Тогда Ханис, обняв его за плечи, рассказал о смерти Эртхиа из-за увезенной невесты, и Акамие плакал, прижавшись лицом к его груди. Но когда речь дошла до старика в сером плаще, Акамие всплеснул руками и чуть ли не закричал на Ханиса:
   - Что же ты сразу не сказал! Это он, это он! Эртхиа не умер, слышишь, понимаешь? Знаю, где он, только пути туда нет. Но раз сказано, что вернется, значит, надо ждать. Что же ты...
   - Подожди теперь ты. Теперь я ничего не понимаю. Пощади мой рассудок. События, одно другого диковиннее и невероятнее, просто в пляс пустились между Хайром и Аттаном. Если ты знаешь, в чем их смысл, объясни ради Вечного Солнца.
   - Да нет, не знаю, только знаю, что он есть, и чувствую, что Судьба к нам благосклонна. Расскажу тебе о долине Аиберджит и о старике все, что мне известно. Но дай сначала сесть и утолить жажду. От волнения язык присох к гортани.
   Ханис повел его к столу и усадил в кресло. Едва Акамие устроился, расправив на подлокотниках широкие рукава, Ханнар наклонилась к нему.
   - Стоило ли везти так далеко несчастную девушку, господин посол, не лучше ли для нее было остаться дома? И без того небывалое количество царских жен населяет аттанский дворец.
   - Думаю, царь сам разберется со своими женами, когда вернется, кланяясь, очень вежливо ответил ей Акамие.
   - Как же он вернется, когда умер? - нервно усмехнулась Ханнар.
   - Ты же вернулась, погибшая царевна Ахана... - осадил ее Ханис. Сейчас мой названый брат расскажет нам, откуда вернется Эртхиа. Наконец хоть немного света в этой мгле...
   Акамие отпил из кубка, обвел глазами сидевших у стола женщин и сочувственно покивал Ханису.
   - Если бы я встретил Эртхиа, я посоветовал бы ему поторопиться.
   - Сделай милость, если встретишь...
   Акамие встал, подошел к спрятанной в парчу хайрской царевне.
   - Ты дочь моего дяди и жена моего брата. Ты не должна меня бояться. Не слушай, что здесь говорят о смерти Эртхиа. Они ничего не знают о долине Аиберджит. Но ты-то знаешь. Сейчас я расскажу им, а ты вспомнишь сказки и легенды, слышанные еще в детстве, и успокоишься. Так?
   Дар-Ри-Джанакияра едва кивнула головой под сводом из парчи, но от Акамие это движение не укрылось, и он ободряюще коснулся ее запястья, безошибочно найдя его под складками покрывала.
   - А ты, сестра, помнишь наши легенды и песни? - обратился он к Атхафанаме. Та кивнула, уже со слезами на глазах.
   - Я видела, как он упал, а в груди нож! - воскликнула она.
   - Тише-тише... - Акамие указал на помрачневшую Ханнар и на Рутэ, молча смотревшую в одну точку все время, сколько он видел ее. - Разве можно так расстраивать тех, кто носит сыновей нашего брата?
   Атхафанама порывалась что-то возразить, но Ханис встал за спиной и положил руки ей на плечи.
   Акамие подошел к степнячке. Та подняла равнодушные глаза.
   - Я знаю, какой славный всадник Эртхиа. Еще бы мне не знать - ведь это он учил меня держаться в седле и стрелять из лука. Такого воина больше не встретишь ни в горном Хайре, ни в степи, ни на каменистых равнинах Аттана. Какого сынаты родишь ему, женщина! Как Эртхиа будет рад подкинуть его на сильных руках, когда вернется...
   - А ты, богиня, - наклонился он к Ханнар, обойдя стол и вернувшись к своему креслу, - тебе полезно будет послушать о чудесах иных, чем те, которые знаешь ты.
   И он рассказал им о временах давних, вещах удивительных, от которых разумный смущается и проницательный приходит в недоумение. Вызвал сочувствие к бездетной старости давно забытого царя, обрадовал рождением царевича Кунрайо и озадачил молчанием светил, упомянул о появлении старика в запыленном плаще и поразил его предсказанием, поведал о том, как бежал от Судьбы царевич и как умер от счастья, встретившись с ней лицом к лицу.
   И дав своим слушателям перевести дыхание и погасить сладкое волнение в душе, какое бывает от соприкосновения с таинственной и прекрасной основой мира, Акамие открыл им тайну спасения царя Эртхабадра ан-Кири от неминуемой смерти.
   - Так вот оно что! - удивился Ханис. - Вот как силен ваш Старик-в-плаще, что смог остановить карающее Солнце.
   - Старик-в-плаще это Старик-с-вершины, я знаю! - догадалась оживившаяся Рутэ, которой Атхафанама наскоро растолковывала еще неизвестные слова и обороты, так как младшая царица только училась языку своего мужа. - Вечный старик. Ведь это он и предсказал, что Эртхиа станет верховным вождем. Но может ли он оживить умершего?
   - Сказки это! - оборвала ее Ханнар.
   - И ничего не сказки! - взвилась Атхафанама. - Вот другое так точно сказки, знаем мы про это...
   Она попыталась было вскочить, но Ханис погладил ее по плечу, и Атхафанама опустила голову, сразу вся поникнув. Только спустя минуту виновато оглянулась на мужа. Ханис улыбнулся нежно, но несколько рассеянно, и она приуныла.
   - Значит, ты считаешь, что нам нужно держаться как ни в чем ни бывало и спокойно дожидаться Эртхиа? - спросил Ханис.
   - Думаю, так, а в остальном - ты царь, тебе виднее. В Хайре считают, что Эртхиа призван в долину Аиберджит, и все спокойны. Пусть так и остается. Не стоит смущать отца и братьев известием о гибели Эртхиа. Лишь бы не распространились слухи...
   - Что ты, какие слухи! - с чувством подосадовал Ханис. - Кого я ни спрашивал - никто не помнит, что произошло той ночью. Уехал и уехал. Почему не предупредил - ему виднее. Только мы и помним. Слышал ты о чем-нибудь подобном?
   - Если и слышал, то не помню, - покачал головой Акамие. - Помню, что я здесь посол. И готов защищать интересы как брата моего Лакхаараа, так и брата моего Эртхиа, особенно в его отсутствие. А также твои, брат Ханис. Разве не сделал нас братьями щедрый и верный в дружбе Эртхиа?
   - Да, Акамие. Я рад переменам в твоей судьбе, если они тебе в радость. И не меньше твоего желаю, чтобы ваше посольство было успешным. И ради Аттана, и ради себя, и ради того, чтобы в Хайре ценили тебя так, как ты стоишь.
   - О, так мы легко сговоримся. Когда ты примешь Ахми ан-Эриди с его бумагами?
   - А что в них?
   - Предложение мира и родства, - Акамие, зажмурившись, припомнил наизусть: - "Из рода в род ни обманывать друг друга, ни нападать друг на друга. Если случится воровство, то взаимно извещать и производить казнь и вознаграждение. При набегах неприятеля взаимно вспомоществовать войском. Кто из них прежде нарушит договор, да воспримет кару от Судьбы, и потомство его из рода в род да постраждет под этой клятвою". А для скрепления договора, если он будет подписан, жди караван невест.
   - Еще каких невест? - опешил Ханис. - Уже достаточно...
   - А как же родство? - напомнил Акамие. - Надо вам жениться на наших, а к нам ваших прислать. Конечно, из детей Солнца только вы с Аханой остались. Но из родовитых аттанцев выбери, кому породниться с царским домом Хайра. Также кочевым вождям предлагаем наших невест и просим за царевичей Эртхаану и Шаутару девушек из рода Черной Лисицы. Так всегда делалось, разве ты не знаешь?
   - Знаю, конечно, - согласился Ханис. - И мера эта надежная.
   - Еще бы! - воскликнул Акамие. - Какой пример подал Эртхиа! Ему мы обязаны миром...
   Ханис нервно оглянулся на мнимую сестру. Та только скривила губы и отвернулась. Атхафанама сплела и расплела пальцы, задумчиво глядя в стену. Поднялась, позвала за собой Рутэ и Дар-Ри-Джанакияру. У двери задержалась, оглянулась на Ханнар. Ханнар помедлила, но тоже поднялась и вышла в другую дверь.
   Акамие хотел сказать что-то, но промолчал, и Ханис поблагодарил его за это коротким взглядом. А сам сказал:
   - Ты теперь доволен своей судьбой?
   - А ты? - улыбнулся Акамие. - Все иначе, чем мы желали, и все, чего мы желали - исполнилось. Хвала Судьбе, переспорившей нас.
   Глава 23
   Обильны тяжелыми от тугих лепестков, яркими атласными розами в темно-зеленой глянцевой листве, гибкими ветвями, дающими густую прохладную тень, говорливыми источниками, плещущими, звенящими водометами в синих искрах, шелковыми полянами и пышными цветниками благоуханные сады Варин-Гидах.
   И стражей довольно у высоких каменных стен, окружающих цветники и лужайки, кущи и водометы и небольшой, будто беседка в любимом уголке сада, отрадный дворец Варин-Гидах, Дом Благоуханий. Белый он, как слиток серебра, стройный, как юный месяц, ни на один дворец Хайра не похожий, построенный зодчим чужеземным для отрады глаз и сердца пленной северной королевны, что должна была стать царицей в Хайре, да не стала.
   Тонкие, как запястья танцовщиц, сахарным блеском ослепляют среди яркой зелени сада и сверкающей синевы небес белые башенки над островерхой кровлей листового серебра. Подобно зеркалу, начищают его речным песком рабы, обвязавшись веревкой.
   Весь белый дворец снаружи, а внутри взрывается белизна - и так ярки краски и легки линии росписей на многоярусном потолке, что кажется: сад небесный парит, сверкая и переливаясь, высоко над твоей головой.
   А колонны из сандала и кедра - много дней любуйся искусной резьбой, разглядывай виноградные лозы, оплетшие стволы, вдыхай аромат изысканный и целебный.
   И во всем царстве нет причудливей и веселее деревянных решеток на окнах - и в каждом окне свой узор - не от вора, а ради красоты и кружевной тени, брошенной солнцем поверх полыхающих красками ковров.
   Белые башни то уносились вниз, то взмывали перед глазами Акамие, когда длинная доска на прочных веревках, украшенных яркими лентами, взлетала над верхушками деревьев и проваливалась в белое кипение, пышные кипы лепестков, густой аромат и гудение грузных шмелей. Взлетало и проваливалось сердце, босые ступни приросли к живой шероховатости дерева, только колени сгибались и упруго выпрямлялись, выталкивая доску с высоты - в новое падение, в новый взлет. Ленты, приборматывая, трепетали, пальцы намертво вцепились в веревки - воздух то замирал в груди слитком мятного холодка, то вырывался испуганным смешком, сладким стоном.
   Веревка, за которую раскачивают качели, волочилась по пригибавшейся в смятении траве. Акамие, сам себе хозяин, сам раскачивал тяжелую самшитовую доску. И, радуясь праву на одиночество, гнал от себя евнухов и не велел им показываться в саду, пока гулял сам. Хоть и был весь дворец Варин-Гидах одной ночной половиной.
   К зиме возвратилось успешное посольство в Хайр, и Акамие поселился в перестроенном и заново украшенном к его приезду дворце. Лакхаараа, царь, звал его на все праздники, пиршества и приемы в числе остальных братьев, посылал за ним, если требовалось разрешить тонкие вопросы в отношениях с Аттаном, так как признано было, что никто не сравнится с Акамие в искусстве предугадать мнения и поступки аттанского то ли наместника, то ли правителя.
   Благополучно были отправлены и прибыли оба каравана невест, свадьбы играли пышнои долго.
   Эртхабадр то и дело наведывался в Варин-Гидах, пока и вовсе не обосновался в маленьком дворце, изредка наезжая в гости в Ду-Валк, где томились покинутые жены. Он пировал то у одной, то у другой, проводил несколько дней с царицей Хатнам-Дерие и возвращался к тому, кого сделал своим уделом в жизни.
   На праздники и советы в Аз-Захру Эртхабадр не ездил, неохотно отпускал и Акамие, но все же отпускал. Если Лакхаараа нуждался в отцовском совете, приезжал в Варин-Гидах сам.
   Нрав бывшего повелителя Хайра становился день ото дня тяжелее, но Акамие было не привыкать. Но, смиряя раздражение и гнев господина кротостью и ласковой покорностью, он спрашивал себя, многое ли изменилось в его жизни. Сказать, что остается рабом своего возлюбленного добровольно, он не решался: привкус лжи был слишком явен. Так они жили, бывший царь и бывший раб, один томясь по своему царству, другой - по обретенной ненадолго и ласково отнятой свободе.
   Зиму провели, греясь у очагов в стенных нишах, бросая в огонь то извилистые ветки ладанника, то смолистые поленца тысячелетней фисташки, чье пламя так горячо, что прожигает железные печи.
   От Эртхиа вестей не было. Один во всем Хайре зная правду о его судьбе, Акамие тревожился, но утешал себя смутным воспоминанием, которое путал порой с полузабытым сном, о внесенном им за Эртхиа выкупе. Кому и как, он не помнил, но что-то такое было в этом воспоминании, что позволяло утешаться им.
   Выпрошенный у царя в подарок, почти неотлучно был при Акамие темнокожий раб с покрытым рубцами лицом. Он помогал Акамие одеваться, выбирать ткани, украшения и ароматы, покорно учился чтению, шепотом повторяя названия букв, играл на дарне или уте, когда Акамие танцевал и пел для своего господина, тенью следовал за Акамие, если его не отослать. Тогда поднимался на башню и сидел на маленьком балконе, глядя в сторону Аз-Захры. Однажды Акамие взошел по скрученной локоном лесенке с сандаловыми перилами и сидел рядом, пока не услышал голос Эртхабадра. Айели ничего не сказал, не шелохнулся. Больше Акамие не нарушал его уединения. Но с того дня заставлял Айели больше времени проводить за чтением. К весне банук читал уже бегло, и Акамие поручал ему найти в книге тот или иной отрывок, в котором ему самому была нужда, или читать вслух, когда у самого уставали глаза. Потому что теперь к урокам учителя Дадуни прибавились беседы с лекарем, и Акамие всегда брал с собою Айели.
   Доска снова нырнула вниз - мимо лица пронеслись цветущие ветки и уже канули, и следом канули тонкие башни дворца. Оставшись один в небе, Акамие коротко вздохнул, жадно ловя миг остановки, и уступил властной силе земли, вместе с доской устремляясь вниз.
   Доска мягко дрогнула под ногами. Уловив перемену в равновесии, Акамие изогнулся - и, когда взлетел спиной вперед, увидел на том конце веревки невысокого человека в кожаной безрукавке ашананшеди. Доска пошла вниз человек сильно и ровно потянул - и новый подъем оказался быстрей и выше. Ловко перехватывая веревку, лазутчик все тянул и отпускал, тянул и отпускал - плавно, без рывков, а доска взлетала все выше и выше.
   Акамие окатило ледяным ужасом. Этот уйдет, не оставив следа, и кто сыщет виновных в гибели царского сына, когда у него закружится голова и он свитком, завернутым в белый струящийся шелк, полетит на яркую траву?
   А?
   Ай!
   Акамие зажмурил глаза, чтобы не видеть этой яркой травы так далеко внизу. И сразу почувствовал, как сильно толкает в грудь тугой воздух, и колени ослабели, и онемели стиснутые пальцы.
   - Хватит! - без надежды окликнул он, проносясь мимо лазутчика. И снова взмыла доска, и рухнула вниз - и внизу остановилась, будто налетев на стену, только загудели, дрожа, веревки. Акамие не устоял, покатился по яркой траве, замер, не поднимая глаз на того, чья тень накрыла лицо. И поднял глаза.
   Его голова заслонила солнце, и Акамие видел только черныйсилуэт, окаймленный радугой. А потом свет ударил в лицо, заставив зажмуриться, и спустя немало мгновений Акамие понял, что остался один, что судорожный вздох все еще стиснут в груди и что лазутчик приходил не за тем, чтобы убить его.
   И тогда со стоном втянул воздух, вскочил на ноги, ног под собой не почуяв, и кинулся сквозь кусты, по цветникам, перепрыгивая через серебряные желоба, напрямик, - только со всполошенным кудахтаньем бросались в стороны, растопырив куцые крылья, белоснежные павлины, - кинулся туда, где сквозь взбитую пену цветущего сада просвечивали тонкие башни дворца.
   А навстречу от широкого крыльца бежали, голося наперебой, слуги, и Акамие сначала не удивился, а лишь подосадовал на их нерасторопность.
   Но скачущие осколки слов сложились наконец - и Акамие остановился, прижав к груди руки, чтобы дыхание не мешало вслушаться. Испуг еще бился тугими толчками в груди, не отпускал стиснутого горла.
   Но как кровь проступает сквозь повязку, так смысл перебивавших друг друга воплей проступил сквозь испуг и стал ясен. Акамие рванулся к крыльцу быстрее прежнего и пронесся, еще слепой от солнца, наугад или на память по темным переходам игрушечного дворца Варин-Гидах.
   На вишневом, исчерченном тенями от оконных решеток ковре Эртхабадр ан-Кири лежал, будто погребенный под грудой кроваво-красных тканей, золотого шитья и каменьев. Только лицо и руки слишком ярко светлели между черных полос. Акамие разворошил одежды и прижал ладони к груди царя. Ничего. Нащупав пальцами вереницу мелких пуговок, рванул ворот. Резко затрещала ткань, пара пуговок, отпрыгнув, стукнулась о стену - и все. Акамие, не оглядываясь, вытянул назад руку. Кто-то достаточно смелый, чтобы проявить сообразительность, вложил в пальцы рукоять ножа.
   Пуговицы раскатились по ковру, а Акамие прижался ухом к груди Эртхабадра. Помедлив, сердце его толкнулось в висок Акамие. Не отрываясь, Акамие змеей зашипел на столпившихся в покое слуг:
   - Лекаря зовите... жив... пошлите за Эрдани...
   Не угодно Судьбе - и не вспомнишь, и никто не напомнит.
   День за днем, ночь за ночью проводил неотлучно у ложа больного царевич Акамие.
   Но ни разу, ни даже когда задумчивый Эрдани произнес приговор - странно так взглянув при этом на царевича, будто в ответ ждал от него опровержения или подсказки, - ни даже тогда Акамие не вспомнил о нефритовой коробочке со знаком Жизни, или Судьбы, или еще чего-то неведомого на крышке.
   Лишь наскоро омыться и совершить все, что этому предшествует и сопутствует, мог позволить себе Акамие, потому что царь, жестоко страдая, искал утешения только в прохладе его пальцев и жасминовой нежности голоса, час за часом шептавшего и напевавшего, отвлекая от боли и страха, перед которым бессилен и храбрейший воин. Ожидание смерти на ложе болезни сильно разнится от свидания с ней на поле боя. А бальзамы и эликсиры Эрдани не могли погасить боль, сжигавшую царя.
   Изредка и ненадолго забывался царь неглубоким, ненадежным сном, пугливо бежавшим при малейшем звуке или мелькании пламени в светильнике. Пока он спал, Акамие, торопливо переодевшись в свежие одежды, присаживался на низкий широкий подоконник, привалившись головой к решетке, и смотрел в сад. Сон не шел к нему, может быть от усталости. Но потоки белых лепестков, облетавших с ветвей, сбивавшихся в сугробики вокруг стволов в яркой траве, мелькание теней в зелени сада, а ночью - торжественные громады созвездий и плавное течение черных громоздких облаков, кое-где тронутых лунной каймой, приносили облегчение и утомленным глазам, и душе.
   Не в первый и не во второй раз Акамие заметил его. Но когда заметил, понял, что эту особенную тень, это смутное движение в темной глубине ночного сада он улавливал и раньше - каждый раз, когда подходил к окну. Лазутчик намеренно давал Акамие заметить себя, но лишь краем глаза, так что это и не доходило до сознания. И вот теперь позволил смутному силуэту проявиться, выступить из темноты, плащу - прошуршать по влажной траве, шагам - быть услышанными, а лицу быть увиденным.
   Это было в последний предутренний час, когда темнее темнота и тише тишина, когда крепче всего сон. И царь спал, и спали все во дворце, кроме стражи и бессонного Акамие.
   Просунув руку в отверстие решетки, Акамие поманил лазутчика. Тот не замедлил приблизиться и, встав на выступ у основания стены, поймал руку Акамие сухими горячими пальцами. Акамие отдернул руку, как обожженную.
   - Что ты ищешь здесь, чего ждешь?
   Ашананшеди не ответил.
   Только заглянул в глаза.
   Его взгляд был как торопливый, жадный глоток мурра: только блик колыхнется поверх густой тьмы - и обжигающая горечь.
   Акамие оглянулся. Царь спал, ночь текла, огибая сонный огонек над светильником. Все было тихо.
   - Это ты был тогда, у качелей?
   Лазутчик кивнул. Его лицо было неподвижно, как маска, а глаза чернее ночи. Если он и был старше Акамие, то ненамного. Но Акамие видел: их время течет по-разному, и возрастом им не равняться.
   - Скажешь мне свое имя? - спросил Акамие.
   - Дэнеш, - тут же ответил лазутчик и, приоткрыв на груди плащ, показал шнуровку. Хитроумно переплетенная, она образовывала знак, заставивший Акамие вздрогнуть.
   - Судьба? - изумленно выдохнул он.
   Теперь удивился ашананшеди.
   - Почему? Это означает "цель" или "начало", смотря с какой стороны...
   Акамие не дослушал, припав лицом к решетке, зашептал торопливо:
   - В царском дворце я потерял шкатулочку, маленькую такую, из белого нефрита... - Акамие провел пальцем поперек раскрытой ладони, показывая размер шкатулки. - Она не могла пропасть. Можешь найти ее? На крышке такой знак... - Акамие пальцем коснулся шнуровки. - Можешь?
   - То лекарство, которое спасло царя?
   - Откуда?... - отшатнулся Акамие. Но спрашивать было уже некого. Темный силуэт провалился в ночь, слился с ней, и ни звука, ни шороха. Будто и не было никого в саду.
   Из глубины опочивальни раздался хриплый вздох. Акамие прикусил губу и поспешил к больному.
   Убирая со лба господина слипшиеся пряди, смачивая ткань, отирая ею лицо, он плел полубессмысленную речь о тающих звездах, резче проступающих тенях и свежести сада на рассвете. Он говорил с неторопливой подробностью, зная, что продолжать придется долгие часы мучительного бодрствования больного, а Эртхабадр давно не отвечает и даже не прислушивается к его словам, лишь бы голос звучал не прерываясь...
   - Позови Эрдани.
   Голос Эртхабадра был ясен и тверд. Акамие сморгнул, оправился от удивления и, кивнув, бросился вон из опочивальни, по дороге будя слуг и повторяя им приказ.
   Когда стремительная фигура Эрдани замаячила в свете высоко поднятых фонарей, Акамие так же поспешно вернулся к больному.
   - Уже здесь.
   - Оставь нас.
   В дверях опочивальни Акамие почти столкнулся с врачом. Тот снова - в который раз - устремил на царевича ожидающий взгляд. Но Акамие покачал головой.
   - Тебя звал господин.
   На этот раз Эрдани не скрыл удивления. Но напоминать избранному Судьбой противоречило канону, а порошок в нефритовой шкатулке не относился к известным лекарствам, да и к неизвестным тоже. Даже просто как врач Эрдани не мог завести о нем речь. Происходящее было вне его полномочий. И он только покачал головой. Но на этот раз Акамие понял и его ожидание, и недоумение. Смущенный, он опустил голову и торопливо вышел из опочивальни.
   Эрдани ничего не оставалось, как приблизиться к ложу больного.
   Эртхабадр встретил его взглядом осмысленным и твердым.
   - Скоро ли я умру?
   Эрдани отрицательно качнул головой. Больной поморщился.
   - Знаешь ли ты средство, способное облегчить конец?
   - Только ускорив его.
   - Пусть. Царю должно уходить с достоинством, а не валяться в ожидании конца, как падаль в ожидании стервятников. Приготовь лекарство, которое поможет мне при свете не замутненного болью разума проститься с сыновьями. Знаешь такое?
   - Знаю.
   - Каково его действие?
   - Оно изгоняет боль и вливает силы, просветляет разум и укрепляет мужество в больном. Но вскоре убивает, ибо по сути своей является ядом.
   - Что, если дать его здоровому?
   - Действие его будет противоположным. Он убивает, вызывая тоску и обморок.
   - Отчего так?
   - Оттого что душа больного изнеможена болезнью и поддается обманному облегчению от этого снадобья, а душа здорового чует смерть - и сопротивляется. Отсюда тоска, изнеможение, иссушающая жажда и скорое беспамятство. Известны и другие вещества с подобным действием. Если, например, отваром тирифана полить место, укушенное гадюкой, это успокаивает боль, но если полить им здоровый орган, снадобье вызывает такую же боль, как от укуса гадюки.
   - Ты много знаешь, а у меня мало времени, - вздохнул Эртхабадр. - Боль возвращается. Скажи главное: есть ли средство спасения от твоего лекарства?
   - Такого нет.
   Больной прикрыл глаза. Лицо его исказилось, он окаменел, встречая волну боли. Переждав, он повелел:
   - Поторопись составить это лекарство. Пока ты занят этим, пусть пошлют за моими сыновьями. Лакхаараа тоже пусть придет. А теперь позови ко мне Акамие, он будет спасением от боли, пока ты не приготовишь иного. Да смотри - никому ни слова. Это мой последний приказ тебе, лекарь.
   - Подойди ты ко мне, нарджис и жемчуг, с тобой первым прощаюсь, радость моя и услада.
   Акамие подошел к ложу и опустился на колени. Эртхаана насторожился: кому из сыновей поручит умирающий заботиться о нежном брате, столь прекрасном и столь не подготовленном к жизни свободного и воина, что невозможно оставить его, не поручив братской заботе и попечению. Лакхаараа с непроницаемым лицом уставился в стену. Шаутара просто ожидал своей очереди проститься с отцом, не затевая в уме никаких козней.
   - Подай мне вина, - Эртхабадр указал на чашу на столике у ложа, прикрытую драгоценной тканью. Приняв чашу из рук сына, держал ее обеими руками, поставив на грудь. Он закрыл глаза и молчал. Акамие было видно, как от толчков сердца в чаше вздрагивает вино.
   - Акамие, - заговорил бывший повелитель Хайра, - выпей со мной эту чашу, ибо не пить мне больше с тобой и не любоваться на тебя.
   Увидев выступившие на глазах Акамие слезы, Эртхабадр улыбнулся и ласково прибавил:
   - Пей первым. И мне оставь половину.
   Акамие взял чашу и прижал губы к ее краю, чуть наклонил. Вино коснулось иссушенных бессонницей и усталостью губ, но горло сжалось от волнения, и с трудом дался первый глоток. Это было то драгоценное вино, которое пили они с царем вдвоем в мирные вечера в Аз-Захре и позже, в Варин-Гидах.
   - Так. А теперь дай мне.
   Эртхабадр жадно допил вино из чаши и, откинувшись на подушки, удовлетворенно вздохнул.
   - Теперь мне легко будет умереть, - и снова улыбнулся Акамие. - Дай мне проститься с другими. Но не уходи.
   Акамие прижал руки царя к лицу, подержал их, поцеловал, а потом поднялся и отошел к окну.
   - Эртхиа здесь нет. Пусть каждый из вас скажет ему, когда он вернется, что в последний свой час я помнил о каждом из своих сыновей и что любовь моя с ним.