить земли в Мугелло, доходные дома в городе, государственные ренты и мажоритарное участие в прибылях коммерческо-банковской компании. Однако, удвоив за двадцать лет свое состояние, Козимо оставался неприхотливым во вкусах и пристрастиях. Отклонив почетные и высокие посты, он с большой неохотой согласился принять должность гонфалоньера справедливости[15], да и то на ограниченный срок: два месяца. В любом случае его естественный авторитет был настолько велик, что ни одно даже самое значительное назначение не прибавило бы ему веса.
   Друг искусств, щедрый меценат, он обладал не только деловой хваткой, но и даром распознавать таланты. Достаточно было взглянуть в этот вечер на приглашенных: Лоренцо Гиберти, Донателло, Брунеллески, Гидолиноди Пьетро, прозванный всеми Фра Анджелико, Ангелочком, за то, что, по слухам, никогда не начинал рисовать, не прочитав молитвы, Микелоццо ди Бартоломео, Леон Баттиста Альберти и отец Николас де Куза.
   И все-таки Козимо мог быть чрезвычайно суровым с врагом. За семь лет правления Флоренцией без титула, считая себя простым гражданином, он сумел устранить пытавшихся перейти ему дорогу всего лишь двумя безотказными способами — изгнанием и фискальным оружием. Последнее заключалось в произвольном повышении налогов комиссией, составленной из преданных ему людей. Эти повышения были настолько высоки, что доводили жертву до разорения. С таким же цинизмом Козимо содействовал обогащению своих друзей, раздавая им собственность изгнанных, поскольку изгнание обычно сопровождалось конфискацией имущества и ценностей. Ну а что касается оппозиции, то она находилась под наблюдением государственных политических органов, и ее деятельность была сведена к нулю. И наконец, будучи ловким, проницательным посредником, Козимо был из тех людей, которые предпочитали улаживать конфликты за закрытыми дверями канцелярии, нежели на поле битвы. Благодаря этому год назад ему удалось подчинить себе милано-неаполитанскую коалицию, добившись для Флоренции чести приютить у себя экуменический собор, который — худо-бедно — помирил Церкви Востока и Запада.