— Господь не оставил меня! — прошептала она.
   В то же мгновение она подала какой-то знак. Без сомнения, служанки ни на минуту не теряли ее из виду, ибо к ней без промедления подбежали две женщины, на этот раз — француженки. Быстро и тихо она отдала им несколько приказаний, а потом отворила большую дверь в вестибюль, где Пардальян, держа на руках герцогиню де Гиз, объяснял суть дела двум стражам и укорял их за негостеприимство.
   — Не по-христиански, — сказала Фауста, — отказать в помощи человеку, постучавшемуся в этот дом. Входите, сударь, вы желанный гость… Мои служанки сейчас помогут вашей даме, которая, я вижу, лишилась чувств…
   Пардальян передал герцогиню де Гиз двум явившимся женщинам, которые через мгновение исчезли в глубине дома, увлекая за собой или, скорее, унося бесчувственную Екатерину Клевскую. Пардальян учтиво и непринужденно поклонился.
   — Сударыня, — сказал он, — благодарю вас. Если бы не вы, я был бы в большом затруднении. Видите ли, эта дама не имеет ко мне никакого отношения…
   — Возможно ли это? — сказала Фауста, пристально глядя на шевалье.
   — Вот эта история в двух словах: я случайно проходил мимо вашего дома, когда ко мне с криком кинулась женщина. Она была чем-то сильно напугана и упала без чувств мне на руки. Она нуждалась в помощи. Я вижу освещенное окно. Стучу. Мне, наконец, открывают. Я пытаюсь объясниться с двумя бдительными стражами. Я несколько ошеломлен. Эта дама у меня на руках, ваши стражи, озадаченные и сомневающиеся. Я начинаю понимать всю нелепость создавшегося положения, которое угрожает стать затруднительным. И в этот момент появляетесь вы и все улаживаете одним словом и улыбкой. Шевалье де Пардальян имеет честь выразить вам свою глубочайшую признательность.
   Все это было произнесено с той изысканностью манер и речи и с тем неуловимым оттенком легкой насмешливости, которые были присущи одному только Пардальяну.
   — Господин шевалье де Пардальян, — произнесла Фауста своим мелодичным голосом, — ваши слова и вид доставили мне удовольствие. Не сделаете ли вы мне одолжение и не передохнете ли у принцессы Фаусты Борджиа, иностранки, явившейся в Париж изучать живопись, литературу и изысканные манеры.
   Шевалье быстро осмотрелся, как человек, привыкший к осторожности.
   «Что это за место? — спрашивал он себя. — Уголок любви? Слишком мрачно. Вертеп, быть может? Гм!.. Черт побери, эта особа слишком изящна и неправдоподобно прекрасна для такого обрамления… Была не была!»
   И он, склонившись перед Фаустой и не без умысла выставив напоказ свою шпагу, произнес:
   — Сударыня, прославленное имя Борджиа означает, что в живописи и литературе вы можете быть нашим наставником. Что же до изысканных манер, то я могу продемонстрировать вам лишь учтивость старого бродяги, у которого не было других учителей, кроме дальних дорог да опасных приключений. Это значит, что я к вашим услугам, сударыня.
   Фауста жестом пригласила шевалье следовать за собой и направилась в глубину дома. Пардальян пошел за ней.
   «Ого! — подумал он, очутившись среди невиданного великолепия. — Здесь что, Лувр?.. Да нет, ведь королю Франции не под силу собрать такие сокровища… А может, здесь обитает воительница?.. Нет, ведь чарующие ароматы должны принадлежать скорее жилищу феи любви. Или это дом куртизанки? Нет, ведь оружие, сверкающее на стенах, должно принадлежать воительнице, а не любовнице!.. А это что? Трон! Золотой трон! О! Так это королева!.. Святые небеса! Над троном корона!.. Корона?.. Нет, черт подери… тиара! Папская тиара!..»
   Пардальян насторожился, почуяв какую-то тайну. Почему трон? Почему тиара? Кто эта женщина? Вдруг у него возникло смутное ощущение, что от тайны, к которой он прикоснулся, исходит угроза.
   Фауста остановилась в том будуаре, где она принимала герцога де Гиза и который, без сомнения, был предназначен для подобных встреч. Она села в то самое кресло из белого атласа, что так выгодно подчеркивало ее роковую красоту, и, прежде чем Пардальян успел прийти в себя от изумления, заговорила:
   — Господин шевалье, это вы на Гревской площади дали отпор герцогу де Гизу и сыграли с ним шутку, о которой с восхищением говорит весь Париж?
   — Я, сударыня? — воскликнул Пардальян, разыгрывая удивление. В этот момент он подумал, что было бы лучше просто-напросто уйти отсюда без всяких объяснений…
   — Это вы, господин шевалье, провели Крийона сквозь толпу горожан и проводили его до Порт-Нев?
   «Задуши меня чума! — думал Пардальян. — Какого черта я бросился помогать той кривляке, что свалилась мне на руки?!»
   — Сударыня, — сказал он громко, — вы и впрямь уверены, что это был я?
   — Я все видела из окна; я имела удовольствие видеть площадь, запруженную балаганщиками и торговцами… Я вас узнала. Да, это, безусловно, вы.
   — В таком случае, сударыня, я остерегаюсь перечить вам. Это значило бы создать у вас превратное представление о французской галантности, изучать которую вы пришли на площадь. — Пардальян оправился от изумления и снова стал самим собой. Не смущаясь, он спокойно смотрел в лицо Фаусте. На самом деле он быстро и внимательно изучал ее. Однако прочесть мысли Фаусты было невозможно…
   В первый раз эта женщина встретила человека, способного выдержать ее взгляд с достоинством и бесстрастной иронией… И по тому, как подрагивали ее ресницы, как участилось дыхание, можно было догадаться, что она взволнована, что статуя оживает…
   — Сударь, — сказала она, — на Гревской площади я вами восхищалась.
   — Ваша похвала льстит мне, сударыня, так как, насколько я могу судить, вы редко восхищаетесь.
   — Ваша шпага верна, сударь, — сказала Фауста, удивляясь своему волнению, — но ваш взгляд еще вернее. Я действительно восхищаюсь только при наличии достаточных причин для восхищения. Перейдем, однако, к фактам. Я вижу, что вы из тех людей, у которых отвага вошла в привычку…
   «Что со мной будет?» — спросил себя Пардальян.
   — Когда на Гревской площади я увидела вас в деле, — продолжала Фауста, тщетно стараясь заставить Пардальяна опустить глаза, — я приняла решение разузнать о вас побольше и — быть может — познакомиться с вами. Случай помог мне; теперь я вижу вас вблизи и утверждаюсь в моем решении.
   — Сударыня, вы оказываете мне честь, принимая какие-то решения на мой счет!
   — Господин де Гиз должен вас смертельно ненавидеть, — медленно произнесла Фауста.
   — Ненавидеть — да! — холодно ответил шевалье. — Смертельно — нет; если бы ненависть господина де Гиза была смертельной, я давно был бы мертв…
   — Столь давняя ненависть — это еще одна причина для заключения с ним мира…
   — Вы хотите сказать, сударыня, что с его стороны было бы мудро заключить со мной мир?
   Фауста бросила пронзительный взгляд на лицо этого человека, осмеливавшегося так говорить о властелине Парижа. В его глазах она не увидела вызова, только спокойную отвагу…
   — Сударь, — сказала она вдруг, — если вы решитесь поступить на службу к герцогу де Гизу, я вам обещаю, что он не только забудет всякую злобу, но еще и сделает вас могущественным сеньором.
   — И ему придется, — миролюбиво спросил шевалье, — пожать вот эту руку?
   С этими словами он протянул свою правую руку.
   — Он пожмет ее, — сказала Фауста с улыбкой.
   — Дозвольте мне, сударыня, быть лучшего мнения о человеке, который, возможно, завтра станет королем Франции, — сказал Пардальян спокойно. — Господин де Гиз не может пожать руку, которая касалась его лица…
   Фауста испытала такое волнение, какого прежде ей испытывать не доводилось.
   — Так это вы… — прошептала она. — Вы дали пощечину герцогу де Гизу!
   — При обстоятельствах, о которых он сам поведает вам, если вы его об этом попросите. Он вам скажет, что он, герцог Лотарингский, высокородный сеньор, первый в королевстве после принцев крови и, возможно, даже выше их, не колеблясь, проник с многочисленным отрядом в дом старика, беззащитного, израненного, умирающего. Он вам признается, что у него, Генриха I Лотарингского, хватило мужества убить этого несчастного прямо в постели. Он вам скажет, что, отринув великодушие, он выбросил в окно окровавленный труп адмирала Колиньи. Наконец, он вам скажет, что на бледное чело покойного он, благородный рыцарь, поставил свою ногу; грязная победа, сударыня! И пощечина, нанесенная вот этой рукой, не была слишком высокой платой за его злодеяние!
   — Герцог защищал дело Церкви! — глухо сказала Фауста.
   — Какой Церкви, сударыня? Их по меньшей мере две…
   Пардальян произнес эти слова с тихой насмешкой. Но Фауста вдруг побледнела.
   — Как вы узнали, что есть две Церкви? — спросила она столь суровым голосом, что трудно было поверить, что он исходит из этих нежных уст.
   — Две Церкви! — прошептал ошеломленный Пардальян. — О чем это она?
   «А вдруг это шпион!» — думала Фауста.
   «А вдруг эта женщина тайный руководитель Священной Лиги, — говорил себе шевалье. — А Гиз всего лишь орудие в ее руках! Лига — новая, вторая Церковь!.. Этот великолепный дворец, трон, увенчанный тиарой… символические ключи святого Петра на обивке… Невероятно, но это же действительно… папский дворец! Другой папа, помимо Сикста V!.. Папа, живущий в Париже! Да нет же, не может быть, вздор!»
   Они всматривались друг в друга, как противники перед сражением. Фауста быстро приняла решение. В ее глазах Пардальян был бродягой, готовым служить тому, кто больше заплатит, но бродягой отважным, способным на замечательные подвиги. Его следовало купить любой ценой.
   — Шевалье, — вдруг заговорила Фауста, — если вы не хотите служить господину Гизу, вы, возможно, не откажетесь служить другому господину?
   — Это зависит от хозяина, сударыня, — сказал Пардальян с самым простодушным видом. — Кто я такой? Человек, который ищет развлечений, которому скучно в жизни… Я признаю: в том, что мне скучно, есть и моя вина. Я всегда думал о людях лучше, чем они того заслуживали. Если бы мне встретился рыцарь с неукротимым сердцем и великими помыслами, который попросил бы моей помощи, чтобы переделать мир! Да, это меня развлекло бы. Должен признаться, многие люди издали казались мне великими. Но с ними случалась забавная штука, сударыня… По мере моего приближения они начинали уменьшаться, а когда, наконец, я подходил совсем близко и поднимал на них свой взволнованный взор, я их не видел больше! Сударыня, я смотрел слишком высоко, а мне следовало опустить глаза. Что ж, сударыня, господин, о котором вы мне сказали, — тот ли это человек, которого ждет мир?
   Пардальян говорил спокойно и уверенно. Его благородное и ироничное лицо, его непринужденные манеры изумляли и очаровывали.
   Фауста слушала и смотрела на него. И когда он умолк, она неожиданно для себя вновь почувствовала странное волнение.
   «Я волнуюсь! Святые небеса! Дева Фауста не будет знаться с мужчиной, способным смутить ее душу!»
   Однако нужно было продолжать разговор.
   — Господин, о котором я вам говорила, — произнесла она, сохраняя величественную холодность, — мечтал о том, о чем мечтали вы, шевалье…
   — Право, сударыня, я был бы рад познакомиться с таким человеком!
   — Он перед вами! — сказала Фауста.
   — Вы, сударыня?!.
   — Я! Я, шевалье, давно ищу людей честолюбивых, способных на великие свершения. Хотите стать одним из них? Я угадываю в вас величие души и необыкновенную силу ума — то, что позволяет властвовать над толпой… Если бы я могла, шевалье, открыть вам свои мысли!.. Почему я решила говорить с вами, ведь я вас совсем не знаю?.. Трудно сказать… но я думаю, что вы тот, кто мне нужен!
   «Горе мне! — подумал Пардальян. — Меня здесь жалуют! А я хочу мирно жить своей скромной жизнью.»
   — Знайте же! — продолжала Фауста. — Знайте мою мечту! Знайте, что епископы и кардиналы, объединенные в тайный конклав, избрали меня, чтобы вести Церковь к ее высшему предназначению! Знайте, что я тверда. Принцам, которые предлагали мне все, что имели, я отвечала, что стану…
   Она запнулась, поднесла руку ко лбу и пробормотала:
   — О Боже! Так забыться из-за какого-то бродяги! Как! Я, повелевавшая королями Франции, чувствую себя смущенной перед этим искателем приключений!.. Несчастная! Что я тут наговорила?! Надо остановиться…
   Но Пардальян все уже понял! Завеса тайны, окутывавшая этот дом, приподнялась…
   — Так это правда — прошептал он. — Это действительно Ватикан в Париже!.. А трон, что я заметил, если он предназначен не для папы, тогда для кого же? Для папессы?
   Папесса!
   Пардальян вздрогнул. Женщина!.. Да, женщина, занявшая место рядом с Сикстом V! Женщина, воздвигшая трон рядом с троном неумолимого и жестокого старика! Это чудовищное предположение было столь невероятным, что Пардальян, содрогнувшись, почти вслух сказал:
   — Невозможно!..
   — Он меня разгадал! — прошептала про себя Фауста. — Либо я сделаю его своим слугой… либо он не выйдет живым из этого дворца!..
   Волнение Пардальяна вскоре прошло. Он смотрел на странную принцессу скорее с любопытством, чем со страхом или благоговением.
   — Сударыня, — сказал он, — раз уж вы начали объяснять мне вашу мысль, то соблаговолите закончить… Я понял, что вы прибыли во Францию для дела, которое мне неизвестно, но которое должно быть необыкновенным…
   — Вы видели, — сказала Фауста, вновь овладев собой, — начало этого дела… Генрих де Валуа пал от первого нашего удара… Он бежал… Трон Франции свободен… Шевалье, что вы думаете о Генрихе III?
   — Я, сударыня? Я ничего о нем не думаю, кроме того, что он бежал, как вы изволили заметить.
   — Да… Но есть ли у вас какие-либо основания быть ему преданным?.. Говорите откровенно…
   — Я был мало знаком с королем, сударыня. Я видел его два или три раза, когда он еще назывался герцогом Анжуйским, и, должен признать, я не испытываю к нему особого уважения…
   Лицо Фаусты просветлело.
   — Хорошо, — произнесла она. — Теперь, забыв прошлые обиды, скажите мне, что вы думаете о Генрихе де Гизе?
   — Я думаю, — прямо сказал Пардальян, — что он достоин взойти на французский трон… Так, во всяком случае, полагают парижане…
   — Да! — сказала Фауста. — Он богато одарен природой, у него есть и сила души, и смелость, и благородство мысли, и врожденная отвага. Он совершит великие дела!..
   — Боже мой, сударыня, — сказал Пардальян с насмешливой улыбкой, — мне кажется, вы хотите знать мое мнение о том, станет ли Генрих де Гиз королем, достойным своего замечательного окружения?
   — Именно об этом я вас и спрашиваю. Я ручаюсь, что смогу заставить завтрашнего короля Франции забыть оскорбления, нанесенные когда-то герцогу де Гизу…
   — Тысяча извинений, сударыня! — сказал Пардальян с поклоном. — Напротив, я надеюсь, что Гиз их вспомнит. Что касается моего мнения, могу сказать вам откровенно: я считаю, что для французского трона будет лучше, если он вообще останется без короля. Если же совершенно необходимо, чтобы в этой стране кто-то продолжал собирать налоги — увлекательное занятие, я согласен, — то по крайней мере этот «кто-то» должен быть любезен, красив и, прежде всего, великодушен…
   — Не правда ли, это портрет Генриха де Гиза? — сказала Фауста, пристально глядя на своего собеседника.
   Лицо Пардальяна выразило величайшее недоумение:
   — Как, сударыня, неужели вы не слышали того, что я имел честь вам сказать?.. Разве человек, ставящий ногу на чело поверженного врага, может быть великодушным? Нет, тот, кому я дал пощечину, не заслуживает моего уважения!
   Тут Пардальян поднялся и серьезно проговорил:
   — Сударыня, я был несколько развязен с вами и умоляю вас извинить меня… Я не могу верно оценивать поступки людей. Я довольствуюсь тем, что люблю тех, кто ведет себя по-человечески, и презираю… нет, удаляюсь от тех, кто ведет себя, как зверь… Гиз — зверь, сударыня. Я не порицаю его; я попросту нахожу его мерзким… и потом…
   — Продолжайте же, шевалье, — сказала Фауста с улыбкой.
   — Я хотел спросить вас вот о чем: что делаете вы, вы сами? Прекрасная дама, прелестная женщина, вы не думаете о любви, о счастье… Вы думаете о предмете, который заранее заставляет меня зевать от скуки — о судьбе трона… Простите меня… Я вам уже говорил, что я не светский человек.
   — Никогда еще мне не было так интересно, продолжайте! — произнесла Фауста; ее взгляд был мрачен.
   — Благодарю, сударыня! Итак, я продолжаю… Если бы еще эти истории с троном хоть как-то забавляли… Но нет. Они только осложняют жизнь. Это довольно противные истории, как я погляжу… Хотите, я вам скажу кое-что… Генрих де Гиз никогда не будет королем Франции!
   — Почему?
   — Потому что я этого не хочу, — просто ответил Пардальян. — Умоляю, сударыня, позвольте мне быть с вами откровенным. Вы прибыли во Францию, чтобы исполнить свой долг. Я думаю, лучшее, что вы можете сделать, это вернуться в страну, где все дышит радостью и любовью, где каждый прохожий может оказаться великим художником или прекрасным поэтом, где у женщин улыбки богинь… Здесь, сударыня, вы не преуспеете!
   — Почему? — вскричала Фауста. — Почему?
   — Потому что я разгадал вас, сударыня! Потому что знакомство с женщиной, которая мечтает зваться папессой вместо того, чтобы зваться Радостью Любви (Фауста страшно побледнела), не доставляет мне удовольствия. Потому что вы хотите подняться на трон вместе с человеком, которому я решил помешать.
   — Но почему же все-таки я не преуспею? — спросила Фауста неожиданно спокойно.
   — Потому что на своем пути вы встретите меня, сударыня!
   С этими словами Пардальян отвесил глубокий поклон. В этот момент раздался свисток. Выпрямившись, шевалье увидел, что таинственная Фауста исчезла. Он живо обернулся.
   — А! — воскликнул он, смеясь, — кажется, папесса любит правду не более, чем папа! Чума! Три… семь… двенадцать!.. Господа, кто вы такие? Епископы, кардиналы или церковные старосты?
   Сказав это, Пардальян выхватил свою длинную шпагу и, отскочив в угол, приготовился защищаться. Появившиеся по сигналу Фаусты двенадцать человек в масках ринулись на него с рапирами и кинжалами в руках… Они не произносили ни слова.
   Зазвенели клинки, послышались крики и стоны раненых.
   Пардальян, зажатый в углу, отражал удары, которые один за другим наносили нападавшие. Каждое его движение было как удар молнии. Шевалье удалось было даже сделать три шага вперед, но вокруг него так засверкала сталь, что он отступил…
   — Господа, хотите совет?
   Его противники молчали и со все возрастающей яростью наносили удары; если бы их лица были открыты, на них можно было бы увидеть изумление и даже страх перед неуязвимым шевалье.
   — Да пошевеливайтесь же! — прокричал Пардальян, атакуя.
   — Смерть ему! — вскричали слуги Фаусты, забыв приказ о полном молчании.
   — Прочь, господа церковные крысы! — восклицал Пардальян.
   На нем не было ни одной царапины, а нападавшие потеряли убитыми и ранеными пять человек. В этот момент в комнате появилось семеро новых воинов. Они были вооружены пистолетами…
   — Однако мне все-таки хотелось бы сказать словечко Мореверу, прежде чем я соединюсь с моей Лоизой в стране вечных снов! — прошептал шевалье.
   И в это мгновение дверь открылась и на пороге показался какой-то человек. Пардальян прыгнул вперед, как лев. Он отшвырнул незнакомца в сторону и выскочил вон!
   Это была дверь, соединявшая дворец Фаусты с постоялым двором «Железный пресс»! Появившийся человек был герцог де Гиз, которого Руссотта и Пакетта привели в чувство и проводили к Фаусте.
   Пардальян оказался в комнате, где происходила известная читателю оргия.
   — Стой! Стой! — кричали ему вслед люди Фаусты.
   Шевалье стремительно пересек две залы и очутился перед распахнутой дверью, той самой, через которую бежала герцогиня де Гиз.
   — Проклятие! — раздался знакомый Пардальяну голос.
   — А я благословляю вас, сударыня! — крикнул в ответ шевалье.
   Он очутился на узенькой улочке и через мгновение исчез во мраке.
   — Уф! — сказал он, останавливаясь. — В глубине души я совсем не жалею, что увидел это!.. Но что стало с господином Пипо? Удрал, подлец!.. Этот пес плохо кончит.
   Он сделал еще несколько шагов и вновь остановился.
   — Чуть не забыл! — пробормотал он. — А молодая особа, потерявшая сознание у меня на руках? Что будет с ней?.. Может быть, пойти поискать ее?.. В самом деле, ведь я ее кавалер!.. Наверное, невежливо оставить ее там! С другой стороны, это было бы слишком — дать себя растерзать только ради того, чтобы проявить учтивость и попрощаться с незнакомкой… Если бы это была добрая подружка… Югетта, например… я бы не ушел. Итак, шевалье, будем благоразумны. А маленькая цыганочка? Как я опять найду ее след?..
   Он покачал головой и продолжил свой путь.
   — Пойду спать, — сказал он. — Я всегда знал, что хорошие мысли являются во сне.
   И, перейдя мост, он направился вдоль реки к улице Барре, где его ожидал Карл Ангулемский,
   От самого постоялого двора «Железный пресс» за ним, следя за каждым его движением, шли трое. Это были Пикуик, Кроасс и Моревер. Дожидаясь Пардальяна, Моревер из своего укрытия слышал шум и догадался по звуку, что в доме потасовка, одна из тех, что, казалось, возникали всюду, где появлялся Пардальян.
   — Чтоб ему там сдохнуть! — бормотал Моревер сквозь зубы. — Нет, вот он, целый и невредимый. Эй, вы, — обратился он к своим спутникам. — Знайте, если этот человек умрет, я сумею быть благодарным.
   — Тогда нам не о чем беспокоиться! — сказал Пикуик.
   — Пора! — произнес Моревер, останавливаясь. — Смелее!.. В атаку!
   Два силача бросились вперед… Моревер вытащил свой кинжал, чтобы кинуться на Пардальяна, когда тот упадет на землю; он хотел собственноручно нанести последний удар.
   Шевалье беззаботно шагал, длинная шпага била его по ногам, перья шляпы раздувал ночной ветерок… Вдруг он услышал за спиной торопливые шаги. Пардальян обернулся и увидел двух мужчин, приближавшихся к нему. Он живо схватился за эфес.
   — Ох, — сказал он, — что за ночь!.. Что ж, — прибавил он, вынимая шпагу, — это всего лишь два негодяя!
   Через мгновение они бросились на него.
   — Кошелек или жизнь! — взвизгнул Пикуик.
   — Кошелек или жизнь! — взвыл Кроасс.
   Они занесли кинжалы, но, не успев нанести удары, вскрикнули от боли. Пардальян пустил в ход кулаки. Правым кулаком он разбил нос Кроассу, левым попал в глаз Пикуику.
   — На колени, мерзавцы, — сказал шевалье, — и просите прощения у шевалье де Пардальяна!
   Негодяи готовились возобновить свою атаку, но, услышав это имя, Кроасс отбросил нож в сторону… Пикуик убрал свой в ножны.
   — Ах так! — взревел шевалье. — На колени, я вам говорю!
   Он схватил приятелей за шеи и стукнул их лбами. Оба упали на колени.
   — Смилуйтесь, господин шевалье, — стонал один, — я вам все скажу! Знайте, что мое имя — Пикуик!..
   — А я, сударь, — сказал другой, — скорей предпочту месяц голодать, чем трону хоть один волос на вашей голове. Кроасс умеет быть благодарным.
   — Кроасс? Пикуик? — сказал Пардальян — Где я уже слышал эти имена? Ба! Поднимайтесь, плуты!.. Откуда вы взялись? Так мы с вами встречались…
   — Сегодня днем, милостивый государь! — сказал Пикуик. — На постоялом дворе «У ворожеи»…
   — На постоялом дворе, похожем на рай, милостивый государь! — прибавил Кроасс. — Там мы нынче ели и пили так, как, должно быть, пьют и едят блаженные на небесах!
   — Гм! Теперь я вас узнаю. Итак, в благодарность за обед, который Югетта приготовила своими божественными ручками, вы хотели меня убить?
   Пикуик и Кроасс ответили хором:
   — Ах! Если бы мы знали, что это будете вы, сударь!
   — И что бы вы сделали? Я отпущу вас на все четыре стороны, только будьте откровенны!
   — Сударь, — сказал Пикуик тихо, — мы за вами идем с улицы Тиссандери…
   — Ба! Завидное постоянство!
   — Отойдем, сударь! — сказал в свою очередь Кроасс. — Отойдем, не то он может внезапно напасть на вас.
   — Кто? Так вас трое?
   — Тот, кто заплатил нам, чтобы мы вас убили. Я уверяю вас, если бы мы знали…
   Но Пардальян их уже не слушал. Он бросился в темноту. Повстречаться с двумя грабителями это одно… Но то, что кто-то нанял этих людей, чтобы убить его, это совсем другое. Неизвестный враг — это вечная угроза… Пардальян обшарил окрестности, но никого не нашел… Тогда он вернулся к двум негодяям, которые оставались в переулке. Он нашел их на том же месте. Они и не собирались убегать.
   — Человек исчез, — сказал он, — опишите мне его. Может быть, это кто-то из моих друзей, кто хотел подшутить надо мной.
   Пикуик и Кроасс ошеломленно глядели друг на друга. Они не привыкли к таким речам. Более сообразительный Пикуик принялся, наконец, описывать человека, который им платил. Его описание было довольно точным, и Пардальян быстро понял, о ком шла речь. Его лицо вспыхнуло, на губах мелькнула кривая усмешка.
   — Он! — прошептал шевалье. — Он уже знает, что я в Париже!
   Храбрец задумался на мгновение, а затем сказал:
   — Хорошо, теперь проваливайте, вы мне надоели!
   — Сударь! — взмолился Кроасс.
   — Что еще? — спросил Пардальян.
   — Если бы сударь соблаговолил нам разрешить… — вновь заговорил Пикуик.
   — Ну? Вы что, онемели?
   — Если бы мы могли всего лишь проводить господина…
   Пардальян расхохотался.
   — Так, значит, вы боитесь!
   — Есть немного, — вздохнул Пикуик.
   — Этот человек кажется таким опасным, — прибавил Кроасс.