- Фи, фи, Джулия! Не дай Б-г, кто-нибудь услышит, какие глупости ты говоришь!
   - Меня не волнует, пусть слышат. Пускай весь Париж, вся Франция, весь мир знает это! Я хочу быть мужчиной и хочу быть сильной как мужчина.
   - Пфф, дитя мое! Сильной как мужчина! Нет у мужчин никакой силы, только одна видимость. Не было еще такого, чтобы женщина не увидела обратной стороны медали. Вот тебе и хваленая мужская сила.
   Вдова лавочника имела основания для таких утверждений. Отдавая себе отчет в том, кто сделал ее хозяйкой дома на Пятом Авеню, а также дань множеству его прочих достоинств, она тем не менее была низкого мнения об умственных способностях своего покойного мужа.
   - Быть женщиной, - продолжала она, - которая знает мужчину и умеет им управлять, - этого вполне достаточно. Ах! Джулия, если бы у меня были твои возможности, я бы тут же сумела достичь многого.
   - Мои возможности? Что ты имеешь в виду?
   - Хотя бы твоя красота.
   - Ох, мама! Ты не менее красива, чем я. Ты до сих пор выглядишь привлекательно.
   Миссис Гирдвуд не был неприятен этот ответ. Она еще не утратила тщеславия от того, как ее личное обаяние смогло завоевать сердце богатого лавочника; и теперь, чтобы вновь стать богатой наследницей, вполне могла применить свои чары к другому богачу. И хотя она не давала волю подобным спекуляциям с повторным браком, она все еще была привлекательной для ухаживаний и флирта.
   - Хорошо, - ответила она, - пускай у меня привлекательная внешность, то какое это имеет значение, если нет денег? А вы обе, дети мои, имеете и то и другое.
   - И все это не может помочь мне выйти замуж - как помогло тебе, мама.
   - Если не поможет, это будет твоя собственная вина. Его Светлость никогда не возобновил бы знакомство с нами, если бы для него это ничего не значило. Из того, о чем он мне вчера намекнул, я поняла, что приехал в Париж только из-за нас. Он почти открыл причину. Он приехал ради тебя, Джулия.
   Джулия в ответ продемонстрировала такое выражение лица, словно желала, чтобы Его Светлость оказался не здесь, а на дне моря. Однако, хорошо зная свою мать, она сумела скрыть свои чувства. Она лишь постаралась привести себя в порядок к приходу джентльмена. Это был все тот же мистер Свинтон, все еще путешествующий инкогнито, с "секретной дипломатической миссией для британского правительства." Так он по секрету сообщил миссис Гирдвуд.
   Вскоре после этого появились мистер Лукас и мистер Спайлер, и, таким образом, все ожидавшиеся на приеме гости прибыли.
   Это была всего лишь прогулка по Бульварам, которая должна была завершиться небольшим обедом в Кафе Ричи, Рояль или Мэйсон Доре.
   Вот с такими нехитрыми планами вышли на прогулку шестеро туристов из отеля де Лувр.
   ГЛАВА XXXII
   НА БУЛЬВАРАХ
   В полдень того самого дня, Второго декабря, человек, совершавший прогулку по Бульварам, сказал себе:
   - Какое-то черное тревожное облако нависло сегодня над этим веселым городом, над Парижем. Я чувствую это своим сердцем.
   Человек, сказавший это, был капитан Майнард. Он прогуливался в одиночестве, прибыв в Париж за день до этого.
   Его появление во Франции объясняется тем, что он прочитал в английской газете сообщение о прибытии сэра Джорджа Вернона в Париж. В следующем абзаце статьи говорилось, что сэр Джордж вернулся туда после посещения некоторых правительственных миссий Европы и участия в некоем секретном совещании британских послов.
   Кое-что из этого не было уже для Майнарда новостью. Он не преминул воспользоваться приглашением английского баронета, которое тот ему дал на пристани в Ливерпуле. Вернувшись из неудачного венгерского путешествия, Майнард посетил Севеноакс Кент. Но его постигло разочарование: он опоздал. Сэр Джордж отправился в путешествие на континент, взяв с собой дочь. Эта поездка могла растянуться на год или более. Так поведал ему управляющий баронета, сказав правду или лишь то, что было дозволено сообщить.
   Не многим более он смог узнать об отъезде баронета в Лондоне. Только слухи из политических кругов о том, что ему было поручено некоторое секретное задание, связанное с посещением европейских правительств в странах, известных как великие державы.
   Такая секретность предполагала, что сэр Джордж путешествовал инкогнито. Так оно и было, и поэтому Майнарду, тщательно штудировавшему хроники прибытия-отъезда, было очень трудно напасть на след баронета.
   Майнард ежедневно справлялся по хроникам, искал его в разных местах, но безуспешно, пока, наконец, спустя несколько месяцев, случайно не наткнулся на упомянутые абзацы.
   Имело ли место тут то самое предчувствие, которое он так явственно ощущал уже несколько раз?
   Если это было так, то ничто не могло помешать ему приехать в Париж и устроить свою судьбу.
   Несомненно, это было его желанной мечтой. Беспокойство, которое он испытывал, чтобы выйти на след сэра Джорджа, поспешность, проявленная им при его обнаружении, и желание поскорее заполучить адрес английского баронета в столице Франции подтверждали его веру в мечту.
   В течение двадцати четырех часов с момента приезда в Париж он искал сэра Джорджа в каждой гостинице, где мог бы остановиться приезжий такого ранга. Но никакого сэра Джорджа, никакого английского баронета ему разыскать не удалось.
   Майнард пошел уже на то, чтобы расспросить о разыскиваемом в английском посольстве. Но он отложил это на следующий день и, как обычно делают все прочие приезжие, отправился на прогулку по Бульварам.
   В тот момент, когда он дошел уже до Монмартра, вышеприведенная мысль и посетила его.
   Казалось, ничто вокруг не подтверждало подобное. Парижане, встречавшиеся ему по пути, были гражданами свободной республики, Президент которой был выбран ими путем свободного волеизъявления. Гуляли добродушные мещане с женщинами по левую руку и девочками, весьма симпатичными домашними детьми, - по правую. Позади - улыбающиеся гризетки, а замыкали шествие юные пары, обменивавшиеся многозначительными взглядами или остроумными репликами.
   Тут и там мелькали стайки студентов, закончивших на сегодня занятия, группы прогуливающихся, леди и джентльмены, которые вышли насладиться прекрасной погодой, - все они двигались по широкой и гладкой аллее Бульвара, непринужденно и спокойно беседуя, без всяких опасений, как будто гуляли по сельской дороге или вдоль берега спокойно текущей реки.
   Небо над ними было безмятежным, словно свод над садами Эдема; атмосфера вокруг - настолько приятной, что двери кафе были открыты, а внутри можно было заметить истинных парижских фланёров - актёров или сочинителей сидевших за столами из мрамора, потягивавших свои коктейли сукре, таскавших куски сахара и прятавших его в карман для домашнего использования в квартирах-чердаках а-ля "шесть франков в неделю", с восхищением смотревших то на туфли из лакированной кожи джентльменов, то на одетых в шелка девиц, фланировавших туда-сюда по аллеям.
   Вовсе не наблюдения этих парижских красот вызвали вышеупомянутое замечание Майнарда, но совсем другая сцена, которой он был свидетелем прошлой ночью.
   Случайно оказавшись возле Королевского дворца, позже названного "Националь", он зашел в кафе де Миль Колонес, где обычно отдыхали алжирские офицеры. С безрассудством человека, ищущего приключений на свою голову и не привыкшего сдерживать свои порывы, он неожиданно оказался среди людей бесцеремонных. Распивая вместе с ними напитки безо всяких ограничений, кроме одного - содержимого их кошельков, он вскоре поднимал вместе с ними бокалы и слушал их речи. Но он никак не желал присоединяться к тосту, который по его мнению был оскорбительным для Франции.
   - Да здравствует Император!
   По меньшей мере двенадцать раз пили офицеры под этот тост - и каждый раз с энтузиазмом, который неприятным звоном отдавался в ушах республиканца. Было полное единодушие, которое еще более усиливало зловещий эффект. Он знал, что французский Президент стремился создать империю, но до этого часа он не верил в реальность такого.
   И вот теперь, когда он пил в компании Африканских Стрелков в кафе де Миль Колонес, он понял, что это не только возможно, но и вполне предсказуемо; и недалеко то время, когда Луи Наполеон сможет примерить мундир императора.
   Мысль эта больно ранила капитана. Даже в такой компании он не смог скрыть своих чувств. Он выразил их во фразе, половину которой произнес про себя, а другую половину - вслух.
   - Да здравствует Франция! - воскликнул он.
   - Да здравствует Франция! - закричал лейтенант зуавов, маленького роста и со свирепым лицом, подхватывая клич и поворачиваясь к тому, кто первых его произнес.
   - Да здравствует Франция! Что вы хотите этим сказать, месье?
   - Мне жаль Францию, - ответил Майнард, - если вы собираетесь создать здесь империю.
   - Какое вам до этого дело? - сердито отреагировал лейтенант зуавов, чьи борода и усы закрывали рот, в результате чего его речь сопровождалась сильным шипением. - Вас это как-то касается, месье?
   - Погоди, Вирокк! - перебил его офицер, к которому собственно и обращался Майнард. - Этот джентльмен - такой же солдат, как и мы. Но он американец и, конечно, верит в республику. У каждого из нас свои политические убеждения. Но это не повод на не быть друзьями, поскольку мы пьем здесь!
   Вирокк, выслушав такое объяснения поведения Майнарда, не побоявшегося высказаться, казалось, был вполне удовлетворен. Во всяком случае, он успокоил свои задетые патриотические чувства тем, что вернулся к своим товарищам и, высоко подняв бокал, снова выкрикнул:
   - Да здравствует Император!
   Таково было воспоминание о вчерашней сцене, которое привело Майнарда к высказыванию о тревожной атмосфере в Париже.
   Он утвердился в своем мнении, когда приблизился к Площади Бастилии. Здесь поток гуляющих представлял собой различные группы, поскольку он уже давно прошел то место, где благородные мещане поворачивали обратно, и лакированные туфли и коктейли сукре уступали место грубой обуви и более крепким напиткам. Блузы примешивались к толпе; казармы по обе стороны дороги были полны солдат, пьющих без ограничений, и, что еще более странно, офицеры пили вместе с ними!
   Будучи республиканцем и немало повидав в жизни, включая мексиканскую компанию, даже когда дисциплина была сильно ослаблена из-за возможной гибели на поле боя, - революционный лидер тем не менее не мог не удивляться увиденному теперь. Он еще более удивлялся, когда наблюдал спокойно идущих по улице французов, в то время как люди в униформе безнаказанно и неоднократно оскорбляли блуз, крепких, рослых товарищей, а большинство их оскорблявших были просто маленькими хулиганами, несмотря на крупный зад и развязные манеры, они больше напоминали обезьян, чем людей.
   С отвращением поглядев на эти сцены, он повернул обратно к Монмартру.
   Уже идя обратным путем, он заметил:
   - Если французы позволяют безнаказанно издеваться над собой таким болтунам, как эти, я пас. Они не заслуживают свободы.
   Эти слова он произнес, когда находился на итальянском Бульваре, направляясь к Ру де ля Паикс (Площади Согласия). И здесь он уже начал отмечать изменения в поведении гуляющих.
   Войска расположились вдоль тротуаров, а также на перекрестках. Отряды войск занимали казармы и кафе, солдаты были не рассудительными и трезвыми, наоборот, они были под властью спиртных напитков, и пили они безо всякого намерения заплатить за это. Владелец бара, который отказывался их обслужить, подвергал себя опасности быть избитым и даже заколотым ударом сабли!
   Солдаты довольно грубо обращались с гуляющими по улицам. Некоторые из последних отталкивались полупьяными группами солдат, которые в быстром темпе проходили между гуляющими, словно торопились исполнить какие-то не терпящие отлагательств обязанности.
   Видя все это, некоторые участники вечеринок устремились в переулки, чтобы разойтись по домам. Другие, полагая, что солдаты просто дурачатся после парада перед Президентом, - не видели в этом ничего плохого; и подобные настроения пока еще царили на Бульварах, чтобы очень скоро развеяться.
   Майнард принадлежал к тем, кто остался.
   Вынужденный прервать прогулку из-за проходящего мимо отряда зуавов, он остановился, поднявшись на ступеньки лестницы дома рядом со входом на площадь Ру де Вивьен. Наметанным солдатским глазом он тщательно рассматривал этих военных бродяг, предположительно арабской национальности, которые, как ему было известно, чистили прохожих на парижских улицах, прикрываясь тюрбанами Мухаммеда. Он и предположить не мог, что спустя несколько лет эти типы наденут военную форму в стране, которую он так ценил за гордый нрав и галантность ее жителей.
   Он обратил внимание, что они уже были наполовину пьяны, шли они беспечно, качаясь, следуя за своим лидером нестройной колонной, и ненамного отличались от групп, которые прошли перед ними. Время от времени от них отделялись двое-трое, заходили в кафе или заговаривали со случайным прохожим, привлекая его внимание.
   В дверном проеме, где расположился Майнард, вместе с ним находилась молодая девушка. Это было симпатичное создание, элегантно одетое, к тому же скромное и застенчивое. Возможно, она была "гризеткой" или "кокоткой". Но это не имело значения для Майнарда, который все равно не мог оценить ее достоинства.
   Однако красота ее привлекла внимание одного из проходивших мимо зуавов, который, отделившись от своих товарищей, поднялся на лестницу и попытался ее поцеловать!
   Девушка обратилась за помощью к Майнарду, который без лишних слов схватил зуава за шиворот и пинком сбросил его с лестницы.
   Крик "На помощь!" раздался среди солдат, и весь отряд приостановился, слово изумленный таким внезапным нападением. Офицер, шедший у них во главе отряда, примчался на место происшествия и уставился на чужака.
   - Черт побери! - закричал он. - Так это вы, месье! Вы, который против империи!
   Майнард также узнал в нем хулигана, который спорил с ним ночью в кафе де Миль Колонес.
   - Отлично! - закричал Вирокк, прежде чем Майнард успел отреагировать. Схватите эту проститутку, товарищи! Отправьте его на гауптвахту на Елисейских Полях! Вы еще пожалеете о том, что задели наших солдат, месье, в стране, которая жаждет империи и порядка! Да здравствует Император!
   Полдюжины солдат, малиновых от выпитого, хулиганов всех мастей, набросились на Майнарда, схватили его и силой повели вдоль Бульвара.
   Потребовалось немало усилий, чтобы схватить и увести его.
   На углу площади Ру де ля Паикс он увидел странную, сюрреалистическую сцену. Три леди, сопровождаемые тремя джентльменами, стали свидетелями его оскорбления. Прогуливаясь по тротуару, они выстроились в одну линию, чтобы дать возможность пройти солдатам, которые вели Майнарда.
   Несмотря на то, что его очень быстро провели мимо них, он узнал всех, кто находился там: миссис Гирдвуд и ее девочки, а также Ричард Свинтон, Луи Лукас и сопровождавший его слуга!
   Не было достаточно времени, что сосредоточиться на них или хотя бы удивиться, как они здесь оказались. Ведомый зуавами, сопровождаемый иногда проклятиями или ударами с их стороны, Майнард был полон необузданного гнева и занят только мыслями о мщении. Это был для него час испытаний - час мучительного гнева и бессилия!
   ГЛАВА XXXIII
   УБИЙСТВО НАЦИИ
   - Черт побери! - воскликнул Свинтон. - Это же Майнард! Вы его помните, леди? Тот самый молодчик, который, оскорбив меня, так неожиданно смылся из Ньюпорта и не дал мне возможности получить удовлетворение как джентльмена!
   - Ну-ну, мистер Свинтон, - вмешался Лукас. - Я не хотел бы возражать вам, но говорить, что Майнард просто смылся, - это не совсем верно. Я думаю, что мне известно об этом больше.
   Такую злую иронию речей Лукаса можно было легко объяснить. Он сильно невзлюбил Свинтона. И неудивительно. После того, как он преследовал богатую наследницу начиная с Пятого Авеню и во время ее европейского тура, и уже предвкушал успех, снова появился этот англичанин - опасный соперник, который мог лишить его всех шансов.
   - Мой дорогой Лукас, - отреагировал Свинтон, - все это чистая правда. Этот господин, как вы говорили, написал мне письмо, которое было мне передано невовремя. Но все равно у него не было никакого оправдания, когда он неожиданно смылся и не дал мне удовлетворения, и даже не оставил адреса, чтобы я мог найти его.
   - Он не смылся, - спокойно отреагировал Лукас.
   - Хорошо, - сказал Свинтон. - Я не буду об этом спорить. Во всяком случае, мой дорогой друг, не с вами...
   - Что все это значит? - спросила миссис Гирдвуд, прерывая неприятное объяснение между претендентами на руку Джулии. - Почему они схватили его? Кто-нибудь может это объяснить?
   - Может быть, он совершил какое-то преступление? - предположил Свинтон.
   - Этого не может быть, - резко отреагировала Корнелия.
   - Ай-ай. Ну, возможно, миссис Инскайп, я ошибаюсь, называя это преступлением. Это лишь вопрос терминологии; мне говорили, что этот мистер Майнард - один из тех республиканцев, кто разрушает общество, фанатик, одним словом. Без сомнения, он приехал во Францию, чтобы бунтовать, и поэтому его арестовали. По крайней мере, я так полагаю.
   Джулия ничего не сказала в ответ. Она лишь пристально смотрела вослед человеку, который уже прекратил сопротивление своим похитителям и вскоре исчез из поля зрения.
   Мысли, посетившие гордую прекрасную девушку, могли бы вдохновить Майнарда. В тот момент оскорблений и унижений он не знал еще, что самая красивая женщина на Бульваре всем своим сердцем сочувствовала его беде, не зависимо от того, чем был вызван его арест.
   - Мама, ничего нельзя сделать для него?
   - Для кого, Джулия?
   - Для него, - она показала на Майнарда.
   - Конечно, нет, дитя мое. Мы ничего сделать не сможем. У него возник конфликт с солдатами. Вполне возможно, как считает мистер Свинтон, конфликт политический. Пусть он выкручивается сам. Я полагаю, у него найдутся друзья. Хотим ли мы или нет, мы ничем не сможем ему помочь. Не стоит даже и пытаться. Кто нас будет слушать - чужестранцев?
   - Наш министр, мама. Ты ведь знаешь, мама, что капитан Майнард сражался под американским флагом. Он имеет право на защиту. Так мы пойдем в Посольство?
   - Нет, мы не будем этого делать, глупая девочка. Я говорю тебе: это нас не касается. Мы не будем влезать в эту историю. Пошли, давай вернемся в гостиницу. Эти солдаты, кажется, ведут себя очень странно. Будет благоразумно не оказаться у них на пути. Поглядите туда! Улицу заполняют все новые отряды солдат, которые грубо ведут себя с прохожими!
   На улице происходило именно то, о чем говорила миссис Гирдвуд. Из переулков выходили один за другим новые вооруженные отряды, в то время как по Бульвару проходили лошади, тащившие за собой пушки и другую артиллерию, а также ящики со снарядами и патронами. Лошадьми управляли пьяные извозчики, которые нещадно погоняли бедных животных. То и дело лошади падали замертво и были раздавлены батареями, наезжавшими на их трупы. Впереди или рядом галопировали конные эскадроны улан, кирасиров и особенно - Африканских Стрелков - вполне подходящий контингент для выполнения поставленной перед ними задачи.
   На всех на них была печать некоторого нездорового возбуждения, вызванного алкоголем, которым их напоили специально для того, чтобы подготовить к некоей кровавой миссии. Это подтверждали возгласы, то и дело выкрикиваемые ими:
   - Да здравствует Император! Да здравствует армия! Долой этих негодяев депутатов и философов!
   С каждой минутой суматоха все возрастала, росла и толпа за счет потоков людей, вливавшихся на главную улицу из переулков. Граждане смешивались с солдатами, тут и там раздавались сердитые крики и возгласы.
   Внезапно, словно по некоему заранее обусловленному сигналу, разразился кризис.
   Это действительно было заранее спланировано, а условный сигнал был подан теми, кто руководил солдатами.
   Выстрел, произведенный из орудия крупного калибра в направлении Мадлен, прокатился по Бульварам и отразился эхом по всему Парижу. Его отчетливо услышали в удаленной от этих мест Бастилии, где были расположены фальшивые баррикады, - там только и ждали его. Вскоре раздался и второй подобный сигнал-выстрел. В ответ послышался крик:
   - Да здравствует Республика - Красная демократическая Республика!
   Этот крик продолжался недолго. Почти мгновенно он был заглушен ревом орудий и треском ружейных выстрелов, сопровождаемым проклятиями хулиганов в униформе, мчавшихся по улице.
   Ружейный огонь, начавшийся в Бастилии, продолжался недолго. Не предполагалось, что огонь будет вестись долго; но это не относилось к "красным" (санкюлотам) и к рабочим. Подобно огненному смерчу, со скоростью курьерского поезда он пронесся по Бульварам, сверкая и потрескивая, сражая людей, прежде чем мужчина и женщина, блуза и мещанин, студент и владелец магазина, - одним словом, любой прохожий, - успели убежать подальше отсюда в этот ужасный полдень. Добродушный муж с женой в одной руке и ребенком в другой, веселая гризетка с ее студентом-защитником, ничего не подозревавший иностранец, леди или джентльмен - все были без разбору подкошены этим свинцовым ливнем смерти. С криками ужаса люди бросились к дверным проемам или попытались убежать в переулки. Но и здесь их встречали люди в униформе. Охотники и зуавы, со вздувшимися губами, черными от порохового дыма, повернули многих из них назад прежде, чем сабля и штык, на которые напарывались остальные. Все это сопровождалось нечеловеческими хриплыми криками и жестоким хохотом маньяков, кощунственно наслаждавшимися дикой агонией смерти!
   Это продолжалось, пока вся улица не покрылась мертвыми телами, и кровь не заструилась по желобам, пока не осталось больше никого, чтобы убивать, и жестокость не прекратилась ввиду отсутствия жертв!
   Эта ужасная резня Второго Декабря заставила содрогнуться не только Париж, но и всю Францию.
   ГЛАВА XXXIV
   "Я ПРИДУ К ВАМ НА ПОМОЩЬ!"
   На балконе прекрасного дома, выходящего на Сады Тюильри, виднелись две женские фигуры, ни одна из которых не была похожа на парижанку. Одна из них принадлежала юной девочке с чисто английским ярко-розовым лицом и солнечными волосами; другая - мулатке с желто-коричневым цветом кожи.
   Читатель без труда может узнать в них Бланш Вернон и ее служанку Сабину.
   Не было ничего удивительного в том, что Майнард не обнаружил сэра Джорджа ни в одной из гостиниц. Английский баронет поселился в этой квартире, выбрав уединение в домашней обстановке.
   Сэра Джорджа не было дома, и его дочь с Сабиной вышла на балкон, чтобы полюбоваться видом на улицу, открывающимся оттуда.
   Звук кавалерийского горна, сопровождаемый громом военного оркестра, возвестил о близости солдат - зрелища, привлекательного для всех женщин, молодых или старых, темных или светлых. Взглянув на парапет, девушки увидели, что вся улица заполнена военными: солдаты всех родов войск пехота, конница, артиллерия - стояли или двигались вперед; а офицеры в блестящих униформах, на прекрасных лошадях скакали туда-сюда, выкрикивая команды находящимся в их подчинении эскадронам.
   Некоторое время юная англичанка и ее служанка созерцали на это зрелище, не произнося ни слова.
   Сабина первой нарушила молчание.
   - Они совсем не похожи на английских офицеров, всё у них блестящее и красное. Они напоминают мне обезьяну, которую я однажды видела, одетую в плохое немодное бадосское платье, - некоторые из них выглядят совсем как обезьяны!
   - Но, Сабби! Тебе они на самом деле не нравятся? Этих французских офицеров по праву называют храбрыми и галантными.
   Дочь сэра Джорджа Вернона повзрослела на целый год - с тех пор, как мы с ней встречались раньше. Она много путешествовала в последнее время. Хотя она все еще была ребенком, уже не казалось странным, что она рассуждает и разговаривает как умудренная опытом женщина.
   - Не верю я этому, - ответила служанка. - Они храбры только когда пьют вино и галантны только когда видят хорошенькую женщину. Все эти французы такие. И к тому же они все республиканцы, такие же как в Американских Штатах.
   Это последнее замечание повлекло за собой неожиданную перемену в настроении девочки. Воспоминания нахлынули на нее, и, вместо того, чтобы глядеть на солдат, она стояла задумавшись, не обращая внимание на происходящее внизу.
   Сабина обратила внимание на эту задумчивость - у служанки были подозрения относительно ее причины. Хотя молодая хозяйка давно уже перестала по-детски делиться своими тайнами, проницательная служанка могла без труда догадаться, что занимало мысли девочки.
   Слова "Республика" и "Америка", хотя и сказаны были на бадьянском диалекте, напомнили ей события, которые навсегда остались в памяти девочки.
   Несмотря на то, что она в последнее время в разговорах ни разу не упоминала об этих сценах, Сабина знала, что девочка все еще с трепетом и нежностью хранит их в своей памяти. Наоборот, ее молчание говорило о многом.
   - Да, мисс Бланш, - продолжала мулатка, - у этих господ нет никаких понятий о вежливости и галантности. Только поглядите, с каким важным видом они шагают! Посмотрите, как они расчищают себе дорогу, расталкивая бедных людей!