Страница:
Узнав о его смерти, мы молча переглянулись. Глубокое отчаяние отразилось на всех лицах. Осиротевшая семья, которую смерть лишила последней опоры, не могла бы пережить большего горя. Мужчины плакали, женщины испускали душераздирающие вопли. Старуха-кормилица, некогда вырастившая Торнтона, не поддавалась никаким утешениям. Да и было ей о чем горевать! После смерти отца майора Торнтона она была продана, и вырученные деньги пошли на покрытие долгов покойного. Но майор Торнтон выкупил ее на первые же деньги, которые ему удалось отложить, назначил ее домоправительницей и окружил самой нежной любовью. Зато и она любила его, как собственное дитя, и оплакивала "своего дорогого сына Чарли", как она называла его, страстно рыдая, словно женщина, потерявшая единственный плод чрева своего.
Все мы участвовали в похоронах и проводили нашего господина до последнего его жилища. Глухой стук земли, ударяющийся о крышку гроба, мучительно отзывался в наших сердцах, и когда церемония закончилась, мы долго еще продолжали, плача, стоять вокруг его могилы. Горе наше было неподдельным - этому легко поверить: ведь оплакивали мы самих себя.
Майор Торнтон не был женат и не оставил детей, за которыми закон признал бы право на наследование. Не знаю, являлась ли у него мысль о необходимости составить завещание. Быстрота, с которой его настигла смерть, во всяком случае не дала ему времени осуществить это намерение, даже если оно и было. Все его владения стали достоянием целой своры дальних родственников, к которым, как мне всегда казалось, он не питал особенно нежных чувств. Мне ни разу не приходилось видеть никого из них в Окленде, и, насколько хватало памяти у остальных рабов, никто из этих "кузенов" не навещал майора Торнтона при его жизни.
И вот мы перешли в собственность людей, не имевших о нас никакого понятия и неизвестных нам.
Все эти "законные наследники" были столь же бедны, сколь и многочисленны. Поэтому они крайне торопились превратить в деньги все имущество усопшего с тем, чтобы как можно скорее произвести между собой дележ.
В самый короткий срок было получено разрешение не то суда, не то какого-то другого учреждения, и расклеенные повсюду объявления оповестили население о предстоящей распродаже рабов умершего майора Торнтона. Аукцион должен был состояться в здании окружного суда.
Все необходимые приготовления были поручены агенту, временно управлявшему поместьем по доверенности наследников.
Наследники сочли за лучшее не ставить нас в известность о предстоящих событиях, и все хранилось в строжайшей тайне из опасения, что кто-нибудь из нас решится бежать.
Накануне аукциона нам неожиданно приказали собраться. Здоровых мужчин и женщин сковали цепью и надели на них наручники. Несколько стариков и маленьких детей погрузили на тележку. Остальных - мужчин, женщин и детей - всех вперемежку, погнали вперед, как скот. Три здоровенных парня верхом на лошадях, держа в руках обычные длинные бичи, исполняли одновременно роль погонщиков и проводников.
Я не стану рассказывать о нашем горе. Мне не хочется повторять повесть, всем давно известную. Кому не приходилось слышать о торговле невольниками, происходящей на африканском побережье? Чье сердце не обливалось кровью при описании отчаяния и ужаса несчастных похищенных жертв? То же самое происходило сейчас с нами. Многие из нас родились и выросли в Окленде, и все видели в нем родной дом, нет, более того - крепкое убежище, где мы были ограждены от оскорблений и несправедливых нападок. Нас лишали этого приюта, не дав даже приготовиться к такому изгнанию, и скованными гнали на невольничий рынок, где нам предстояло быть проданными с торгов тому, кто предложит наивысшую цену.
Следует ли поэтому удивляться, что мы двигались, не проявляя особой поспешности? Если бы мы покидали Окленд по собственной воле, уходя оттуда в поисках счастья, то и тогда нам нелегко было бы порвать узы, связывавшие нас с этим домом. Каково же должно было быть нате горе, когда приходилось оставить Окленд при таких тяжелых обстоятельствах?
Но ни слезы мужчин, ни вопли женщин, ни крики несчастных, насмерть испуганных детей не могли нам помочь. Наши стражи щелкали бичами и смеялись над нашим отчаянием. Наш печальный поезд медленно продвигался вперед, и многие из нас взглядом, полным тоски, прощались с давно знакомыми местами.
Мы молчали, и наши печальные и мрачные размышления нарушали только проклятия, окрики и грубый хохот погонщиков этого людского стада.
Ночевали мы у дороги. Погонщики по очереди то спали, то несли охрану. На следующий день мы добрались до места, где. должна была происходить продажа.
Аукцион начался в назначенный час.
Народу было немного, и покупатели не проявляли особого пыла. Среди присутствующих было много соседей нашего умершего хозяина. Один из них вслух заметил, что мы, в общем, здоровенный народ, но он лично ни за что не купил бы раба с плантации Торнтона. Майор-де совершенно испортил их своим баловством: достаточно одного такого парня, чтобы посеять смуту и недовольство в целом округе. Эта речь, вызвавшая громкое одобрение присутствующих, произвела то самое действие, на которое и рассчитывал оратор.
Аукционист добросовестно выполнял свои обязанности. Не щадя красноречия, он восхвалял наше прекрасное сложение, отличное здоровье и несомненную работоспособность.
- Что же касается чрезмерно снисходительного отношения, к которому они приучены, - сказал он в заключение, - то подобающая дисциплина и добрая ременная плетка быстро приучат их к должному повиновению. Так вот, принимая во внимание, как обращается со своими невольниками только что выступавший оратор, - именно ему и следовало бы приобрести рабов майора.
Эта выходка аукциониста вызвала всеобщее веселье. Но оживления в торги она не внесла. Все мы пошли по весьма умеренным ценам. Большинство юношей, детей и женщин было приобретено специально приехавшим работорговцем. С большим трудом удалось сбыть стариков. Кормилица майора Торнтона, которая при его жизни правила всем домашним хозяйством и была в Окленде важной персоной, пошла за двадцать долларов. Ее приобрел какой-то старый негодяй, пользовавшийся печальной славой за свое бесчеловечное отношение к рабам. Когда молоток аукциониста в последний рае опустился на стол, старик многозначительно усмехнулся.
- Надеюсь, - сказал он, - что эта старуха еще в состоянии держать мотыгу. Свои двадцать долларов я из нее выколочу - одно лето она во всяком случае еще проработает.
Несчастная женщина с минуты смерти своего хозяина ни разу даже головы не подняла. Но чувство обиды за то, что ее так дешево оценили, заставило бедняжку забыть свое горе, забыть даже и о тяжкой участи, которая ей предстояла. Повернувшись к своему новому господину, она крикнула ему, что у нее еще достаточно сил и бодрости, и стала уверять его, что из всех покупателей именно он сделал самое выгодное приобретение.
Старик беззвучно рассмеялся. Легко было на его лице прочесть все, что он думал, и угадать, что он решил поймать несчастную старуху на слове.
Несколько человек, наиболее слабых и дряхлых, не могло быть продано за отсутствием покупателей. Они не стоили даже назначенной цены, и никто не надбавил ни цента. Не знаю, какая их постигла судьба.
Торговец, купивший большую часть детей, отказался от участия в торгах на матерей, которые по возрасту своему уже не были способны рожать. Расставание этих несчастных с детьми сопровождалось душераздирающими сценами. Бедные крошки, только накануне покинувшие места, где они родились и росли, а сейчас отрываемые от матерей, которые выносили их и выкормили, с жалобным криком протягивали ручонки, - мучительная картина детского горя.
Матери тоже плакали, но горе их проявлялось менее шумно. Была среди них пожилая женщина, как она говорила, мать пятнадцати детей. При ней оставалась только девочка лет десяти-двенадцати. Все другие были давно распроданы, рассеяны по всей стране, и матери ничего не было известно о них. И вот сейчас ей предстояло расстаться с последним, самым младшим ребенком. Девочка с выражением безмерного ужаса цеплялась за платье метери. От ее криков должно было, казалось, содрогнуться даже самое ожесточенное сердце.
Новый хозяин схватил ее, хлестнул плеткой и приказал "прекратить этот гнусный рев". Работорговец - даже и тогда, когда старается приобрести внешность "джентльмена", - всегда остается варваром, независимо от того, на побережье ли Гвинеи или в "старых владениях" он занимается своим ремеслом.
Покончив со своими покупками, наш новый хозяин поспешил двинуться со своим гуртом в путь. Он являлся агентом крупной фирмы по торговле рабами. Главный "склад" фирмы помещался в Вашингтоне, в том самом городе, где заседало федеральное правительство, - в столице Соединенных Штатов. Туда-то он и собирался препроводить нас. Общее количество закупленных им "голов" составляло около сорока человек - мужчины, женщины и дети, всех примерно поровну. Нас скрепили попарно, надев железные ошейники, от которых спускались такие же цепи, в свою очередь спаянные с общей тяжелой железной цепью, связывавшей вместе всю нашу колонну. Кроме того, рука каждого из нас с помощью особых наручников была прикреплена к руке соседа, и эти наручники, в свою очередь, соединялись еще общей цепью. В обычных условиях, вероятно, удовлетворились бы ошейниками и прикрепленными к ним цепочками, но наш новый хозяин столько наслышался от собравшихся на торги соседей майора Торнтона о том, что мы "опасные негодяи", что счел лучшим принять все "разумные меры" предосторожности.
Цепь качнулась, и мы двинулись в путь. Хозяева, которым помогали нанятые на этот случай надсмотрщики, ехали верхом по бокам колонны, вооруженные, как и подобает, длинными бичами.
Это было тяжелое и очень печальное путешествие. У нас не было особого желания торопиться… Несчастные дети изнемогали под тяжестью цепей и падали от усталости: они не привыкли к дальним переходам. Все мы ослабели от недостатка пищи; наш новый хозяин был человек расчетливый и старался сократить путевые издержки.
Я не стану утруждать читателя описанием однообразного и мучительного путешествия. Скажу только, что после нескольких дней ходьбы мы переправились через величественную и широкую реку Потомак и ночью достигли федеральной столицы, или, вернее, того места, где ей предстояло быть выстроенной. В те годы, о которых я рассказываю, Вашингтон был большой деревней, дома которой были разбросаны, по обширному участку и нередко отделялись друг от друга пустынными полянами, поросшими бурьяном; и все же в нем можно было предугадать величие и богатство будущего центра федерации. Не достроенный еще Капитолий белел в свете луны и обещал стать тем великолепным зданием, каким стал впоследствии. В окнах виднелся свет - возможно, что там заседал конгресс.
Вид этого здания произвел на меня сильное впечатление. "Здесь, - подумал я, - мудрость великого народа, собранная воедино, посвящает свои силы созданию законов, которые должны обеспечить благополучие всего населения страны, - законов, справедливых и равных для всех, достойных свободного народа и великой демократии…"
В ту самую минуту, когда я мысленно произносил эти слова, железный обруч, охватывавший мою шею, коснулся места, где кожа была повреждена трением ошейника. Боль, причиненная этим прикосновением, резкое движение, которое я невольно сделал, и последовавший за ним звон цепей напомнили мне, что "справедливые и равные для всех законы свободного народа и великой демократии" не могли спасти миллионы [18]людей от ужасов угнетения и рабства. Щелканье бичей наших надсмотрщиков заставило нас с особой остротой почувствовать, что даже у стен этого храма свободы, нет! - под самыми сводами этого храма не нашлось никого, кто осмелился бы осудить или потребовать отмены самой бесчеловечной, позорной и гнусной тирании! Что же это за свобода, священный храм которой служит невольничьим рынком?!
Что же это за свобода, если она в самом здании высшего законодательного собрания страны терпит дерзкие выходки представителей рабовладельческой аристократии?!
Мы проследовали вверх по улице, тянувшейся вдоль Капитолия, и добрались до "склада" фирмы "Братья Сэведж и К°". Вот эти-то господа и были нашими новыми хозяевами. Площадка в пол-акра была окружена забором высотой в двенадцать футов, щедро утыканным вверху железными остриями и осколками стекла.
Посредине площадки виднелось невысокое кирпичное строение с маленькими окнами, прикрытыми решеткой. Массивная дверь была снабжена крепкими замками и засовами.
Таков был торговый дом "Братья Сэведж и К°". Здесь, под самыми стенами Капитолия, помещался их главный "склад", сюда сгоняли рабов, которых компания скупала во всех концах страны. А когда собиралось достаточное количество рабов, их переправляли партиями или грузили на суда и сплавляли на Юг.
Фирма "Братья Сэведж и К°" имела, разумеется, возможность, на равных правах с другими работорговцами, пользоваться местной городской тюрьмой. Но, принимая во внимание широкий размах их торговых операций, городская тюрьма была слишком мала, - и они выстроили собственную тюрьму, поставленную под начало настоящего опытного тюремщика и ничем особенно не отличавшуюся от той, куда полагается сажать преступников. Рабам разрешалось днем прогуливаться по двору, но с наступлением сумерек их всех, без разбора, загоняли в тюремное помещение. Здесь ощущался острый недостаток воздуха и места: людей сюда сгоняли сотнями. Все время, что нам пришлось пробыть там, мы буквально задыхались от духоты и зловония. По утрам я выходил во двор с тяжелой головной болью, дрожа от лихорадки.
Штаты Мериленд и Виргиния гордятся тем, что первыми потребовали прекращения торговли неграми в Африке и вывоза их оттуда. Эти штаты и в самом деле были, повидимому, сторонниками этой меры. Но у них были на это свои весьма веские основания. То самое постановление конгресса, которое дало им впоследствии основание всюду ссылаться на свою "гуманность", одновременно закрепило за ними монополию на всю внутриамериканскую торговлю рабами. Эта торговля сейчас с успехом конкурирует с пользующейся столь дурной славой и преследуемой законом торговлей на африканском побережье.
Торговлю рабами с Африкой господа виргинцы называют "пиратством", зато своя, внутренняя торговля рабами процветает в самом сердце страны, где она считается вполне законной и почтенной коммерческой деятельностью.
Колумбийский округ, в котором расположен и город Вашингтон, находится между Виргинией и Мерилендом. В силу своего удачного географического положения, а также в силу разных других причин он постепенно стал центром торговли живым товаром. Честь эту, однако, ему приходится делить с Ричмондом и Балтиморой, главными городами Виргинии и Мериленда.
Земли в обоих этих штатах разорены и совершенно истощены нелепой и устарелой земледельческой системой, применяющейся всюду владельцами чрезмерно обширных плантаций, пользующимися рабским трудом.
Продукты с этих плантаций те же, что и продукты, продаваемые землевладельцами из свободных штатов на Севере и Западе, и опасность конкуренции и полного вытеснения продуктов южан продуктами, добытыми свободным трудом, растет с каждым днем.
Многим из виргинских плантаторов не удается уравновесить свой бюджет иначе, как прибегая ежегодно к продаже одного или двух негров. С "юмором", достойным рабовладельцев, это называется "съесть негра".
Значительное число землевладельцев уже не надеется на выручку за свои урожаи. Они стараются, правда, хоть отчасти покрыть текущие расходы за счет доходов с плантаций, но сколько-нибудь значительную прибыль они ожидают только от "разведения" рабов для продажи их на южных рынках. На южные рынки поэтому всегда "выводится" достаточное количество виргинских рабов, так же как лошадей и мулов из Кентукки.
Но в Америке, так же как и в Африке, торговля невольниками влечет за собой серьезное бедствие - опустошение и вымирание. Целые округа в Нижней Виргинии постепенно превращаются в пустыню, и такая же угроза нависает над первыми поселениями англо-американцев, которые постепенно возвращаются к своему первоначальному состоянию. Некогда пышные поля теперь покрыты густой и почти непроходимой порослью, которой быстро завладевают лоси и другие животные - первые обитатели этих мест.
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
Все мы участвовали в похоронах и проводили нашего господина до последнего его жилища. Глухой стук земли, ударяющийся о крышку гроба, мучительно отзывался в наших сердцах, и когда церемония закончилась, мы долго еще продолжали, плача, стоять вокруг его могилы. Горе наше было неподдельным - этому легко поверить: ведь оплакивали мы самих себя.
Майор Торнтон не был женат и не оставил детей, за которыми закон признал бы право на наследование. Не знаю, являлась ли у него мысль о необходимости составить завещание. Быстрота, с которой его настигла смерть, во всяком случае не дала ему времени осуществить это намерение, даже если оно и было. Все его владения стали достоянием целой своры дальних родственников, к которым, как мне всегда казалось, он не питал особенно нежных чувств. Мне ни разу не приходилось видеть никого из них в Окленде, и, насколько хватало памяти у остальных рабов, никто из этих "кузенов" не навещал майора Торнтона при его жизни.
И вот мы перешли в собственность людей, не имевших о нас никакого понятия и неизвестных нам.
Все эти "законные наследники" были столь же бедны, сколь и многочисленны. Поэтому они крайне торопились превратить в деньги все имущество усопшего с тем, чтобы как можно скорее произвести между собой дележ.
В самый короткий срок было получено разрешение не то суда, не то какого-то другого учреждения, и расклеенные повсюду объявления оповестили население о предстоящей распродаже рабов умершего майора Торнтона. Аукцион должен был состояться в здании окружного суда.
Все необходимые приготовления были поручены агенту, временно управлявшему поместьем по доверенности наследников.
Наследники сочли за лучшее не ставить нас в известность о предстоящих событиях, и все хранилось в строжайшей тайне из опасения, что кто-нибудь из нас решится бежать.
Накануне аукциона нам неожиданно приказали собраться. Здоровых мужчин и женщин сковали цепью и надели на них наручники. Несколько стариков и маленьких детей погрузили на тележку. Остальных - мужчин, женщин и детей - всех вперемежку, погнали вперед, как скот. Три здоровенных парня верхом на лошадях, держа в руках обычные длинные бичи, исполняли одновременно роль погонщиков и проводников.
Я не стану рассказывать о нашем горе. Мне не хочется повторять повесть, всем давно известную. Кому не приходилось слышать о торговле невольниками, происходящей на африканском побережье? Чье сердце не обливалось кровью при описании отчаяния и ужаса несчастных похищенных жертв? То же самое происходило сейчас с нами. Многие из нас родились и выросли в Окленде, и все видели в нем родной дом, нет, более того - крепкое убежище, где мы были ограждены от оскорблений и несправедливых нападок. Нас лишали этого приюта, не дав даже приготовиться к такому изгнанию, и скованными гнали на невольничий рынок, где нам предстояло быть проданными с торгов тому, кто предложит наивысшую цену.
Следует ли поэтому удивляться, что мы двигались, не проявляя особой поспешности? Если бы мы покидали Окленд по собственной воле, уходя оттуда в поисках счастья, то и тогда нам нелегко было бы порвать узы, связывавшие нас с этим домом. Каково же должно было быть нате горе, когда приходилось оставить Окленд при таких тяжелых обстоятельствах?
Но ни слезы мужчин, ни вопли женщин, ни крики несчастных, насмерть испуганных детей не могли нам помочь. Наши стражи щелкали бичами и смеялись над нашим отчаянием. Наш печальный поезд медленно продвигался вперед, и многие из нас взглядом, полным тоски, прощались с давно знакомыми местами.
Мы молчали, и наши печальные и мрачные размышления нарушали только проклятия, окрики и грубый хохот погонщиков этого людского стада.
Ночевали мы у дороги. Погонщики по очереди то спали, то несли охрану. На следующий день мы добрались до места, где. должна была происходить продажа.
Аукцион начался в назначенный час.
Народу было немного, и покупатели не проявляли особого пыла. Среди присутствующих было много соседей нашего умершего хозяина. Один из них вслух заметил, что мы, в общем, здоровенный народ, но он лично ни за что не купил бы раба с плантации Торнтона. Майор-де совершенно испортил их своим баловством: достаточно одного такого парня, чтобы посеять смуту и недовольство в целом округе. Эта речь, вызвавшая громкое одобрение присутствующих, произвела то самое действие, на которое и рассчитывал оратор.
Аукционист добросовестно выполнял свои обязанности. Не щадя красноречия, он восхвалял наше прекрасное сложение, отличное здоровье и несомненную работоспособность.
- Что же касается чрезмерно снисходительного отношения, к которому они приучены, - сказал он в заключение, - то подобающая дисциплина и добрая ременная плетка быстро приучат их к должному повиновению. Так вот, принимая во внимание, как обращается со своими невольниками только что выступавший оратор, - именно ему и следовало бы приобрести рабов майора.
Эта выходка аукциониста вызвала всеобщее веселье. Но оживления в торги она не внесла. Все мы пошли по весьма умеренным ценам. Большинство юношей, детей и женщин было приобретено специально приехавшим работорговцем. С большим трудом удалось сбыть стариков. Кормилица майора Торнтона, которая при его жизни правила всем домашним хозяйством и была в Окленде важной персоной, пошла за двадцать долларов. Ее приобрел какой-то старый негодяй, пользовавшийся печальной славой за свое бесчеловечное отношение к рабам. Когда молоток аукциониста в последний рае опустился на стол, старик многозначительно усмехнулся.
- Надеюсь, - сказал он, - что эта старуха еще в состоянии держать мотыгу. Свои двадцать долларов я из нее выколочу - одно лето она во всяком случае еще проработает.
Несчастная женщина с минуты смерти своего хозяина ни разу даже головы не подняла. Но чувство обиды за то, что ее так дешево оценили, заставило бедняжку забыть свое горе, забыть даже и о тяжкой участи, которая ей предстояла. Повернувшись к своему новому господину, она крикнула ему, что у нее еще достаточно сил и бодрости, и стала уверять его, что из всех покупателей именно он сделал самое выгодное приобретение.
Старик беззвучно рассмеялся. Легко было на его лице прочесть все, что он думал, и угадать, что он решил поймать несчастную старуху на слове.
Несколько человек, наиболее слабых и дряхлых, не могло быть продано за отсутствием покупателей. Они не стоили даже назначенной цены, и никто не надбавил ни цента. Не знаю, какая их постигла судьба.
Торговец, купивший большую часть детей, отказался от участия в торгах на матерей, которые по возрасту своему уже не были способны рожать. Расставание этих несчастных с детьми сопровождалось душераздирающими сценами. Бедные крошки, только накануне покинувшие места, где они родились и росли, а сейчас отрываемые от матерей, которые выносили их и выкормили, с жалобным криком протягивали ручонки, - мучительная картина детского горя.
Матери тоже плакали, но горе их проявлялось менее шумно. Была среди них пожилая женщина, как она говорила, мать пятнадцати детей. При ней оставалась только девочка лет десяти-двенадцати. Все другие были давно распроданы, рассеяны по всей стране, и матери ничего не было известно о них. И вот сейчас ей предстояло расстаться с последним, самым младшим ребенком. Девочка с выражением безмерного ужаса цеплялась за платье метери. От ее криков должно было, казалось, содрогнуться даже самое ожесточенное сердце.
Новый хозяин схватил ее, хлестнул плеткой и приказал "прекратить этот гнусный рев". Работорговец - даже и тогда, когда старается приобрести внешность "джентльмена", - всегда остается варваром, независимо от того, на побережье ли Гвинеи или в "старых владениях" он занимается своим ремеслом.
Покончив со своими покупками, наш новый хозяин поспешил двинуться со своим гуртом в путь. Он являлся агентом крупной фирмы по торговле рабами. Главный "склад" фирмы помещался в Вашингтоне, в том самом городе, где заседало федеральное правительство, - в столице Соединенных Штатов. Туда-то он и собирался препроводить нас. Общее количество закупленных им "голов" составляло около сорока человек - мужчины, женщины и дети, всех примерно поровну. Нас скрепили попарно, надев железные ошейники, от которых спускались такие же цепи, в свою очередь спаянные с общей тяжелой железной цепью, связывавшей вместе всю нашу колонну. Кроме того, рука каждого из нас с помощью особых наручников была прикреплена к руке соседа, и эти наручники, в свою очередь, соединялись еще общей цепью. В обычных условиях, вероятно, удовлетворились бы ошейниками и прикрепленными к ним цепочками, но наш новый хозяин столько наслышался от собравшихся на торги соседей майора Торнтона о том, что мы "опасные негодяи", что счел лучшим принять все "разумные меры" предосторожности.
Цепь качнулась, и мы двинулись в путь. Хозяева, которым помогали нанятые на этот случай надсмотрщики, ехали верхом по бокам колонны, вооруженные, как и подобает, длинными бичами.
Это было тяжелое и очень печальное путешествие. У нас не было особого желания торопиться… Несчастные дети изнемогали под тяжестью цепей и падали от усталости: они не привыкли к дальним переходам. Все мы ослабели от недостатка пищи; наш новый хозяин был человек расчетливый и старался сократить путевые издержки.
Я не стану утруждать читателя описанием однообразного и мучительного путешествия. Скажу только, что после нескольких дней ходьбы мы переправились через величественную и широкую реку Потомак и ночью достигли федеральной столицы, или, вернее, того места, где ей предстояло быть выстроенной. В те годы, о которых я рассказываю, Вашингтон был большой деревней, дома которой были разбросаны, по обширному участку и нередко отделялись друг от друга пустынными полянами, поросшими бурьяном; и все же в нем можно было предугадать величие и богатство будущего центра федерации. Не достроенный еще Капитолий белел в свете луны и обещал стать тем великолепным зданием, каким стал впоследствии. В окнах виднелся свет - возможно, что там заседал конгресс.
Вид этого здания произвел на меня сильное впечатление. "Здесь, - подумал я, - мудрость великого народа, собранная воедино, посвящает свои силы созданию законов, которые должны обеспечить благополучие всего населения страны, - законов, справедливых и равных для всех, достойных свободного народа и великой демократии…"
В ту самую минуту, когда я мысленно произносил эти слова, железный обруч, охватывавший мою шею, коснулся места, где кожа была повреждена трением ошейника. Боль, причиненная этим прикосновением, резкое движение, которое я невольно сделал, и последовавший за ним звон цепей напомнили мне, что "справедливые и равные для всех законы свободного народа и великой демократии" не могли спасти миллионы [18]людей от ужасов угнетения и рабства. Щелканье бичей наших надсмотрщиков заставило нас с особой остротой почувствовать, что даже у стен этого храма свободы, нет! - под самыми сводами этого храма не нашлось никого, кто осмелился бы осудить или потребовать отмены самой бесчеловечной, позорной и гнусной тирании! Что же это за свобода, священный храм которой служит невольничьим рынком?!
Что же это за свобода, если она в самом здании высшего законодательного собрания страны терпит дерзкие выходки представителей рабовладельческой аристократии?!
Мы проследовали вверх по улице, тянувшейся вдоль Капитолия, и добрались до "склада" фирмы "Братья Сэведж и К°". Вот эти-то господа и были нашими новыми хозяевами. Площадка в пол-акра была окружена забором высотой в двенадцать футов, щедро утыканным вверху железными остриями и осколками стекла.
Посредине площадки виднелось невысокое кирпичное строение с маленькими окнами, прикрытыми решеткой. Массивная дверь была снабжена крепкими замками и засовами.
Таков был торговый дом "Братья Сэведж и К°". Здесь, под самыми стенами Капитолия, помещался их главный "склад", сюда сгоняли рабов, которых компания скупала во всех концах страны. А когда собиралось достаточное количество рабов, их переправляли партиями или грузили на суда и сплавляли на Юг.
![](/books/00/10/50/00105011/pic_9.jpg)
Фирма "Братья Сэведж и К°" имела, разумеется, возможность, на равных правах с другими работорговцами, пользоваться местной городской тюрьмой. Но, принимая во внимание широкий размах их торговых операций, городская тюрьма была слишком мала, - и они выстроили собственную тюрьму, поставленную под начало настоящего опытного тюремщика и ничем особенно не отличавшуюся от той, куда полагается сажать преступников. Рабам разрешалось днем прогуливаться по двору, но с наступлением сумерек их всех, без разбора, загоняли в тюремное помещение. Здесь ощущался острый недостаток воздуха и места: людей сюда сгоняли сотнями. Все время, что нам пришлось пробыть там, мы буквально задыхались от духоты и зловония. По утрам я выходил во двор с тяжелой головной болью, дрожа от лихорадки.
Штаты Мериленд и Виргиния гордятся тем, что первыми потребовали прекращения торговли неграми в Африке и вывоза их оттуда. Эти штаты и в самом деле были, повидимому, сторонниками этой меры. Но у них были на это свои весьма веские основания. То самое постановление конгресса, которое дало им впоследствии основание всюду ссылаться на свою "гуманность", одновременно закрепило за ними монополию на всю внутриамериканскую торговлю рабами. Эта торговля сейчас с успехом конкурирует с пользующейся столь дурной славой и преследуемой законом торговлей на африканском побережье.
Торговлю рабами с Африкой господа виргинцы называют "пиратством", зато своя, внутренняя торговля рабами процветает в самом сердце страны, где она считается вполне законной и почтенной коммерческой деятельностью.
Колумбийский округ, в котором расположен и город Вашингтон, находится между Виргинией и Мерилендом. В силу своего удачного географического положения, а также в силу разных других причин он постепенно стал центром торговли живым товаром. Честь эту, однако, ему приходится делить с Ричмондом и Балтиморой, главными городами Виргинии и Мериленда.
Земли в обоих этих штатах разорены и совершенно истощены нелепой и устарелой земледельческой системой, применяющейся всюду владельцами чрезмерно обширных плантаций, пользующимися рабским трудом.
Продукты с этих плантаций те же, что и продукты, продаваемые землевладельцами из свободных штатов на Севере и Западе, и опасность конкуренции и полного вытеснения продуктов южан продуктами, добытыми свободным трудом, растет с каждым днем.
Многим из виргинских плантаторов не удается уравновесить свой бюджет иначе, как прибегая ежегодно к продаже одного или двух негров. С "юмором", достойным рабовладельцев, это называется "съесть негра".
Значительное число землевладельцев уже не надеется на выручку за свои урожаи. Они стараются, правда, хоть отчасти покрыть текущие расходы за счет доходов с плантаций, но сколько-нибудь значительную прибыль они ожидают только от "разведения" рабов для продажи их на южных рынках. На южные рынки поэтому всегда "выводится" достаточное количество виргинских рабов, так же как лошадей и мулов из Кентукки.
Но в Америке, так же как и в Африке, торговля невольниками влечет за собой серьезное бедствие - опустошение и вымирание. Целые округа в Нижней Виргинии постепенно превращаются в пустыню, и такая же угроза нависает над первыми поселениями англо-американцев, которые постепенно возвращаются к своему первоначальному состоянию. Некогда пышные поля теперь покрыты густой и почти непроходимой порослью, которой быстро завладевают лоси и другие животные - первые обитатели этих мест.
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
Нас загнали во двор тюрьмы, и за нами захлопнулись тяжелые ворота, обитые крупными железными гвоздями. Тогда только принялись отпирать огромные замки на дверях самой тюрьмы. Когда дверь распахнулась, нас без всяких церемоний втолкнули внутрь помещения.
Бледный луч луны скользнул сквозь узкую решетку на окнах, но прошло некоторое время, прежде чем мне удалось хоть что-нибудь различить.
Когда мои глаза немного привыкли к темноте, я увидел, что меня со всех сторон окружают люди. Их было не менее сотни. Мужчины и женщины, большей частью в возрасте от восемнадцати до двадцати пяти лет, в невообразимой тесноте валялись на голом полу.
При нашем появлении кое-кто поднялся. Нас окружили и засыпали вопросами о том, кто мы и откуда. Казалось, эти люди готовы были радоваться всему, что нарушало однообразие их жизни в заключении. Но мы были так измучены и истощены, что нам было не до разговоров. Мы повалились на пол, и несмотря на гниль и миазмы, насыщавшие окружавшую атмосферу, не замедлили уснуть мертвым сном. Сон - лучшее утешение несчастных, и у него есть то преимущество, что он охотнее смыкает вежды угнетенных, чем угнетателей. Вряд ли кто-нибудь из совладельцев торгового дома "Братья Сэведж и К°" спал в эту ночь таким глубоким и спокойным сном, каким спала наименее умиротворенная из его новых жертв.
Настало утро, дверь тюрьмы распахнулась, и нам было разрешено бродить взад и вперед по двору, окружавшему наше новое жилище. Нам роздали скудные порции маисовых лепешек - это был завтрак, которым считали возможным накормить нас хозяева, столь же жадные, сколь и богатые.
Закусив, я уселся на землю, внимательно приглядываясь к окружающему. Заключенные собирались небольшими группами - по двое или по трое, иногда и больше. Мужчин было больше, чем женщин, хотя после нашего прибытия эта часть печального сборища значительно увеличилась. Вновь прибывшие явно пользовались успехом, и на них со всех сторон сыпались предложения вступить во временную связь, которая продлится столько времени, сколько суждено пробыть вместе в этой тюрьме. Большинство женщин, которых мы здесь застали, уже успело заключить такого рода брачные союзы.
Все эти легкие увлечения и ухаживания были в полном разгаре, когда вдруг один из присутствующих, молодой долговязый парень с очень забавной физиономией, притащил откуда-то скрипку и после краткого вступления заиграл что-то веселое. Его мгновенно окружила плотная толпа заключенных, которые тут же, разбившись на пары, пустились плясать. Музыкант, все больше увлекаясь, с каждой минутой ускорял темп, а танцоры с хохотом и криком, словно охваченные самым бурным весельем, напрягали все усилия, чтобы следовать его бешеному темпу.
Так и всегда люди, у которых иссякает естественный источник радости, стараются обмануть самих себя, прибегая к искусственному возбуждению. В громадном большинстве случаев - увы! - мы поем и пляшем не потому, что нам так уж весело, а потому, что пытаемся вызвать в себе веселость. Такая внешняя веселость редко является проявлением настоящей радости. Гораздо чаще она служит лишь прикрытием, за которым таятся усталость и боль, мучительный трепет истерзанного сердца.
Не все присутствующие, однако, присоединились к танцующим. День был воскресный, а часть рабов считала грехом плясать не только в воскресенье, но даже и в будни. Более серьезные люди столпились в противоположном углу двора. Все внимание здесь сосредоточилось на молодом негре со спокойным и благообразным лицом. Взобравшись на опрокинутую вверх дном кадку, он вытащил из кармана книжечку псалмов и запел. Голос у него был мягкий, и пение звучало довольно приятно. Кое-кто из собравшихся стал подтягивать, и исполняемый хором псалом почти заглушил пиликанье скрипки, хохот и взвизгиванье танцующих. Я заметил, что некоторые из танцующих бросают задумчивые взгляды в сторону поющих. Пение еще не замолкло, а уже большинство женщин, выйдя из круга танцующих, примкнуло к толпе, окружавшей проповедника.
Допев псалом, молодой негр принялся громко молиться. Он складывал руки и воздымал их к небу. Слова молитвы он произносил с таким жаром и проникновенностью, что ему мор бы позавидовать настоящий священник, обращающийся к своим прихожанам с обитой бархатом церковной кафедры. Слезы текли по щекам многих из слушателей. Вздохи и стенания минутами заглушали голос проповедника. Возможно, что все эти проявления чувств были не вполне искренни. Немало подобных сцен приходится наблюдать в англиканской церкви, и все же здесь эти вздохи и стоны казались проявлением более искреннего чувства - невольной данью красноречию и пылу оратора.
За молитвами последовала проповедь. Она была построена на тексте, взятом из притчи об Иове. Все сводилось к давно известному всем нам призыву - к терпению. Однако, как и все невежественные и неграмотные ораторы, проповедник вскоре потерял нить и стал перескакивать с предмета на предмет, не умея связать их друг с другом. Время от времени все же проскальзывала разумная мысль, но она тут же тонула в целом море нелепостей. Это была какая-то пестрая мешанина из библейских текстов и самых неожиданных собственных умозаключений, но все это произносилось с таким пафосом и жаром, что должно было произвести сильное впечатление на слушателей. В самый короткий срок он довел их до состояния такого возбуждения, которое далеко превосходило возбуждение группы танцующих на противоположной стороне двора. Число последних таяло с каждой минутой, пока, в конце концов, даже и сам музыкант, отложив в сторону скрипку, вместе с последними своими сторонниками не примкнул к рядам поклонников артиста, который так далеко превзошел его в искусстве покорять аудиторию.
Проповедник продолжал говорить, и слова его все чаще прерывались возгласами: "Господи помилуй!" и "Аминь!", становившимися все более пронзительными и громкими. Многие из присутствующих в страшном возбуждении - настоящем или, в большой мере, наигранном - бросались плашмя на землю, испуская дикие крики и вой, словно в них вселился дьявол. Так заразительно было это массовое безумие, этот дикий бред, что даже и я, простой зритель, с трудом удержался, чтобы не поддаться ему и не начать вопить, как остальные.
Общее возбуждение дошло до высшей точки, и оратор уже почти обессилел от горячечной жестикуляции, когда вдруг, с неимоверной силой топнув ногой, он провалился в бочку, дно которой пробил этим ударом. Пытаясь выбраться, он налег на край и, опрокинув бочку, во весь рост растянулся на земле в самой гуще своих слушателей.
Это печальное происшествие вызвало внезапный поворот в настроении собравшихся. Крики и стоны сменились раскатами неудержимого хохота, и вместо благоговейного ужаса верную паству охватило неудержимое веселье.
Выбравшись из толпы, скрипач схватил свой инструмент и заиграл что-то очень веселое. Я не припомню сейчас в точности названия этой песенки, но помню, что в музыке звучала явная насмешка над судьбой злополучного конкурента. Все с новым пылом закружились в танце, в то время как проповедник, сопровождаемый немногими оставшимися ему верными сынами церкви, постарался возможно скорее исчезнуть. Пляшущие шумели все громче, и музыкант не выпускал скрипки из рук до тех пор, пока танцующие окончательно не обессилели и уже не были в состоянии шевельнуться.
Люди, родившиеся и выросшие в рабстве, больше походят на детей, чем на взрослых. Их развитию ставятся искусственные препятствия. В интересах хозяина держать их в состоянии отупения. Тирания враждебна всякому умственному и духовному росту: ведь темнота и невежество порабощенных - лучший оплот власти угнетателей.
Я познакомился со многими из заключенных. Мы рассказывали друг другу о пережитых невзгодах. Кое-кто находился здесь уже в течение двух недель, некоторые - еще больший срок. Я заметил, что большинству из них это заключение представлялось подобием праздника. Им нечего было делать, и эта временная праздность казалась им верхом человеческого благополучия. Тот факт, что они находились в заключении, не смущал их: ведь они имели право прогуливаться по двору и черпали в этом утешение. Да и в самом деле, разве много тяжелее быть запертым среди четырех каменных стен, чем, находясь на плантации, быть лишенным права сделать хоть один шаг за пределы ее. Над ними не было надсмотрщика, ежеминутно угрожавшего наказанием. Они могли вволю спать и плясать. Нехватало только возможности время от времени хлебнуть виски, да и то они его изредка раздобывали. Заключенные старались заглушить в себе всякие воспоминания о прошлом, всякие опасения за будущее и, откинув все заботы, всласть наслаждаться настоящим.
Бледный луч луны скользнул сквозь узкую решетку на окнах, но прошло некоторое время, прежде чем мне удалось хоть что-нибудь различить.
Когда мои глаза немного привыкли к темноте, я увидел, что меня со всех сторон окружают люди. Их было не менее сотни. Мужчины и женщины, большей частью в возрасте от восемнадцати до двадцати пяти лет, в невообразимой тесноте валялись на голом полу.
При нашем появлении кое-кто поднялся. Нас окружили и засыпали вопросами о том, кто мы и откуда. Казалось, эти люди готовы были радоваться всему, что нарушало однообразие их жизни в заключении. Но мы были так измучены и истощены, что нам было не до разговоров. Мы повалились на пол, и несмотря на гниль и миазмы, насыщавшие окружавшую атмосферу, не замедлили уснуть мертвым сном. Сон - лучшее утешение несчастных, и у него есть то преимущество, что он охотнее смыкает вежды угнетенных, чем угнетателей. Вряд ли кто-нибудь из совладельцев торгового дома "Братья Сэведж и К°" спал в эту ночь таким глубоким и спокойным сном, каким спала наименее умиротворенная из его новых жертв.
Настало утро, дверь тюрьмы распахнулась, и нам было разрешено бродить взад и вперед по двору, окружавшему наше новое жилище. Нам роздали скудные порции маисовых лепешек - это был завтрак, которым считали возможным накормить нас хозяева, столь же жадные, сколь и богатые.
Закусив, я уселся на землю, внимательно приглядываясь к окружающему. Заключенные собирались небольшими группами - по двое или по трое, иногда и больше. Мужчин было больше, чем женщин, хотя после нашего прибытия эта часть печального сборища значительно увеличилась. Вновь прибывшие явно пользовались успехом, и на них со всех сторон сыпались предложения вступить во временную связь, которая продлится столько времени, сколько суждено пробыть вместе в этой тюрьме. Большинство женщин, которых мы здесь застали, уже успело заключить такого рода брачные союзы.
Все эти легкие увлечения и ухаживания были в полном разгаре, когда вдруг один из присутствующих, молодой долговязый парень с очень забавной физиономией, притащил откуда-то скрипку и после краткого вступления заиграл что-то веселое. Его мгновенно окружила плотная толпа заключенных, которые тут же, разбившись на пары, пустились плясать. Музыкант, все больше увлекаясь, с каждой минутой ускорял темп, а танцоры с хохотом и криком, словно охваченные самым бурным весельем, напрягали все усилия, чтобы следовать его бешеному темпу.
Так и всегда люди, у которых иссякает естественный источник радости, стараются обмануть самих себя, прибегая к искусственному возбуждению. В громадном большинстве случаев - увы! - мы поем и пляшем не потому, что нам так уж весело, а потому, что пытаемся вызвать в себе веселость. Такая внешняя веселость редко является проявлением настоящей радости. Гораздо чаще она служит лишь прикрытием, за которым таятся усталость и боль, мучительный трепет истерзанного сердца.
Не все присутствующие, однако, присоединились к танцующим. День был воскресный, а часть рабов считала грехом плясать не только в воскресенье, но даже и в будни. Более серьезные люди столпились в противоположном углу двора. Все внимание здесь сосредоточилось на молодом негре со спокойным и благообразным лицом. Взобравшись на опрокинутую вверх дном кадку, он вытащил из кармана книжечку псалмов и запел. Голос у него был мягкий, и пение звучало довольно приятно. Кое-кто из собравшихся стал подтягивать, и исполняемый хором псалом почти заглушил пиликанье скрипки, хохот и взвизгиванье танцующих. Я заметил, что некоторые из танцующих бросают задумчивые взгляды в сторону поющих. Пение еще не замолкло, а уже большинство женщин, выйдя из круга танцующих, примкнуло к толпе, окружавшей проповедника.
Допев псалом, молодой негр принялся громко молиться. Он складывал руки и воздымал их к небу. Слова молитвы он произносил с таким жаром и проникновенностью, что ему мор бы позавидовать настоящий священник, обращающийся к своим прихожанам с обитой бархатом церковной кафедры. Слезы текли по щекам многих из слушателей. Вздохи и стенания минутами заглушали голос проповедника. Возможно, что все эти проявления чувств были не вполне искренни. Немало подобных сцен приходится наблюдать в англиканской церкви, и все же здесь эти вздохи и стоны казались проявлением более искреннего чувства - невольной данью красноречию и пылу оратора.
За молитвами последовала проповедь. Она была построена на тексте, взятом из притчи об Иове. Все сводилось к давно известному всем нам призыву - к терпению. Однако, как и все невежественные и неграмотные ораторы, проповедник вскоре потерял нить и стал перескакивать с предмета на предмет, не умея связать их друг с другом. Время от времени все же проскальзывала разумная мысль, но она тут же тонула в целом море нелепостей. Это была какая-то пестрая мешанина из библейских текстов и самых неожиданных собственных умозаключений, но все это произносилось с таким пафосом и жаром, что должно было произвести сильное впечатление на слушателей. В самый короткий срок он довел их до состояния такого возбуждения, которое далеко превосходило возбуждение группы танцующих на противоположной стороне двора. Число последних таяло с каждой минутой, пока, в конце концов, даже и сам музыкант, отложив в сторону скрипку, вместе с последними своими сторонниками не примкнул к рядам поклонников артиста, который так далеко превзошел его в искусстве покорять аудиторию.
Проповедник продолжал говорить, и слова его все чаще прерывались возгласами: "Господи помилуй!" и "Аминь!", становившимися все более пронзительными и громкими. Многие из присутствующих в страшном возбуждении - настоящем или, в большой мере, наигранном - бросались плашмя на землю, испуская дикие крики и вой, словно в них вселился дьявол. Так заразительно было это массовое безумие, этот дикий бред, что даже и я, простой зритель, с трудом удержался, чтобы не поддаться ему и не начать вопить, как остальные.
Общее возбуждение дошло до высшей точки, и оратор уже почти обессилел от горячечной жестикуляции, когда вдруг, с неимоверной силой топнув ногой, он провалился в бочку, дно которой пробил этим ударом. Пытаясь выбраться, он налег на край и, опрокинув бочку, во весь рост растянулся на земле в самой гуще своих слушателей.
Это печальное происшествие вызвало внезапный поворот в настроении собравшихся. Крики и стоны сменились раскатами неудержимого хохота, и вместо благоговейного ужаса верную паству охватило неудержимое веселье.
Выбравшись из толпы, скрипач схватил свой инструмент и заиграл что-то очень веселое. Я не припомню сейчас в точности названия этой песенки, но помню, что в музыке звучала явная насмешка над судьбой злополучного конкурента. Все с новым пылом закружились в танце, в то время как проповедник, сопровождаемый немногими оставшимися ему верными сынами церкви, постарался возможно скорее исчезнуть. Пляшущие шумели все громче, и музыкант не выпускал скрипки из рук до тех пор, пока танцующие окончательно не обессилели и уже не были в состоянии шевельнуться.
Люди, родившиеся и выросшие в рабстве, больше походят на детей, чем на взрослых. Их развитию ставятся искусственные препятствия. В интересах хозяина держать их в состоянии отупения. Тирания враждебна всякому умственному и духовному росту: ведь темнота и невежество порабощенных - лучший оплот власти угнетателей.
Я познакомился со многими из заключенных. Мы рассказывали друг другу о пережитых невзгодах. Кое-кто находился здесь уже в течение двух недель, некоторые - еще больший срок. Я заметил, что большинству из них это заключение представлялось подобием праздника. Им нечего было делать, и эта временная праздность казалась им верхом человеческого благополучия. Тот факт, что они находились в заключении, не смущал их: ведь они имели право прогуливаться по двору и черпали в этом утешение. Да и в самом деле, разве много тяжелее быть запертым среди четырех каменных стен, чем, находясь на плантации, быть лишенным права сделать хоть один шаг за пределы ее. Над ними не было надсмотрщика, ежеминутно угрожавшего наказанием. Они могли вволю спать и плясать. Нехватало только возможности время от времени хлебнуть виски, да и то они его изредка раздобывали. Заключенные старались заглушить в себе всякие воспоминания о прошлом, всякие опасения за будущее и, откинув все заботы, всласть наслаждаться настоящим.