Страница:
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
По прошествии десяти или двенадцати дней со времени моего прибытия на вашингтонский склад "Братья Сэведж и К°" отобрали из находившегося в их распоряжении живого товара подходящую партию для отправки на невольничий рынок в Чарльстон. В числе отобранных пятидесяти человек оказался и я. Нас погрузили на корабль, направлявшийся в этот порт.
Капитана звали Джонатан Осборн; он был бостонским гражданином, и корабль его "Две Сэлли" принадлежал уважаемому и богатому коммерсанту, также гражданину Бостона.
Граждане северных штатов Америки произносят очень красивые речи по поводу рабства и горячо осуждают жестокости, творимые рабовладельцами. Тем не менее, пока существовала дозволенная торговля невольниками, которых вывозили из Африки, северные негоцианты охотно занимались ею; и эти же самые негоцианты, нисколько не колеблясь, предоставляют свои суда для внутриамериканской торговли живым товаром. А ведь эта торговля ничуть не менее возмутительная и подлая, чем вывоз и продажа африканских рабов…
Государственные мужи в северных штатах допускают существование рабства даже и там, где никакие статьи конституции не препятствуют его отмене. Юристы и суды северных штатов в точности и со всей строгостью выполняют "конституционное" обязательство возвращать южным хозяевам несчастных, которые, спасаясь от их жестокости, устремляются в "свободные штаты" в тщетной надежде найти здесь защиту и помощь.
Граждане северных штатов спокойно взирают на то, что южные рабовладельцы грубо попирают все конституционные законы и предписания, держат в заключении, подвергают пыткам и казнят без суда и следствия даже и самих попавших к ним в руки граждан северных штатов, если им кажется, что эти меры в какой-либо степени могут способствовать поддержанию их права на угнетение и безудержную эксплоатацию себе подобных. Смею ли я сказать?… Но ведь трудно оспаривать, что немало северных аристократов в своей беспредельной ненависти к демократии, делая вид, что возмущаются происходящим на Юге, на самом деле завидуют положению своих южных собратьев.
А между тем северные штаты Америки имеют дерзость громко утверждать, что на них не лежит позорного пятна рабства. Это лживое утверждение: кровь рабов обагряет их руки и капает с их одежды!
Нас вывели из тюрьмы и прежде всего надели нам наручники - это неотъемлемая эмблема рабства. Затем нас отвели на набережную и погрузили в трюм корабля. Теснота была такая, что мы с трудом могли шевельнуться или хотя бы присесть. Не успели мы разместиться, как корабль снялся с якоря и поплыл вниз по течению.
Раза два в день нам разрешали подняться на палубу и минуту или две подышать свежим воздухом. Сразу же затем нас снова сгоняли вниз, в трюм.
Помощник капитана был славный молодой человек, стремившийся, казалось, облегчить наши страдания, поскольку это зависело от него. Но капитан был подлый деспот, как бы созданный для того дела, которым он занимался.
Мы находились в пути уже дня два и приближались к бухте, когда я заболел - у меня началась лихорадка. Солнце закатилось, люки были закрыты, и в тесном трюме, полузаваленном ящиками и бочками, было нестерпимо душно и жарко. Я принялся стучать в потолок, умоляя дать хоть глоток воды и возможность дохнуть воздухом.
На палубе в это время нес дежурство помощник капитана. Он спустился узнать, что случилось, и приказал открыть люки и вынести меня на палубу.
Я с жадностью накинулся на поданную мне воду. Вода была теплая и солоноватая, но мне она показалась чудеснейшим напитком. Я выпил все до последней капли и стал просить дать еще воды. Но помощник капитана, опасаясь, очевидно, что это может мне повредить, отказал в моей просьбе.
Я нуждался в свежем воздухе не менее, чем в питье. Помощник капитана дал мне надышаться вволю. Всеми порами я впитывал вечернюю прохладу. Внезапно на палубе появился капитан.
Увидев, что люки раскрыты, а я лежу на палубе, он, сжав кулаки, с лицом, искаженным яростью, бросился к своему помощнику.
- Как вы осмелились, сэр, - заорал он, - вопреки моему приказу, оставить люки открытыми?
Помощник пытался оправдаться, ссылаясь на то, что я внезапно заболел и просил о помощи.
Не слушая его, капитан ринулся ко мне и одним ударом ноги швырнул меня головой вниз в отверстие трюма, куда я свалился прямо на головы лежавших там моих товарищей по несчастью. Не поинтересовавшись даже узнать, не сломал ли я себе шею, он приказал закрыть люки. По счастию, я не очень разбился, хотя чуть было не раскроил себе череп о балку, поддерживавшую палубу.
Все же выпитая вода и свежий воздух, которым я успел подышать, успокоили жар, и мне стало немного легче.
На следующий день, миновав Чизапикский залив, мы вышли в Атлантический океан. Корабль взял курс на юго-восток и ускорил ход. Внезапно налетел шквал. Разыгрался шторм. Корабль бросало из стороны в сторону. Страшные толчки особенно тяжело отзывались на несчастных пленниках, запертых в темном трюме. При каждом раскате грома нам казалось, что судно вот-вот развалится на части.
Шторм усиливался. Шум и суматоха, царившие на палубе, стон снастей, крики матросов, скрип рангоута и треск разрывающихся парусов - все это еще усиливало охвативший нас ужас.
Вскоре мы заметили, что трюм заливает водой. Сигнал тревоги возвестил, что корабль получил пробоину. Наконец раскрыли люки и нас вызвали на палубу. С нас сняли наручники и заставили выкачивать воду.
Я не мог понять, был ли то вечер или утро… Шторм свирепствовал уже давно, а с тех пор как поднялась буря, нас не выпускали на палубу. Знаю только, что было не совсем темно. Над океаном разливался какой-то странный и пугающий свет, достаточный для того, чтобы мы могли отдать себе ясное представление о грозившей нам опасности. Этот свет был страшнее мрака. Где-то в отдалении вздымались огромные черные волны с голубоватыми пенистыми гребнями. Словно поднявшиеся из бездны чудовища, они готовы были обрушиться на корабль. Мы видели их теперь воочию, но это было не менее страшно. Мы то погружались в бездонные пропасти между целыми горами воды, готовой захлеснуть нас, то взлетали на гребень волны, откуда открывался вид на окружавшую нас со всех сторон ревущую и бушующую водную стихию. Для тех, кто до этого дня не видел моря, это было страшное зрелище. С ужасом вглядываясь тогда в беспредельное водное пространство, я и не подозревал, что впоследствии эта водная стихия станет моим самым верным и надежным другом.
Нам грозила неминуемая гибель. Фок-мачта, сломанная, валялась на палубе. Корабль накренился вправо, несмотря на то, что взяты были все рифы.
Мне в те дни не были еще знакомы морские термины. Лишь впоследствии я освоился с ними, и они стали мне родными. Но вся эта сцена так ярко запечатлелась в моей памяти, что и сейчас еще стоит перед моими глазами.
Несмотря на все наши старания, трюм продолжал наполняться водой. Капитан понял, что избежать гибели не удастся. Решив, что необходимо покинуть корабль, он приступил к приготовлениям. Он и его помощники вооружились саблями и пистолетами. Кое-кому из матросов сунули в руки кортики.
Волной сорвало и снесло за борт баркас, но матросам удалось захватить шлюпку и спустить ее на воду с подветренной стороны.
Почти весь экипаж уже успел спуститься в шлюпку, а мы еще стояли растерянные, не отдавая себе ясного отчета в происходящем. Вдруг мы поняли, что нас собираются покинуть. Словно обезумев, бросились мы к шлюпке, требуя, чтобы нас взяли на борт. Но там предвидели, что мы сделаем такую попытку, и заранее подготовились к отпору. Нас встретили выстрелами из пистолетов, и многие были тяжело ранены: одни - пулями, другие - ударами ножей, которыми отбивались матросы. В то же время они кричали нам, чтобы мы немного подождали, - нас возьмут в шлюпку, как только все будет приведено в порядок.
На мгновение мы замерли, не зная, как поступить. Матросы воспользовались этой минутой и успели спуститься в шлюпку.
- Отваливай! - крикнул капитан.
Матросы налегли на весла, и шлюпка отошла, раньше чем мы успели прийти в себя.
Вопль отчаяния вырвался из наших грудей, мы поняли, что нас покинули. Трое или четверо несчастных бросились в воду, надеясь догнать шлюпку. Всех почти тут же захлеснули волны, и они скрылись в пучине. Один только, человек гигантского сложения, с энергией отчаяния борясь с неминуемой смертью, поднимался над волнами, уносившими его вдаль. На мгновение он поровнялся с кормой шлюпки и, протянув руку, ухватился за руль. Капитан, стоявший у руля, выхватил пистолет и выстрелил ему в голову. Страшный крик на минуту заглушил голос бури. Все это длилось лишь короткое мгновение - смельчак погрузился в воду и больше не появлялся.
Трудно даже представить себе, какой ужас и какая растерянность царили на покинутом корабле. Женщины то дико кричали, то шептали слова молитвы. Они совершенно обезумели от отчаяния. Несколько человек, смертельно раненных, истекая кровью, остались лежать на палубе. Казалось, смерть, мчавшаяся на крыльях бури, требовала жертв.
Корабль продолжал двигаться по воле ветра, его то и дело обдавало тучей пены и брызг, а время от времени захлестывала волна, заливавшая палубу и нас всех соленой водой.
Мне стало ясно: если мы не возьмемся за насосы, бриг вместе со всеми нами неизбежно пойдет ко дну. Собрав вокруг себя тех из моих товарищей по несчастью, которые, казалось, сохранили хоть какой-то остаток самообладания, я постарался разъяснить им положение. Но все так обезумели от страха, что не могли или не желали ничего понимать.
Наконец я прибегнул к последнему средству - кинувшись к насосам, я громко закричал:
- К насосам, друзья! К насосам! Иначе мы погибли!
Это были слова, которыми капитан и его помощники до своего бегства все время подбадривали и подгоняли нас.
Несчастные, приученные к повиновению, невольно подчинились этой команде. Присоединившись ко мне, они схватились за насосы и принялись откачивать воду.
Я не был уверен, что это спасет нас, но мне, казалось, что даже и попытка что-то сделать заставит несчастных хоть на время забыть о грозившей им смерти.
Мы продолжали выкачивать воду, пока насосы не вышли из строя. Но шторм за это время успел стихнуть, и судно, вопреки всем опасениям, продолжало держаться на поверхности.
Постепенно становилось светлее. Покрывавший небо густой темный покров туч медленно поплыл по небу, разрываясь и оставляя светлые промежутки. Минутами сквозь тучи поблескивало солнце. Мы долго спорили, стараясь понять, восходит ли оно или заходит, и наконец пришли к заключению, что сейчас утро и с восхода солнца прошло часа четыре или пять.
Женщины, еле придя в себя от пережитого страха, бросились к раненым: им перевязали раны и перенесли на шканцы. Один несчастный был ранен тяжелее других. Пуля пробила ему грудь. Жена подхватила его, когда он был ранен, вынесла из свалки, и с этой минуты, словно совершенно забыв об ужасах нашего положения, все силы и внимание сосредоточила только на том, чтобы облегчить его мучения. Уложив его голову к себе на колени, она поддерживала мужа, стараясь уменьшить страдания, которые причиняла ему все еще сильная качка. Но все старания и любовь бедной женщины не могли уже помочь несчастному, и он умер у нее на руках. Когда она поняла, что муж мертв, долго сдерживаемое горе прорвалось со всей своей необузданной силой. Другие женщины окружили ее, стараясь хоть как-нибудь утешить. Но ничто не могло ее успокоить…
Кое-кто рискнул спуститься вниз и проверить, что сталось с припасами, хранившимися в кладовой. Все оказалось более или менее попорченным морской водой. Однако удалось извлечь несколько ящиков с сухарями, которые не очень пострадали. Мы наелись ими досыта.
Только что мы успели покончить с едой, как вдали показался какой-то корабль. Когда он несколько приблизился, мы стали махать обрывками паруса и громко кричать, взывая о помощи.
Подойдя к нам ближе, корабль приостановился и спустил шлюпку. Когда экипаж ее поднялся к нам на борт, он был поражен картиной разрушения, представившейся его глазам.
Выступив вперед, я объяснил офицеру положение: я сообщил, что мы - рабы, которых везли из Вашингтона на продажу в Чарльстон, что шхуна и груз были покинуты экипажем. Я рассказал также, что нам, вопреки ожиданиям, удалось удержать корабль на поверхности, но что насосы вышли из строя и трюм снова начал заполняться водой.
Офицер с неизвестного судна отправился к себе на корабль и вскоре вернулся. Вместе с ним прибыли капитан и корабельный плотник. Посоветовавшись, они решили разместить на нашей шхуне часть своего экипажа и плыть по направлению к Норфольку - ближайшему порту, куда они держали путь. Плотник взялся заделать пробоины и починить насосы. Из находившегося на нашем судне дерева матросы кое-как вырубили временную мачту, отдали рифы на гротмарсе, и наш бриг медленно двинулся вперед, подгоняемый попутным ветром. Корабль, подавший нам помощь, носил название "Аретуза" и причислен был к порту Нью-Йорк. Управлял им капитан Джон Паркер. Чтобы иметь возможность в случае необходимости оказать нам помощь, он убавил паруса и замедлил ход. Еще до наступления темноты вдали показалась земля, и мы приняли на борт лоцмана.
Утром мы вошли в гавань Норфольк. Не успел корабль пристать к берегу, как нас поспешно выгрузили и заключили в городскую тюрьму.
Капитана звали Джонатан Осборн; он был бостонским гражданином, и корабль его "Две Сэлли" принадлежал уважаемому и богатому коммерсанту, также гражданину Бостона.
Граждане северных штатов Америки произносят очень красивые речи по поводу рабства и горячо осуждают жестокости, творимые рабовладельцами. Тем не менее, пока существовала дозволенная торговля невольниками, которых вывозили из Африки, северные негоцианты охотно занимались ею; и эти же самые негоцианты, нисколько не колеблясь, предоставляют свои суда для внутриамериканской торговли живым товаром. А ведь эта торговля ничуть не менее возмутительная и подлая, чем вывоз и продажа африканских рабов…
Государственные мужи в северных штатах допускают существование рабства даже и там, где никакие статьи конституции не препятствуют его отмене. Юристы и суды северных штатов в точности и со всей строгостью выполняют "конституционное" обязательство возвращать южным хозяевам несчастных, которые, спасаясь от их жестокости, устремляются в "свободные штаты" в тщетной надежде найти здесь защиту и помощь.
Граждане северных штатов спокойно взирают на то, что южные рабовладельцы грубо попирают все конституционные законы и предписания, держат в заключении, подвергают пыткам и казнят без суда и следствия даже и самих попавших к ним в руки граждан северных штатов, если им кажется, что эти меры в какой-либо степени могут способствовать поддержанию их права на угнетение и безудержную эксплоатацию себе подобных. Смею ли я сказать?… Но ведь трудно оспаривать, что немало северных аристократов в своей беспредельной ненависти к демократии, делая вид, что возмущаются происходящим на Юге, на самом деле завидуют положению своих южных собратьев.
А между тем северные штаты Америки имеют дерзость громко утверждать, что на них не лежит позорного пятна рабства. Это лживое утверждение: кровь рабов обагряет их руки и капает с их одежды!
Нас вывели из тюрьмы и прежде всего надели нам наручники - это неотъемлемая эмблема рабства. Затем нас отвели на набережную и погрузили в трюм корабля. Теснота была такая, что мы с трудом могли шевельнуться или хотя бы присесть. Не успели мы разместиться, как корабль снялся с якоря и поплыл вниз по течению.
Раза два в день нам разрешали подняться на палубу и минуту или две подышать свежим воздухом. Сразу же затем нас снова сгоняли вниз, в трюм.
Помощник капитана был славный молодой человек, стремившийся, казалось, облегчить наши страдания, поскольку это зависело от него. Но капитан был подлый деспот, как бы созданный для того дела, которым он занимался.
Мы находились в пути уже дня два и приближались к бухте, когда я заболел - у меня началась лихорадка. Солнце закатилось, люки были закрыты, и в тесном трюме, полузаваленном ящиками и бочками, было нестерпимо душно и жарко. Я принялся стучать в потолок, умоляя дать хоть глоток воды и возможность дохнуть воздухом.
На палубе в это время нес дежурство помощник капитана. Он спустился узнать, что случилось, и приказал открыть люки и вынести меня на палубу.
Я с жадностью накинулся на поданную мне воду. Вода была теплая и солоноватая, но мне она показалась чудеснейшим напитком. Я выпил все до последней капли и стал просить дать еще воды. Но помощник капитана, опасаясь, очевидно, что это может мне повредить, отказал в моей просьбе.
Я нуждался в свежем воздухе не менее, чем в питье. Помощник капитана дал мне надышаться вволю. Всеми порами я впитывал вечернюю прохладу. Внезапно на палубе появился капитан.
Увидев, что люки раскрыты, а я лежу на палубе, он, сжав кулаки, с лицом, искаженным яростью, бросился к своему помощнику.
- Как вы осмелились, сэр, - заорал он, - вопреки моему приказу, оставить люки открытыми?
Помощник пытался оправдаться, ссылаясь на то, что я внезапно заболел и просил о помощи.
Не слушая его, капитан ринулся ко мне и одним ударом ноги швырнул меня головой вниз в отверстие трюма, куда я свалился прямо на головы лежавших там моих товарищей по несчастью. Не поинтересовавшись даже узнать, не сломал ли я себе шею, он приказал закрыть люки. По счастию, я не очень разбился, хотя чуть было не раскроил себе череп о балку, поддерживавшую палубу.
Все же выпитая вода и свежий воздух, которым я успел подышать, успокоили жар, и мне стало немного легче.
На следующий день, миновав Чизапикский залив, мы вышли в Атлантический океан. Корабль взял курс на юго-восток и ускорил ход. Внезапно налетел шквал. Разыгрался шторм. Корабль бросало из стороны в сторону. Страшные толчки особенно тяжело отзывались на несчастных пленниках, запертых в темном трюме. При каждом раскате грома нам казалось, что судно вот-вот развалится на части.
Шторм усиливался. Шум и суматоха, царившие на палубе, стон снастей, крики матросов, скрип рангоута и треск разрывающихся парусов - все это еще усиливало охвативший нас ужас.
Вскоре мы заметили, что трюм заливает водой. Сигнал тревоги возвестил, что корабль получил пробоину. Наконец раскрыли люки и нас вызвали на палубу. С нас сняли наручники и заставили выкачивать воду.
Я не мог понять, был ли то вечер или утро… Шторм свирепствовал уже давно, а с тех пор как поднялась буря, нас не выпускали на палубу. Знаю только, что было не совсем темно. Над океаном разливался какой-то странный и пугающий свет, достаточный для того, чтобы мы могли отдать себе ясное представление о грозившей нам опасности. Этот свет был страшнее мрака. Где-то в отдалении вздымались огромные черные волны с голубоватыми пенистыми гребнями. Словно поднявшиеся из бездны чудовища, они готовы были обрушиться на корабль. Мы видели их теперь воочию, но это было не менее страшно. Мы то погружались в бездонные пропасти между целыми горами воды, готовой захлеснуть нас, то взлетали на гребень волны, откуда открывался вид на окружавшую нас со всех сторон ревущую и бушующую водную стихию. Для тех, кто до этого дня не видел моря, это было страшное зрелище. С ужасом вглядываясь тогда в беспредельное водное пространство, я и не подозревал, что впоследствии эта водная стихия станет моим самым верным и надежным другом.
Нам грозила неминуемая гибель. Фок-мачта, сломанная, валялась на палубе. Корабль накренился вправо, несмотря на то, что взяты были все рифы.
Мне в те дни не были еще знакомы морские термины. Лишь впоследствии я освоился с ними, и они стали мне родными. Но вся эта сцена так ярко запечатлелась в моей памяти, что и сейчас еще стоит перед моими глазами.
Несмотря на все наши старания, трюм продолжал наполняться водой. Капитан понял, что избежать гибели не удастся. Решив, что необходимо покинуть корабль, он приступил к приготовлениям. Он и его помощники вооружились саблями и пистолетами. Кое-кому из матросов сунули в руки кортики.
Волной сорвало и снесло за борт баркас, но матросам удалось захватить шлюпку и спустить ее на воду с подветренной стороны.
Почти весь экипаж уже успел спуститься в шлюпку, а мы еще стояли растерянные, не отдавая себе ясного отчета в происходящем. Вдруг мы поняли, что нас собираются покинуть. Словно обезумев, бросились мы к шлюпке, требуя, чтобы нас взяли на борт. Но там предвидели, что мы сделаем такую попытку, и заранее подготовились к отпору. Нас встретили выстрелами из пистолетов, и многие были тяжело ранены: одни - пулями, другие - ударами ножей, которыми отбивались матросы. В то же время они кричали нам, чтобы мы немного подождали, - нас возьмут в шлюпку, как только все будет приведено в порядок.
На мгновение мы замерли, не зная, как поступить. Матросы воспользовались этой минутой и успели спуститься в шлюпку.
- Отваливай! - крикнул капитан.
Матросы налегли на весла, и шлюпка отошла, раньше чем мы успели прийти в себя.
Вопль отчаяния вырвался из наших грудей, мы поняли, что нас покинули. Трое или четверо несчастных бросились в воду, надеясь догнать шлюпку. Всех почти тут же захлеснули волны, и они скрылись в пучине. Один только, человек гигантского сложения, с энергией отчаяния борясь с неминуемой смертью, поднимался над волнами, уносившими его вдаль. На мгновение он поровнялся с кормой шлюпки и, протянув руку, ухватился за руль. Капитан, стоявший у руля, выхватил пистолет и выстрелил ему в голову. Страшный крик на минуту заглушил голос бури. Все это длилось лишь короткое мгновение - смельчак погрузился в воду и больше не появлялся.
Трудно даже представить себе, какой ужас и какая растерянность царили на покинутом корабле. Женщины то дико кричали, то шептали слова молитвы. Они совершенно обезумели от отчаяния. Несколько человек, смертельно раненных, истекая кровью, остались лежать на палубе. Казалось, смерть, мчавшаяся на крыльях бури, требовала жертв.
Корабль продолжал двигаться по воле ветра, его то и дело обдавало тучей пены и брызг, а время от времени захлестывала волна, заливавшая палубу и нас всех соленой водой.
Мне стало ясно: если мы не возьмемся за насосы, бриг вместе со всеми нами неизбежно пойдет ко дну. Собрав вокруг себя тех из моих товарищей по несчастью, которые, казалось, сохранили хоть какой-то остаток самообладания, я постарался разъяснить им положение. Но все так обезумели от страха, что не могли или не желали ничего понимать.
Наконец я прибегнул к последнему средству - кинувшись к насосам, я громко закричал:
- К насосам, друзья! К насосам! Иначе мы погибли!
Это были слова, которыми капитан и его помощники до своего бегства все время подбадривали и подгоняли нас.
Несчастные, приученные к повиновению, невольно подчинились этой команде. Присоединившись ко мне, они схватились за насосы и принялись откачивать воду.
Я не был уверен, что это спасет нас, но мне, казалось, что даже и попытка что-то сделать заставит несчастных хоть на время забыть о грозившей им смерти.
Мы продолжали выкачивать воду, пока насосы не вышли из строя. Но шторм за это время успел стихнуть, и судно, вопреки всем опасениям, продолжало держаться на поверхности.
Постепенно становилось светлее. Покрывавший небо густой темный покров туч медленно поплыл по небу, разрываясь и оставляя светлые промежутки. Минутами сквозь тучи поблескивало солнце. Мы долго спорили, стараясь понять, восходит ли оно или заходит, и наконец пришли к заключению, что сейчас утро и с восхода солнца прошло часа четыре или пять.
Женщины, еле придя в себя от пережитого страха, бросились к раненым: им перевязали раны и перенесли на шканцы. Один несчастный был ранен тяжелее других. Пуля пробила ему грудь. Жена подхватила его, когда он был ранен, вынесла из свалки, и с этой минуты, словно совершенно забыв об ужасах нашего положения, все силы и внимание сосредоточила только на том, чтобы облегчить его мучения. Уложив его голову к себе на колени, она поддерживала мужа, стараясь уменьшить страдания, которые причиняла ему все еще сильная качка. Но все старания и любовь бедной женщины не могли уже помочь несчастному, и он умер у нее на руках. Когда она поняла, что муж мертв, долго сдерживаемое горе прорвалось со всей своей необузданной силой. Другие женщины окружили ее, стараясь хоть как-нибудь утешить. Но ничто не могло ее успокоить…
Кое-кто рискнул спуститься вниз и проверить, что сталось с припасами, хранившимися в кладовой. Все оказалось более или менее попорченным морской водой. Однако удалось извлечь несколько ящиков с сухарями, которые не очень пострадали. Мы наелись ими досыта.
Только что мы успели покончить с едой, как вдали показался какой-то корабль. Когда он несколько приблизился, мы стали махать обрывками паруса и громко кричать, взывая о помощи.
Подойдя к нам ближе, корабль приостановился и спустил шлюпку. Когда экипаж ее поднялся к нам на борт, он был поражен картиной разрушения, представившейся его глазам.
Выступив вперед, я объяснил офицеру положение: я сообщил, что мы - рабы, которых везли из Вашингтона на продажу в Чарльстон, что шхуна и груз были покинуты экипажем. Я рассказал также, что нам, вопреки ожиданиям, удалось удержать корабль на поверхности, но что насосы вышли из строя и трюм снова начал заполняться водой.
Офицер с неизвестного судна отправился к себе на корабль и вскоре вернулся. Вместе с ним прибыли капитан и корабельный плотник. Посоветовавшись, они решили разместить на нашей шхуне часть своего экипажа и плыть по направлению к Норфольку - ближайшему порту, куда они держали путь. Плотник взялся заделать пробоины и починить насосы. Из находившегося на нашем судне дерева матросы кое-как вырубили временную мачту, отдали рифы на гротмарсе, и наш бриг медленно двинулся вперед, подгоняемый попутным ветром. Корабль, подавший нам помощь, носил название "Аретуза" и причислен был к порту Нью-Йорк. Управлял им капитан Джон Паркер. Чтобы иметь возможность в случае необходимости оказать нам помощь, он убавил паруса и замедлил ход. Еще до наступления темноты вдали показалась земля, и мы приняли на борт лоцмана.
Утром мы вошли в гавань Норфольк. Не успел корабль пристать к берегу, как нас поспешно выгрузили и заключили в городскую тюрьму.
ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
Мы пробыли в тюрьме три недели. Никто за это время не счел нужным сообщить нам, почему нас здесь держат и что собираются делать с нами дальше.
Наконец мы узнали, что капитан Паркер и его экипаж требовали предоставления им права собственности на наш корабль и его груз в качестве "приза" за труды по спасению корабля. Суд постановил, чтобы "спорная собственность" была продана с аукциона, и выручка разделена между владельцами и спасителями.
Для нас все это было китайской грамотой. Я и представления не имел, что означает "приз", "возмещение" и тому подобное. Не думаю, чтобы и остальные понимали здесь больше моего. Никто, разумеется, не потрудился дать нам какие-либо объяснения. С нас достаточно было знать, что мы будем проданы. А как и кому - какое дело могло быть до этого рабам?
Так как меня уже дважды продавали с публичных торгов, это потеряло для меня всякую остроту. Мне надоело сидеть в тюрьме. Я знал, что буду продан, и раз этого нельзя избежать, то чем скорее это случится, тем лучше.
Аукцион вполне походил на все аукционы, где продаются рабы. На этот раз была лишь одна особенность, достойная быть упомянутой: еще не оправившиеся раненые (жизнь двоих из четырех находилась в опасности) были поставлены на продажу наравне с остальными.
- Товар попорченный, - заявил аукционист. - Придется спустить его по дешевке.
Всех четырех пустили в продажу одновременно, как одну "партию".
- Точь в точь, как партия поломанных сковородок! - весело заметил один из зрителей. - Но я лично не любитель торговать ломаными сковородами, ранеными невольниками и больными лошадьми.
Кто-то посоветовал случайно присутствовавшему на торгах врачу приобрести этот "поврежденный товар".
- Если они умрут, - добавил мудрый советчик, - то для других они будут непригодны, а вы и трупы сумеете использовать.
Немало других столь же тонких и блестящих острот сыпалось со всех сторон, и толпа покупателей встречала их одобрительным хохотом, не совсем, правда, гармонировавшим со стонами раненых и их искаженными от боли лицами. Раненых принесли к месту аукциона на носилках, и они являли собой довольно грустное зрелище страданий и горя.
Шумное веселье дошло уже до высших пределов, когда внезапно оно было прервано появлением высокого джентльмена, вид и манеры которого значительно отличались от вида и манер большинства присутствовавших.
Нахмурившись, он резко заметил, что, по его мнению, вовсе не смешно продавать людей, лежащих на смертном одре. Он сразу же назвал сумму, значительно превышавшую ту, которую называли до сих пор, и аукционист объявил, что "товар" остался за ним.
Я лелеял надежду, что тот же покупатель приобретет и меня. Но, отдав все нужные распоряжения относительно переноски раненых, он удалился.
Возможно, у меня и не было особых оснований сожалеть о том, что я не достался ему. Этот джентльмен, насколько и могу судить, сделал только то, что могли сделать и многие другие покупатели, поддавшись минутной вспышке гуманности. Эта вспышка была вызвана отвращением к грубому поведению присутствовавших, но вряд ли ей суждено было долго продержаться и заставить его относиться к своим рабам лучше, чем относились его соседи. Каждый человек может быть подвержен таким неожиданным вспышкам добросердечия и гуманности, но они отнюдь не способны служить гарантией против повседневного пренебрежения к чувствам и правам тех, кто лишен права сам защищаться и не находит защиты ни со стороны закона, ни со стороны общественного мнения.
Я был куплен агентом мистера Джемса Карльтона, владельца плантации Карльтон-Холл, расположенной в одном из северных графств Северной Каролины, и меня, вместе с несколькими другими вновь приобретенными рабами, отправили на плантацию нашего нового хозяина.
После пятидневного путешествия мы прибыли в Карльтон-Холл. Господский дом, как и большинство таких домов на американских плантациях, казался довольно невзрачным и не мог похвастать ни особой роскошью, ни комфортом. Недалеко от хозяйского дома помещался невольничий поселок - жалкие, полуразрушенные хижины, расположенные как попало и почти скрытые буйной порослью сорных трав.
Вскоре после нашего прибытия нас провели к хозяину, который внимательно, по одному осмотрел нас и пожелал узнать, что каждый из нас умеет делать.
Узнав, что я был приучен к работам по дому, и оставшись (как он сказал) доволен моей внешностью и манерами, он объявил, что назначает меня своим камердинером вместо прежнего своего лакея Джона. Джон, по его словам, стал таким неисправимым пьяницей, что пришлось отправить его на полевые работы.
У меня были все основания быть довольным: рабам, занятым по дому, обычно живется лучше, чем полевым рабочим, их лучше кормят и одевают. Да и работа у них менее тяжелая. Им изредка перепадают кое-какие крохи с господского стола, а так как взоры хозяина и его гостей были бы неприятно поражены видом грязных лохмотьев, то домашних слуг принято одевать прилично, с целью поддержать честь дома и не повредить доброму имени хозяина.
Тщеславие хозяев требует, чтобы дом был полон слуг. Работа поэтому не слишком обременительна - ее распределяют среди большого числа людей. Удовлетворительное питание, чистая одежда и не слишком тяжелая работа - все это вещи, которыми не приходится пренебрегать. Но не только это делает положение домашнего слуги более сносным, чем положение полевых рабочих. Люди, особенно женщины и дети, каковы бы они ни были, не могут постоянно соприкасаться с живым существом, будь то собака, кошка или даже раб, и не почувствовать к нему в конце концов какого-то подобия интереса. Случается, что таким путем слуга завоевывает некоторые симпатии, и к нему хоть в какой-то ничтожной мере начинают относиться как к члену семьи.
Такие единичные случаи и служат поводом для некоторых людей, - с твердой решимостью опирающихся на такие исключения и не менее решительно закрывающих глаза на все остальные, подчас чудовищные, подробности жизни рабов, - восхвалять рабство и разглагольствовать об его "положительных" сторонах.
И все жедаже и это положение домашнего слуги, хотя значительно более терпимое, чем положение остальных рабов, бесконечно унизительно и тяжело. Встречаются изредка так называемые "добрые" хозяева и хозяйки. Но гораздо чаще хозяин оказывается капризным тираном, а хозяйка - вечно недовольной, придирчивой и сварливой женщиной. Несчастного слугу с утра до вечера осыпают резкими замечаниями и бранью, за которыми в любую минуту может последовать наказание плетью. Да и брань эта для человека, не потерявшего еще чувства достоинства, часто переживается мучительнее, чем сопровождающие ее удары плетью.
И самое страшное - все это без малейшей надежды на улучшение…
Хозяин и хозяйка, даже и не пытаясь сдерживаться, дают себе полную волю в проявлении своих настроений. Раб принадлежит им, и они вправе обращаться с ним так, как им заблагорассудится.
Мистер Карльтон, разделяя большинство воззрений своих собратьев-плантаторов, отличался от многих из них в одном отношении: он был ревностным пресвитерианином [19]и вообще человеком религиозным. Что ответил бы он, если бы кто-нибудь решился сказать ему, что держать людей в рабстве - великий грех, оскорбляющий и религию и нравственность? Признал ли бы он истину, столь, казалось бы, неоспоримую? Боюсь, что нет. Весьма вероятно, что ответ его вполне совпал бы с тем, который могли бы дать другие плантаторы, не столь твердые в религии. В глубине души отдавая себе отчет в своей неправоте, но решив не признавать ее, он, вспылив, разразился бы горячей речью в защиту "священных прав собственности" - значительно более священных в глазах рабовладельца, чем свобода и справедливость. Он долго и возмущенно громил бы "дерзкое вмешательство в чужие дела" - предмет, будь добавлено в скобках, о котором особенно любят распространяться те, чьи "дела" не выдерживают слишком тщательной проверки.
Мистер Карльтон, как я уже говорил, исповедовал примерно такие же взгляды и убеждения, как и большинство его соседей. Его характер поэтому, так же как его поведение и даже речи, был полон самых неожиданных противоречий. Он был пуританином и одновременно бреттером, другими словами, был склонен любое недоразумение или спор разрешить с помощью пистолета, - прием довольно обычный и практикуемый весьма широко в южных штатах Америки. При всей своей набожности мистер Карльтон так часто грозился "пристрелить на месте" любого не согласного с ним, как если бы был профессиональным убийцей.
Ввиду того, что я имел честь прислуживать мистеру Карльтону за столом и счастье ежедневно выслушивать его речи, я вскоре разобрался в его характере, поскольку вообще можно было разобраться в характере, полном такого множества вопиющих противоречий.
В доме неукоснительно соблюдался обычай общей молитвы. Молились утром и вечером. Мистер Карльтон молился усердно, долго, преклонив колени. Он в проникновенных выражениях с особой страстностью молил всевышнего всюду распространить святое евангелие. Усердно просил, раз все люди - дети единого бога, сделать так, чтобы все они как можно скорее приобщились к единой вере.
При этом, однако, не только рабы, работавшие на плантации, не привлекались к участию в этой общей молитве, но даже и невольники, непосредственно обслуживавшие дом, не пользовались правом участвовать в этой молитве. Двери во время молитвы господ запирались изнутри. Простираясь ниц перед своим создателем, благочестивый мистер Карльтон ни на мгновение не забывал о неизмеримом своем превосходстве над слугами, которым не могло быть доступа в покои, где хозяин их беседовал с господом богом.
Несмотря, однако, на все это, мистер Карльтон, видимо, горячо принимал к сердцу интересы религии и, казалось, готов был пожертвовать всем состоянием своим во имя ее. В той части графства, где он проживал, было мало лиц духовного звания, и преданность вере довольно часто вынуждала мистера Карльтона восполнять своими проповедями этот недостаток. Редкое воскресенье не выезжал он читать проповеди в соседних поселках.
В районе миль в десять по радиусу от Карльтон-Холла было расположено до трех церквей. Это были жалкие, маленькие, полуразрушенные здания, скорее напоминавшие заброшенные сараи, чем храмы божий.
Мистер Карльтон все эти церкви отремонтировал в большой мере на собственные средства и время от времени выступал со своими проповедями в каждой из них. Но он вовсе не считал, что только в церкви можно выступать с благочестивыми наставлениями. Летом он нередко устраивал молитвенные собрания под сенью какой-нибудь рощи или подле прозрачного ручья, а зимой - то у себя в доме, то у кого-нибудь из соседей.
Обычно он мог быть уверенным, что слушателей соберется достаточно. Местность вокруг не была слишком густо заселена, и развлечений здесь было мало. Люди хватались за любой предлог, лишь бы собраться вместе, нисколько не беспокоясь - приглашают ли их на проповедь или на пирушку. Нельзя при этом не признать, что мистер Карльтон был недурной оратор, а страстность, которую он вкладывал в свои речи, способна была увлечь многочисленную аудиторию.
Эта аудитория в большинстве своем состояла из рабов. Не желая допускать их к участию в молитвах, возносившихся в кругу его семьи, мистер Карльтон не возражал против их присутствия на открытых выступлениях, так как своей массой они значительно увеличивали число слушателей и придавали этим религиозным собраниям известную пышность. Случалось даже, что в конце проповеди он оказывал рабам честь, обращаясь лично к ним с несколькими словами, но при этом резко сказывалась перемена его тона. Обращение "дорогие братья", так часто звучавшее в начале его проповеди, сразу отбрасывалось. В тоне проповедника звучало снисходительное пренебрежение, и он сухо и коротко уведомлял тех из своих слушателей, которых "господь создал на то, чтобы стать слугами", что вечное спасение они могут обрести, только проявляя покорность, трудолюбие и терпение. С особой строгостью он предостерегал их от лжи и посягательства на чужую собственность - "грехи, которым вы особенно подвержены". И далее он многословно распространялся на тему о безумии и греховности помыслов тех из них, кто недоволен своим положением.
Наконец мы узнали, что капитан Паркер и его экипаж требовали предоставления им права собственности на наш корабль и его груз в качестве "приза" за труды по спасению корабля. Суд постановил, чтобы "спорная собственность" была продана с аукциона, и выручка разделена между владельцами и спасителями.
Для нас все это было китайской грамотой. Я и представления не имел, что означает "приз", "возмещение" и тому подобное. Не думаю, чтобы и остальные понимали здесь больше моего. Никто, разумеется, не потрудился дать нам какие-либо объяснения. С нас достаточно было знать, что мы будем проданы. А как и кому - какое дело могло быть до этого рабам?
Так как меня уже дважды продавали с публичных торгов, это потеряло для меня всякую остроту. Мне надоело сидеть в тюрьме. Я знал, что буду продан, и раз этого нельзя избежать, то чем скорее это случится, тем лучше.
Аукцион вполне походил на все аукционы, где продаются рабы. На этот раз была лишь одна особенность, достойная быть упомянутой: еще не оправившиеся раненые (жизнь двоих из четырех находилась в опасности) были поставлены на продажу наравне с остальными.
- Товар попорченный, - заявил аукционист. - Придется спустить его по дешевке.
Всех четырех пустили в продажу одновременно, как одну "партию".
- Точь в точь, как партия поломанных сковородок! - весело заметил один из зрителей. - Но я лично не любитель торговать ломаными сковородами, ранеными невольниками и больными лошадьми.
Кто-то посоветовал случайно присутствовавшему на торгах врачу приобрести этот "поврежденный товар".
- Если они умрут, - добавил мудрый советчик, - то для других они будут непригодны, а вы и трупы сумеете использовать.
Немало других столь же тонких и блестящих острот сыпалось со всех сторон, и толпа покупателей встречала их одобрительным хохотом, не совсем, правда, гармонировавшим со стонами раненых и их искаженными от боли лицами. Раненых принесли к месту аукциона на носилках, и они являли собой довольно грустное зрелище страданий и горя.
Шумное веселье дошло уже до высших пределов, когда внезапно оно было прервано появлением высокого джентльмена, вид и манеры которого значительно отличались от вида и манер большинства присутствовавших.
Нахмурившись, он резко заметил, что, по его мнению, вовсе не смешно продавать людей, лежащих на смертном одре. Он сразу же назвал сумму, значительно превышавшую ту, которую называли до сих пор, и аукционист объявил, что "товар" остался за ним.
Я лелеял надежду, что тот же покупатель приобретет и меня. Но, отдав все нужные распоряжения относительно переноски раненых, он удалился.
Возможно, у меня и не было особых оснований сожалеть о том, что я не достался ему. Этот джентльмен, насколько и могу судить, сделал только то, что могли сделать и многие другие покупатели, поддавшись минутной вспышке гуманности. Эта вспышка была вызвана отвращением к грубому поведению присутствовавших, но вряд ли ей суждено было долго продержаться и заставить его относиться к своим рабам лучше, чем относились его соседи. Каждый человек может быть подвержен таким неожиданным вспышкам добросердечия и гуманности, но они отнюдь не способны служить гарантией против повседневного пренебрежения к чувствам и правам тех, кто лишен права сам защищаться и не находит защиты ни со стороны закона, ни со стороны общественного мнения.
![](/books/00/10/50/00105011/pic_10.jpg)
Я был куплен агентом мистера Джемса Карльтона, владельца плантации Карльтон-Холл, расположенной в одном из северных графств Северной Каролины, и меня, вместе с несколькими другими вновь приобретенными рабами, отправили на плантацию нашего нового хозяина.
После пятидневного путешествия мы прибыли в Карльтон-Холл. Господский дом, как и большинство таких домов на американских плантациях, казался довольно невзрачным и не мог похвастать ни особой роскошью, ни комфортом. Недалеко от хозяйского дома помещался невольничий поселок - жалкие, полуразрушенные хижины, расположенные как попало и почти скрытые буйной порослью сорных трав.
Вскоре после нашего прибытия нас провели к хозяину, который внимательно, по одному осмотрел нас и пожелал узнать, что каждый из нас умеет делать.
Узнав, что я был приучен к работам по дому, и оставшись (как он сказал) доволен моей внешностью и манерами, он объявил, что назначает меня своим камердинером вместо прежнего своего лакея Джона. Джон, по его словам, стал таким неисправимым пьяницей, что пришлось отправить его на полевые работы.
У меня были все основания быть довольным: рабам, занятым по дому, обычно живется лучше, чем полевым рабочим, их лучше кормят и одевают. Да и работа у них менее тяжелая. Им изредка перепадают кое-какие крохи с господского стола, а так как взоры хозяина и его гостей были бы неприятно поражены видом грязных лохмотьев, то домашних слуг принято одевать прилично, с целью поддержать честь дома и не повредить доброму имени хозяина.
Тщеславие хозяев требует, чтобы дом был полон слуг. Работа поэтому не слишком обременительна - ее распределяют среди большого числа людей. Удовлетворительное питание, чистая одежда и не слишком тяжелая работа - все это вещи, которыми не приходится пренебрегать. Но не только это делает положение домашнего слуги более сносным, чем положение полевых рабочих. Люди, особенно женщины и дети, каковы бы они ни были, не могут постоянно соприкасаться с живым существом, будь то собака, кошка или даже раб, и не почувствовать к нему в конце концов какого-то подобия интереса. Случается, что таким путем слуга завоевывает некоторые симпатии, и к нему хоть в какой-то ничтожной мере начинают относиться как к члену семьи.
Такие единичные случаи и служат поводом для некоторых людей, - с твердой решимостью опирающихся на такие исключения и не менее решительно закрывающих глаза на все остальные, подчас чудовищные, подробности жизни рабов, - восхвалять рабство и разглагольствовать об его "положительных" сторонах.
И все жедаже и это положение домашнего слуги, хотя значительно более терпимое, чем положение остальных рабов, бесконечно унизительно и тяжело. Встречаются изредка так называемые "добрые" хозяева и хозяйки. Но гораздо чаще хозяин оказывается капризным тираном, а хозяйка - вечно недовольной, придирчивой и сварливой женщиной. Несчастного слугу с утра до вечера осыпают резкими замечаниями и бранью, за которыми в любую минуту может последовать наказание плетью. Да и брань эта для человека, не потерявшего еще чувства достоинства, часто переживается мучительнее, чем сопровождающие ее удары плетью.
И самое страшное - все это без малейшей надежды на улучшение…
Хозяин и хозяйка, даже и не пытаясь сдерживаться, дают себе полную волю в проявлении своих настроений. Раб принадлежит им, и они вправе обращаться с ним так, как им заблагорассудится.
Мистер Карльтон, разделяя большинство воззрений своих собратьев-плантаторов, отличался от многих из них в одном отношении: он был ревностным пресвитерианином [19]и вообще человеком религиозным. Что ответил бы он, если бы кто-нибудь решился сказать ему, что держать людей в рабстве - великий грех, оскорбляющий и религию и нравственность? Признал ли бы он истину, столь, казалось бы, неоспоримую? Боюсь, что нет. Весьма вероятно, что ответ его вполне совпал бы с тем, который могли бы дать другие плантаторы, не столь твердые в религии. В глубине души отдавая себе отчет в своей неправоте, но решив не признавать ее, он, вспылив, разразился бы горячей речью в защиту "священных прав собственности" - значительно более священных в глазах рабовладельца, чем свобода и справедливость. Он долго и возмущенно громил бы "дерзкое вмешательство в чужие дела" - предмет, будь добавлено в скобках, о котором особенно любят распространяться те, чьи "дела" не выдерживают слишком тщательной проверки.
Мистер Карльтон, как я уже говорил, исповедовал примерно такие же взгляды и убеждения, как и большинство его соседей. Его характер поэтому, так же как его поведение и даже речи, был полон самых неожиданных противоречий. Он был пуританином и одновременно бреттером, другими словами, был склонен любое недоразумение или спор разрешить с помощью пистолета, - прием довольно обычный и практикуемый весьма широко в южных штатах Америки. При всей своей набожности мистер Карльтон так часто грозился "пристрелить на месте" любого не согласного с ним, как если бы был профессиональным убийцей.
Ввиду того, что я имел честь прислуживать мистеру Карльтону за столом и счастье ежедневно выслушивать его речи, я вскоре разобрался в его характере, поскольку вообще можно было разобраться в характере, полном такого множества вопиющих противоречий.
В доме неукоснительно соблюдался обычай общей молитвы. Молились утром и вечером. Мистер Карльтон молился усердно, долго, преклонив колени. Он в проникновенных выражениях с особой страстностью молил всевышнего всюду распространить святое евангелие. Усердно просил, раз все люди - дети единого бога, сделать так, чтобы все они как можно скорее приобщились к единой вере.
При этом, однако, не только рабы, работавшие на плантации, не привлекались к участию в этой общей молитве, но даже и невольники, непосредственно обслуживавшие дом, не пользовались правом участвовать в этой молитве. Двери во время молитвы господ запирались изнутри. Простираясь ниц перед своим создателем, благочестивый мистер Карльтон ни на мгновение не забывал о неизмеримом своем превосходстве над слугами, которым не могло быть доступа в покои, где хозяин их беседовал с господом богом.
Несмотря, однако, на все это, мистер Карльтон, видимо, горячо принимал к сердцу интересы религии и, казалось, готов был пожертвовать всем состоянием своим во имя ее. В той части графства, где он проживал, было мало лиц духовного звания, и преданность вере довольно часто вынуждала мистера Карльтона восполнять своими проповедями этот недостаток. Редкое воскресенье не выезжал он читать проповеди в соседних поселках.
В районе миль в десять по радиусу от Карльтон-Холла было расположено до трех церквей. Это были жалкие, маленькие, полуразрушенные здания, скорее напоминавшие заброшенные сараи, чем храмы божий.
Мистер Карльтон все эти церкви отремонтировал в большой мере на собственные средства и время от времени выступал со своими проповедями в каждой из них. Но он вовсе не считал, что только в церкви можно выступать с благочестивыми наставлениями. Летом он нередко устраивал молитвенные собрания под сенью какой-нибудь рощи или подле прозрачного ручья, а зимой - то у себя в доме, то у кого-нибудь из соседей.
![](/books/00/10/50/00105011/pic_11.jpg)
Обычно он мог быть уверенным, что слушателей соберется достаточно. Местность вокруг не была слишком густо заселена, и развлечений здесь было мало. Люди хватались за любой предлог, лишь бы собраться вместе, нисколько не беспокоясь - приглашают ли их на проповедь или на пирушку. Нельзя при этом не признать, что мистер Карльтон был недурной оратор, а страстность, которую он вкладывал в свои речи, способна была увлечь многочисленную аудиторию.
Эта аудитория в большинстве своем состояла из рабов. Не желая допускать их к участию в молитвах, возносившихся в кругу его семьи, мистер Карльтон не возражал против их присутствия на открытых выступлениях, так как своей массой они значительно увеличивали число слушателей и придавали этим религиозным собраниям известную пышность. Случалось даже, что в конце проповеди он оказывал рабам честь, обращаясь лично к ним с несколькими словами, но при этом резко сказывалась перемена его тона. Обращение "дорогие братья", так часто звучавшее в начале его проповеди, сразу отбрасывалось. В тоне проповедника звучало снисходительное пренебрежение, и он сухо и коротко уведомлял тех из своих слушателей, которых "господь создал на то, чтобы стать слугами", что вечное спасение они могут обрести, только проявляя покорность, трудолюбие и терпение. С особой строгостью он предостерегал их от лжи и посягательства на чужую собственность - "грехи, которым вы особенно подвержены". И далее он многословно распространялся на тему о безумии и греховности помыслов тех из них, кто недоволен своим положением.