Алан Троуп
 
Драконья луна.

   Посвящается Сьюзан
 

   Выражаю признательность Роки Маркусу за его вдумчивое чтение, постоянные советы и ободрение, Стиву Маркусу – за то терпение, которое он изредка проявлял, Пат Розенбаум – за ее горячую поддержку; а также Джимми Стинсону, Бобу Холландеру, Рику Розенбауму, Майку Фишеру, Джеффу Вейзбауму и Дену Палмеру – за их бесконечные поддразнивания, моей маме, которая, кажется, купила больше экземпляров моей первой книжки, чем все остальные, вместе взятые, и, разумеется, Делани, Зое и Арону, которым разрешат читать эту книгу, только когда они вырастут.

 

1

   Прошло уже почти четыре года с тех пор, как умерла моя жена Элизабет. На ее могиле нет памятника. На холодном камне не лежат срезанные цветы. Не нижу смысла в подобных вещах. Я-то и так прекрасно знаю, чье тело покоится под этой плитой, и не нуждаюсь в том, чтобы выбитые на камне буквы подсказывали мне, кого я должен оплакивать. Я и так псе помню.
   Элизабет очень любила этот сад под галереей нашего дома, выходящей на причал, поэтому и похоронена она именно здесь. Ей нравилось отдыхать в тени старых деревьев гумбо-лимбо, что растут на моем острове. Отросток одного из деревьев был посажен на ее могиле.
   Тоненькая веточка росла на удивление быстро. Теперь над местом вечного упокоения Элизабет высится дерево более двадцати футов высотой, принимая на себя ярость то и дело дующих с моря ветров, защищая могилу от проливных дождей и палящего солнца.
   Как и у всех деревьев этого вида, у нашего гумбо-лимбо толстый зеленовато-коричневый лоснящийся ствол, истекающий красной смолой, как будто кровавыми слезами. Корявые ветви воинственно торчат в разные стороны, норовя стиснуть в своих объятиях воздух. Они соединяют могилу Элизабет с небом.
   Мне кажется, что Элизабет понравилось бы это мощное дерево. И еще, я уверен, она бы порадовалась, увидев, как вырос наш сын.
   – Папа, – говорит Генри как-то раз после завтрака, когда мы, как обычно, приходим на могилу, -а мама меня когда-нибудь видела?
   – Нет. Она умерла сразу же после твоего рождения, – отвечаю я, сдержав глубокий вздох. Мне неприятно рассказывать сыну полуправду, но лучше уж так, чем обсуждать с таким маленьким ребенком подробности гибели его мамы. Когда-нибудь, обещаю я себе, когда Генри станет постарше, он узнает правду о том, как умерла его мать.
   А пока я смотрю на сына, ласково ероша рукой его волосы. Мальчику четыре года, но выглядит он на все пять, рослый и ловкий, у него уже вполне развитые мышцы и широкие плечи, как у всех наших. Неудивительно, что Генри захотел быть похожим на меня, выбрав себе ту же, среднеамериканскую внешность: светлые волосы и даже мой раздвоенный подбородок. Будь Элизабет жива, не сомневаюсь, что он был бы больше похож на нее и благодаря контрасту темной кожи с нашими фамильными изумрудно-зелеными глазами выглядел бы гораздо экзотичнее.
   Конечно, мне хотелось бы, чтобы он был больше похож на свою мать. Но все, что он о ней знает, сводится к моим рассказам, фотографиям в паспорте и водительских правах и поросшему травой холмику, который мы навещаем каждое утро после завтрака, если позволяет погода. В каждый наш приход Генри задает тысячу вопросов. Я уже столько раз на них отвечал, что и не упомнишь.
   – Да, – говорю я опять, – да, она была очень хорошенькая… Конечно, она тебя очень любила…Нет, она вовсе не собиралась умирать… Разумеется, когда-нибудь я снова женюсь… Нет-нет, даже если я женюсь снова, я никогда не забуду твою маму…
   Какой-то всплеск у причала, довольно тихий, но привлекающий наше внимание. Мы с Генри смотрим на воду. На поверхности расходятся концентрические круги. Через несколько секунд появляется хвост с серым плавником и сильно бьет по воде. Ламантин высовывает морду на поверхность и шумно фыркает.
   Генри вопросительно смотрит на меня:
   – Папа, можно?
   Я с улыбкой киваю, обрадовавшись тому, что сегодня могу больше не отвечать на вопросы. Ребенок бежит к пристани.
   Эта морская корова уже приплывала к нам несколько раз, но на этот раз я впервые разрешаю Генри лично с ней познакомиться. Усевшись около дерева гумбо-лимбо, в рваной тени его ветвей, прислоняюсь спиной к стволу и наблюдаю за тем, как мой сын разматывает шланг, который обычно лежит свернутым на причале. Мне приходится сделать над собой усилие, чтобы не вмешаться, когда Генри хватает конец шланга и неуклюже тянет на себя. Шланг только скручивается в спираль, а не разматывается, но в конце концов мальчик побеждает. Шланг готов к употреблению.
   Генри победоносно улыбается мне. Держа шланг одной рукой, второй он пытается открутить вентиль. Не получается. К чести моего сына, он не сдается, а, закусив губу, пробует снова. Малыш борется с тугим вентилем, пока тот наконец не поворачивается.
   Вода с шумом вырывается из сопла, шланг извивается, елозит по причалу как живой. Генри, вцепившись в него обеими руками, старается придать струе воды нужное направление. Сначала вода расплескивается по причалу, потом обливает руль, палубу и двигатели пришвартованного катера.
   Какое-то время непонятно, кто кем управляет – Генри шлангом или шланг Генри. Я уже собираюсь прийти к нему на помощь, приподнимаюсь с земли, но тут мальчику удается направить струю прямо на ламантина. Струя изгибается красивой дугой.
   Животное плывет к пристани. Струя бьет его прямо по голове. Генри улыбается. Присев у края причала и нагнувшись над водой, он тычет шлангом прямо в морду этому малосимпатичному животному. Зверь фыркает и отплевывается. Стремясь заглотить сопло шланга, он случайно тычется носом в ручонку мальчика. Генри радостно хихикает. Я улыбаюсь. Как жаль, что Элизабет не суждено услышать смех нашего сына. Я грустно качаю головой, думая о том, как мало времени нам было отпущено провести вместе. Мне пусто и тоскливо без нее.
   Генри – чудесный ребенок, достойный объект моих забот. Однако же уже более четырех лет я не дотрагивался до женщины. Столько же времени я не был на большой земле. Артуро все время подбивает меня уехать с острова. Я никогда не снисходил и не снизойду до объяснений: мол, Генри пока недостаточно умеет себя вести среди чужих людей, за ним не может присматривать никто, кроме меня… Артуро получает зарплату за то, что он ведет мои дела, а не за личные советы.
   И все-таки не далее как вчера он опять взялся за свое: «Я восхищаюсь твоей преданностью сыну. Но нужно же иногда проветриться. Тебе необходима своя собственная жизнь… По крайней мере давай найдем тебе женщину…» Я только вздохнул в телефонную трубку:
   – Давай не будем искать. Когда Генри исполнится четыре, можно будет взять его с собой на материк. Я в состоянии подождать.
   Не то чтобы ждать было очень легко. Я жажду заполнить пустоту, появившуюся в моей жизни со смертью Элизабет. Но Артуро никогда не понять, что обычная женщина мне не подойдет. Мне нужна только женщина нашей породы. Я знаю, кто именно мне нужен, где ее искать, и думаю о ней все чаще и чаще. Поначалу эти мысли сопровождались острым чувством вины – ведь они вторгались в мою скорбь по Элизабет. Но время облегчило эту ношу. В конце концов, Элизабет первая поняла бы мое желание иметь новую подругу и одобрила бы мои поиски. Другое дело: как бы она отнеслась к моему выбору – я хочу Хлою, ее сестру.
 
   Когда я в последний раз видел Хлою, ей едва исполнилось тринадцать. Это было на Ямайке, вскоре после нашей с Элизабет встречи. Тогдашний облик Хлои все еще стоит у меня перед глазами: юная темнокожая девчушка с сияющими изумрудно-зелеными глазами и шаловливой улыбкой. Понятно, что сейчас она выглядит старше, но ей не может быть больше семнадцати. У меня еще есть время, говорю я себе, чтобы добраться к ней со своего острова. Вряд ли Хлоя достигнет зрелости раньше восемнадцати лет.
   Конечно, если бы я только мог, то давно бы уже отправился на Ямайку. Но приходится дожидаться, пока Генри станет достаточно взрослым, чтобы выдержать путешествие, которое потребует от него умения вести себя и обуздывать свои природные порывы.
   Четыре года я ждал, заботился о своем сыне, строил планы. Четыре года не думал ни о каких женщинах, кроме Элизабет и Хлои. Скоро мальчик будет готов. Как только станет ясно, что он умеет себя вести, как полагается, мы вместе отправимся на Ямайку. Уверен, что там снова придется ждать. Надо выбрать подходящий момент, чтобы приблизиться к Хлое, и тогда она не сможет мне отказать. Но все же иногда, ночью, представляя себе, как выглядит сейчас эта девушка, я начинаю беспокоиться: не слишком ли затянулось мое ожидание.
 
   Генри скоро устает от морской коровы, или она – от него, и сынишка снова возвращается ко мне. Я как раз занимаюсь прополкой сада моей матери, который Элизабет в свое время возродила к жизни. Генри некоторое время смотрит, как я ползаю по земле, выискивая среди сочных сорняков экзотические травы, посаженные здесь Элизабет; потом вместе со мной внимательно изучает желтовато-зеленые цветки Слезы Дракона и пурпурные лепестки Розы Смерти, высматривая вредителей, рыхлит землю у корней. Наконец мальчик выдирает из земли несколько стеблей – большая их часть принадлежит культурным растениям и демонстрирует их мне.
   – Молодец, – хвалю я. Генри сияет. Но вместо того чтобы продолжить прополку, он смотрит куда-то вдаль, на океан.
   – Папа, можно мне на берег? – спрашивает он.
   Я как раз выдергиваю очередной сорняк и, когда стебель обрывается, а корень остается в земле, бормочу сквозь зубы: «Черт!»
   – Папа! – хихикает Генри, – ты сказал плохое слово!
   – Ты прав, извини, – говорю я, старательно подкапываясь под застрявший в земле корень и размышляя о том, правильно ли поступил, запретив Генри смотреть фильмы по спутниковому телевидению. Несколько фильмов, которые он все же успел посмотреть, породили нескончаемые дискуссии о том, какие слова считать хорошими, а какие плохими.
   – Так можно мне пойти, папа?
   Нет никаких причин все время держать мальчика при себе. Честно говоря, я и сам не прочь был бы отлынить от прополки. Выдергиваю сразу несколько сорняков и хмуро обозреваю свое поле деятельности, вздыхая густой запах зелени. Потом, разогнувшись, смотрю на чистое голубое небо, на легкие облачка, на яркое солнце, удивительно жаркое для мая. Вполне понимаю своего сына, который в такой день предпочитает игру работе в саду.
   – Можешь идти, – разрешаю я, – только будь осторожен.
   Сомневаюсь, правда, что Генри на острове может получить какую-нибудь травму, которая быстро не зажила бы.
   – Да, папа, – кричит он уже на бегу.
   Вытерев руки о джинсы, я стою еще несколько минут, а потом иду по вымощенной камнем тропинке, ведущей из сада к крутым каменным ступеням на дубовую галерею, опоясывающую наш трехэтажный дом из кораллового камня. Поднявшись через ступеньку, оказываюсь со стороны бухты, как раз когда Генри достигает стройных, светло-коричневых побегов тростника, растущих на верхушке песчаной дюны. Более дюжины собак из нашей стаи, лохматых и крепко сбитых, с массивными головами и огромными пастями, появляются из-за дюны. Те, что помоложе, и щенки окружают мальчика, прыгают вокруг него, стараясь привлечь внимание. Я улыбаюсь. Каким бы рослым ни был Генри, встав на задние лапы, любая из собак выше его.
   Только несколько псов постарше и вожак стаи, Шрам, держатся на расстоянии. Они-то знают, что нашему брату доверять нельзя. Молодняк не застал времена, когда я вынужден был время от времени прореживать стаю. В последнее время я изо всех сил старался, чтобы поголовье восстановилось после того, как большую часть перебили четыре года назад.
   Собаки наскакивают на Генри. Он смеется, гладит их, позволяет лизнуть себя. Один из щенков-подростков почти сбивает его с ног, но Генри вовремя отступает на шаг и удерживает равновесие. Не обращая больше внимания на этого неуклюжего звереныша, он играет с маленькими щенками. Пес не унимается и наскакивает на Генри еще раз. Тогда Генри, сердито сверкнув на него глазами, уже довольно жестко отшвыривает его. Собака взвизгивает, отпрыгивает в сторону, но потом возвращается, прижав уши и оскалив клыки.
   Чтобы быть поближе на случай если потребуется вмешаться, перехожу на океанскую часть галереи и встаю в амбразуре пушки. Амбразуры в парапете, который мне по пояс, – через каждые пять ярдов. Ничуть не сомневаюсь, что Генри и сам справится. Я учил мальчика не пасовать перед и не такими трудностями.
   Генри знает, что нельзя спускать глаз с того, кто на тебя нападает. Он старается все время стоять к собаке лицом, не давая возможности обойти его и напасть с тыла. Пес сбивает с ног щенка помладше, на секунду отскакивает, а потом кидается на мальчика.
   – Назад! – кричит Генри.
   Собака на мгновение замирает, но все-таки прыгает. Пасть ее разинута, клыки оскалены. Мальчик отступает на шаг, поднимает левую руку, защищая лицо. В нее-то и вцепляется зубами пес. Зубы глубоко прокусывают предплечье, и Генри вопит от боли. Потом мальчик шипит – довольно громко, так, что мне слышно с галереи. Глупое животное не обращает внимания на предупреждение и по-прежнему не дает Генри пройти. Генри вытягивает вперед правую руку и пристально смотрит на нее. Пальцы его истончаются и удлиняются, а ногти превращаются в острые, загнутые когти. И все это в считанные секунды. Я киваю, гордый тем, что мальчик способен забыть о боли и сосредоточиться на том, что необходимо сделать для спасения. Так же, как я, как его мать, как все мы, мой сын способен менять обличье. Глупое животное, разумеется, этого не понимает.
   Генри наносит удар, и пес взвизгивает от боли. Мальчик бьет еще и еще. Собака воет. Злобное создание пятится назад, поджав хвост, и удирает в кусты, оставляя за собой кровавый след.
   – Хорошо, – шепчу я.
   Надо, чтобы эти твари помнили, что хозяева острова – мы. Но и моему сыну пора понять, что собаки здесь для охраны, а не для игры. Они сторожа, а вовсе не домашние любимцы. Генри отгоняет от себя остальных собак, потом поворачивается ко мне и поднимает над головой левую руку с красными следами от зубов. По предплечью течет кровь. По выражению его лица не понять, гордится он своим мужеством или ждет моего сочувствия.
   – Бедный мой мальчик! – беззвучно передаю я ему. – Помочь тебе залечить руку?
   Мой сын отрицательно мотает головой.
   – Нет, папа, – так же беззвучно отвечает он мне. – Я уже взрослый. Мне почти четыре года.
   – Смотри!
   Он поднимает руку еще выше, чтобы мне было лучше видно. Генри пристально смотрит на красные следы от зубов на своем предплечье. Он хмурит брови, и я невольно улыбаюсь, видя, как он старается сосредоточиться. Когда-нибудь он научится залечивать подобное ранение одной лишь мыслью, за какую-то секунду.
   Кровь останавливается. Следы от зубов из красных становятся бледно-розовыми, и вскоре рука приобретает свой нормальный цвет. Генри улыбается.
   – Видишь? – говорит он мне. – Я же говорил, что смогу!
   – Ты растешь, сынок, – киваю я.
   Еще год назад он искал бы утешения у меня на коленях, стонал и всхлипывал бы, а я осторожно подталкивал бы его мысли в нужном направлении, чтобы облегчить боль и залечить рану.
   Демонстрируя свою готовность идти дальше, Генри несколько раз сжимает и разжимает кулачок пухлой ручонки. Я улыбаюсь, машу ему рукой. Он скрывается за вершиной дюны, направляясь на берег. Мне же пора вернуться к повседневным делам.
 
   Многие считают, что жить на острове очень просто. Они воображают себе этакую идиллию. Но на таком острове, как наш, жить весьма и весьма нелегко.
   Зажатый между Атлантическим океаном и Бискайским заливом, окруженный со всех сторон соленой водой, наш маленький остров – Кайя де ла Сангре, как на испанский манер всегда называла его моя семья, или Кровавый риф, как он обозначен на карте, – постоянно подвергается размыванию и разрушению. Его непрестанно атакуют ветры и морские приливы. Все, что есть на острове, пропитано соленым морским воздухом, проникающим всюду.
   За прополкой я мысленно составляю список домашних дел. Кроме работы в саду, ухода за могилой Элизабет, уборки нашего дома с его извилистыми коридорами и закоулками на мне еще лодки. Я смазываю и чиню моторы и генераторы, борюсь со ржавчиной, подзаряжаю батареи. Здесь подкрасить, там заменить подгнившие планки, проверить насосы, следить за тем, чтобы в цистерне всегда был запас пресной воды, содержать в порядке два двигателя «Ямаха» на моем катере…
   Жизнь на острове сопряжена с рядом трудностей. Все нужно привозить из Майами. Это там, за горизонтом, на западе. Так как я никому, кроме Артуро, не доверяю, только он знает все изгибы и повороты узкого канала, ведущего к нашему причалу. Он один отвечает за доставку на остров всего необходимого, включая замороженное мясо.
   Поскольку Генри еще слишком мал, чтобы помогать, готовлю я. Впрочем, мы предпочитаем свежее мясо, и, когда надо, я отправляюсь охотиться. Нет, охота – вовсе не повинность. Просто всем нашим свойственно охотиться.
   При одной мысли о добыче у меня урчит в животе. Я смотрю вверх, на солнце, и вижу, что оно еще не в зените. Вздыхаю, глотаю слюну. Если бы можно было отправиться на охоту прямо сейчас! Но ничего. Можно подождать. Мне хорошо известно, что единственное безопасное для охоты время – это ночь. Когда стемнеет и все стихнет вокруг… Я скажу Генри о своих планах ближе к вечеру. Иначе этот день покажется моему сыну нескончаемым.
 
   Как всегда перед охотой, за обедом я даю Генри лишь половину его обычной порции бифштекса с кровью. Иначе мальчик будет слишком сыт, чтобы с аппетитом съесть то, что я ему принесу. Он переводит взгляд с тарелки на меня:
   – Ты собираешься на охоту, папа?
   Я киваю и кладу себе гораздо больший кусок теплого, сочащегося кровью мяса.
   – А можно мне с тобой?
   – Ты же знаешь, что тебе надо еще немного подрасти.
   – Но мне уже скоро четыре…
   – Пока рано.
   – Это несправедливо! – капризничает малыш.
   Я улыбаюсь:
   – Когда вырастешь, мы с тобой будем охотиться вместе. А пока – ешь. Попозже, когда ты ляжешь спать, я слетаю и принесу еще. Генри все еще дуется и сидит, не притрагиваясь к еде. Не обращая внимания на эту «голодовку», режу свой кусок мяса и ем. Через несколько минут густой аромат крови и то, как я уплетаю свой ужин, переламывают упрямство мальчика. Он не может больше сдерживаться и принимается за еду.
 
   Когда Генри засыпает, я выхожу на галерею, со стороны океана. Темно. Шуршат, разбиваясь о берег, волны, шелестят листья деревьев. Только эти звуки да еще собачий лай и нарушают ночную тишину.
   Юго-восточный бриз обычен для этого времени года. Мысли мои вновь обращаются к Хлое, тоже живущей на острове, там, далеко на юге. Нет, вряд ли девочка уже достигла зрелости. И все же я поворачиваюсь на юго-восток и принюхиваюсь. Когда Хлоя станет взрослой женщиной, этот ветер непременно принесет мне ее аромат. Пока в воздухе нет и намека на запах корицы и мускуса, на тот самый призывный запах, который источают наши женщины в определенный период.
   Я улыбаюсь, раскидываю руки, отдаваясь нежной ласке ветра. «Пора!» – говорю я вслух, снимаю рубашку, туфли, брюки, нижнее белье, носки и стою совершенно голый на дубовом полу галереи. Раздувая ноздри, вдыхаю ночной воздух, набираю полную грудь кислорода, который, заполнив легкие, снабдит меня необходимой энергией. Сердце начинает биться чаще. Оно мощно стучит в груди, гонит кровь к органам. Я смотрю в темное небо с легкими сероватыми облаками, булавочными головками звезд, тусклым светом половинки луны. Мое место там. Неведомая сила влечет меня вверх.
   Посылаю своему телу приказ измениться. Чувство боли смешивается с наслаждением, когда кожа моя растягивается и кости удлиняются. Когда-то мне было стыдно, что я такой, каков есть. Когда-то мне хотелось быть просто человеком. Но теперь я всякий раз с радостью возвращаюсь к своему естественному обличью. Набрав побольше соленого морского воздуха, издаю негромкое рычание.
   «Я – Питер де ла Сангре, сын дона Генри де ла Сангре», – шепчу я в ночную темноту. Моя кожа твердеет, покрывается темно-зеленой броней чешуи везде, кроме низа живота. Там у меня двойной слой светло-коричневых чешуек, защищающих от нападений снизу. Я морщусь от боли и удовольствия, когда моя спина сначала припухает, а потом раздваивается. Прорезаются крылья. Они растут, разворачиваются. У меня отрастает длинный хвост. Губы плотно сжимаются, лицо становится уже и длиннее, зубы тоже удлиняются и постепенно превращаются в острые клыки. Все мое тело вытягивается, я становлюсь раза в два больше. Мои руки и ноги превращаются в сильные лапы с мощными когтями. Из груди вырывается крик боли и радости.
   То выпуская, то вновь подбирая когти, я разворачиваю крылья во всю их ширь – почти вдвое больше моего роста. Взмахиваю крыльями, повожу хвостом из стороны в сторону, напрягаю заждавшиеся мускулы. Все мое существо жаждет полета. Мое тело готово к нему. Я взлетаю. Теперь небо принадлежит мне. Ночь – мои владения. Я оглашаю темноту победным ревом. Мне жаль тех, кто ни разу не испытал подобного.
   С каждым взмахом крыльев я поднимаюсь все выше. Как всегда перед охотой, кружу над Кровавым рифом, смотрю вниз на тонкие белые линии пенных гребней, движущихся к моему острову,- на белое кружево, в которое они превращаются, разбившись о берег.
   Остальной остров кажется черной глыбой, плывущей в море, которое чуть светлее. Только мягкий, теплый свет, оставленный мною в большой комнате на третьем этаже, указывает на то, что остров обитаем. Я кружу над своим домом, поднимаюсь все выше, воздух становится холоднее. Мне уже видна яркая сетка огней Корал Гейблз и Майами, простирающихся на запад. Восточнее вижу огни судов, пронзающие темноту над океаном. Голод опять напоминает о себе – так много энергии потрачено на смену обличья. В животе у меня начинает болезненно урчать, рот наполняется слюной.
   Но как я бы ни был голоден, ни за что не стану охотиться поблизости от дома. Нет никакого интереса брать то, что близко лежит. В нескольких минутах полета – большая земля, густо заселенная людьми. Их лодки плавают вокруг моего острова. Польстившись на любого из них, я получу лишь быстрое насыщение. К тому же это риск – нас с Генри могут обнаружить, то есть понять, кто мы на самом деле. Чтобы не поддаться искушению легкой добычей, поворачиваю к морю, пролетаю над рыбацкими лодочками у берега и над большим судном.
   Иногда я высматриваю себе добычу над Бимини или Фрипортом, долетая даже до островов Абако, Элеутера или Экзума. Бывает, что охочусь над фермерскими районами Кубы. Если здесь вдруг исчезнет бедный рыбак или деревенский оборванец, никто шума поднимать не станет. Никто не заметит пропажи одной из деревянных лодчонок, нелегально переправляющих граждан Гаити на наш берег, или плота, на котором бедные кубинцы, рискуя жизнью, бегут из Гаваны.
   Сегодня я лечу на юг, над Флоридскими проливами, протекающими между Западным рифом и Кубой. Поворачиваю на запад и, миновав риф, с удвоенным вниманием смотрю вниз. У всякого, кто пускается в путь на плоту южнее Флоридских рифов, шансов выжить не много. Утлые плотики очень скоро подхватывает течение и несет в Мексиканский пролив. Там несчастных безумцев не подберет ни одно судно, так что им предстоит умереть от голода и жажды гораздо раньше, чем они достигнут земли.
   Меня вовсе не радует мысль о том, что мой голод является причиной смерти других существ. Я даже утешаюсь тем, что избавляю несчастных обреченных от долгих страданий, даруя им быструю смерть.
 
   Не далее чем миль через тридцать после Сухих черепах я замечаю внизу что-то оранжевое. Оно то появляется, то исчезает. Сомневаюсь, что вообще заметил бы это, если бы ночь была безлунной. Каким бы замечательным ни было мое ночное зрение, даже столь совершенные существа, как мы, в полном мраке видят плохо. Но сегодняшняя ночь не из темных. Небо очистилось от облаков, а половинка луны даже обыкновенным людям позволила бы кое-что различить.
   Внизу, подо мной, опять вспыхивает нечто оранжевое. Футах в шести от первой вспышки. Я спускаюсь ниже и ниже, пока не различаю полузатонувшие оранжевые цилиндры, привязанные к нескольким деревянным балкам, на которые положены листы фанеры. На фанере лицом вниз, головой к цилиндрам, лежит человек. Он вцепился в канат, связывающий воедино всю конструкцию. Ноги его уже и воде.
   Бедняга. Остальные цилиндры, видимо, разметало, он видел, как утонули его товарищи. Спустившись так низко, что до поверхности воды остается лишь несколько футов, постепенно подбираюсь к человеку на плоту. Его еще недостаточно далеко отнесло от рифов, так что вряд ли он сильно истощен. Если даже так, решаю я, то просто быстро убью его, чтобы избавить от долгих страданий, а потом продолжу охоту.
   Раньше нам с отцом случалось иногда подбирать такое вот несчастное создание, приносить его домой, залечивать раны, откармливать, держа в одной из шести камер, имеющихся у нас в подвале. Но отца уже давно нет, а с того дня как умерла Элизабет, мне отвратительна сама мысль о том, чтобы держать и доме пленников.
   Я подлетаю к человеку так близко, что от взмаха моих крыльев у него на спине раздувается рубашка. На него летят брызги. К моей радости, он выглядит вполне здоровым, даже плотным, склонным к полноте.
   – Que?( Что? (исп.)) – кричит он по-испански, поворачивается ко мне и трет глаза
   Кубинец подтягивает ноги к подбородку, отползает поближе к цилиндрам. Осматривается.