Девушка предпочла бы ту уютную комнату, в которой останавливалась в прошлый раз, но нынешнее ее положение обязывало подчиняться традициям дома. Она огляделась. Наполовину погруженная в обширную стенную нишу, поодаль разряженным мастодонтом высилась кровать: высоченный балдахин, поблескивающее вышивками одеяло, несколько ступенек, покрытых мехом. Напротив — камин, чью решетку работал мастер с чрезмерно развитой фантазией; в результате украшавшие ее саламандры в свете огня казались живыми, и это производило не совсем приятное впечатление расползающегося на волю змеевника. Окно с закрытыми резными ставнями, завешенное тяжелыми гобеленами. Толстый, как мох в сосновом бору, ковер, поглощающий звуки и обволакивающие ступни.
   — Жуткое место, правда?
   Амариллис обернулась и на пороге комнаты увидела своего мужа. И, прежде чем голова ее успела подумать, язык Амариллис ответил:
   — Кошмарное.
   Риго сочувственно засмеялся.
   — Да уж. Погребальные дроги супружеского счастья — так я называю этот жертвенник, — и он указал на кровать. Амариллис фыркнула.
   — Мне в таких местах всегда не по себе; как-будто все эти змеищи и единороги пялятся на меня, а из-за драпировок вот-вот вылезет наша старая домоправительница и завопит на весь дом, что негодник Риго запачкал драгоценные шторы и порвал простыни… и я останусь без сладкого.
   — Это еще что, — оживилась Амариллис, — мы однажды останавливались в одном замке, в Арзахеле, так там я ночевала в комнате, где аккурат напротив кровати висел портрет чересчур уж достойной дамы: злющей такой старухи, с поджатыми губами и сизым носом. Мне и раздеваться пришлось под одеялом, дабы не осквернить ее взора, и сны всю дорогу снились кошмарные.
   Разговаривая, они все ближе и ближе подходили друг к другу.
   — Тогда, может быть, удерем? — улыбаясь, предложил Риго.
   — Куда? — удивилась Амариллис.
   — Да хоть ко мне. Там, конечно, не так роскошно, но возможно там ты не будешь так испуганно озираться.
   Амариллис, смутившись, кивнула. Комната Риго оказалась под стать своему обитателю: удобная, просторная, умело освещенная. Предложив Амариллис свое кресло, Риго уселся на кровать.
   — Тебе нужно отдохнуть, Амариллис. Слишком много на тебя свалилось. Вот что: мы можем завтра же уехать в Серебряные Ключи, это поместье далеко к северу от Эригона, возможно, там тихий ветер не так силен. Нынешний город мало подходит для медового месяца, тебе надо покинуть его, отдохнуть. Ты не против?
   — Нет, почему же… так даже лучше. — Амариллис и впрямь была рада возможности удрать из Эригона.
   — Отлично. Значит, завтра утром в дорогу. Поэтому сейчас же ложись спать, разбужу засветло. — с этими словами Риго встал и направился к выходу. Уже в дверях он обернулся, поймал взглядом изумление Амариллис и усмехнулся:
   — Что, отец так торопил тебя? Ничего, подождет еще немного. Или я изверг какой — ребенка насиловать?..
   — Я не ребенок. — Амариллис была почти обижена.
   — Вот иссякнет ветер и я приду в себя, тогда и посмотрим. — с этими словами новоиспеченный супруг вышел из комнаты, оставив свою жену в одиночестве.
   Утром Амариллис проснулась от того, что кто-то ласково, но настойчиво тряс ее за плечо. Она подняла голову от подушки, села в кровати и попыталась понять, что же говорит ей Риго. Наконец, до ее сонного слуха дошло:
   — Вставай, да посмотри же в окно!
   Девушка, накинув на себя одеяло, как королевскую мантию, и волоча его по полу, подошла к окну, распахнула ставни, выглянула во двор и ахнула: все вокруг, деревья, трава, садовые скамьи — все было густо-фиолетового цвета. Словно раскинули прямо на земле фиолетовый бархатный ковер, деревья окутали тончайшим шифоном в тон, и даже небо затянули траурной кисеей.
   — Что это значит? — растерянно спросила она.
   — Это значит, что тихий ветер выдохся. И золотой ветряк остановился. Теперь нужен хороший, сильный ветер с моря, выдуть эту гадость, проветрить город — и все наладится. Но мы все-таки поедем: сейчас начнется такая неразбериха, сутолока… люди начнут приходить в себя, узнавать о своих настоящих, а не выморочных потерях… Тебе не нужно этого видеть. Одевайся, мы выезжаем через полчаса.
   Отведенного времени Амариллис хватило на то, чтобы одеться да черкнуть несколько строк Лорке; письмо она оставила на столе Риго.
   Уже после отъезда молодоженов Сириан Мираваль принимал в своем кабинете мэтра Аурело; предваряя этот визит, ратман достал из тайника большую шкатулку, еще раз не без удовольствия просмотрел ее содержимое, достал небольшой замшевый мешочек, а остальное спрятал обратно. Доктор вошел, плотно закрыл за собой дверь и сел в одно из прикаминных кресел.
   — Они уехали?
   — Да. Я передал Риго ваши снадобья. Мэтр Аурело, у меня к вам еще одна просьба; еще более сложновыполнимая и щекотливая, чем все прежние.
   — Особых сложностей возникнуть не должно. Она молода, здорова, физически развита… не думаю, что ей понадобится особая помощь.
   — Выслушайте меня, мэтр. Вы, должно быть, догадываетесь, что первая жена Риго жива. Она перенесла преждевременные роды, сейчас у нее горячка. Когда она выздоровеет — а она должна обязательно выздороветь — ей будет необходим продолжительный отдых, месяцев девять, а то и год. И ей совершенно незачем будет знать, что происходило в доме в ее отсутствие.
   — А вот это действительно сложно. Очищение памяти, да еще двукратное… долгие периоды сна… внушение… — и мэтр покачал головой.
   — Я полагаю, вам будет лестно решить такую задачу. Как это… провести небывалый ранее эксперимент.
   — Где?
   — Морелла сейчас в Вересковом Логе, но это поместье слишком близко к городу. Ее перевезут подальше, в небольшой арзахельский городок. Ежели он вам наскучит, всегда можно будет посетить столицу, тем более, что тамошний университет который год пытается вас заполучить.
   — Сколько?
   — Это за согласие. — и ратман протянул Аурело тот самый мешочек. Врач развязал его, высыпал содержимое себе на ладонь, внимательно рассмотрел и снова спрятал.
   — Хорошо. Мне нужны кое-какие снадобья, из тех, что привозят из Арр-Мурра, но напоказ не выставляют. Слишком опасно.
   — У вас будет доступ ко всем арестованным товарам.
   — Отлично. Сделаю все, что смогу. Вашей невестке действительно необходим отдых и я позабочусь о нем.
   — Превосходно. Вас проводят на склад, а потом, если не возражаете, вы отправитесь к пациентке.
   — Не возражаю. Тихий ветер иссяк, ничего интересного в Эригоне для меня нет. С этими словами собеседники встали, ратман проводил доктора до дверей кабинета, они обменялись поклонами и расстались.
   Прошло несколько дней. Ожили все городские ветряки, постепенно свежий, пахнущий морем воздух вытеснял отравленное фиолетовое марево и город мало-помалу оживал.
   Сперва Лорка надеялся, что Венона при первой же возможности вернется домой и они начнут выхаживать друзей. Но она не появилась ни через день после того, как замерло дыхание Арр-Мурра, ни через два, ни через три. На четвертый день терпение Лорки иссякло, и он самолично отправился напомнить Веноне о больном муже. Однако в госпитале ему сказали, что Веноны нет в городе вот уже неделю, а то и больше — никто точно не помнил. На все расспросы служители отвечали, что однажды на ночь глядя явился в госпиталь один такой… весь взъерошенный, остроухий, с разодранной в лохмотья щекой. Поговорил немного с госпожой и вскоре они оба исчезли в ночи. Вот и все. Ни ответа, ни привета. В остроухом Лорка без труда узнал Арколя и сделал для себя один-единственный вывод: выхаживать собратьев ему придется одному.

… и неслыханное везение чернокнижника-недоучки

   Вот уже четвертую неделю Фолькет сидел в гостинице. «Гря-а-азная, гну-у-у-усная, ме-е-е-рзкая дыра!…» — с этой хвалебной песни он начинал каждое утро. Затем он съедал принесенный служанкой молочный суп — тепловатый, с синюшными пенками — и вновь с упорством, достойным лучшего применения, принимался за свои штудии. Фолькет пытался раскрыть алмаз темной крови. Он уже испробовал на нем все знания, полученные от отца, пустил в ход кое-какие свои изобретения… все напрасно. Камень словно издевался над ним; бессильной оказалась даже магия крови — Фолькет, вспомнив прежние навыки, сцапал ночью маленькую нищенку. Но и ее невинная кровь не помогла.
   Ньерд, самое отдаленное предместье Эригона, тихий ветер захватил самую малость, ощутимо пострадали только самые впечатлительные. В основном же жизнь контадо мало изменилась; по-прежнему стучали молотки на верфях, кипела в котлах смола и как праздник ожидалось прибытие очередного «запаса». «Запасом» в Ньерде называли чудо-суда, приходившие по Кадже и сработанные одайнскими умельцами: были они целиком составлены из отборного леса, ни одним гвоздем не оскверненного, шли по реке, управляемые опытнейшими лоцманами, благоухая свежим деревом и возвышаясь вровень с прибрежным лесом, а по прибытии тут же разбирались по бревнышку, по досточке. Публика в Ньерде была самая разношерстная: мастера-корабелы, сезонные работники, торговцы и капитаны, следящие за ремонтом своих судов, матросы, ремесленники…
   В тридцатый раз получив от темного алмаза щелчок по носу, Фолькет разразился потоком длинной, бессмысленной ругани, хватил кулаком по краю стола, отчего выстроенные в изощренном порядке элементы пантакля смешались и попадали, и решил, что на сегодня с него хватит. Выглянув в окно, он понял, что время обеда давно прошло, о нем, как всегда, забыли, и решил в кои-то веки самолично наведаться в общий зал; вернул кольцо на шейную цепочку, натянул рубаху, жилет, пригладил волосы. «Напьюсь с горя, — размышлял Фолькет, — может, что и придет в голову.» Он спустился на первый этаж постоялого двора, постоял с минуту, оглядывая духоту зала, и пробрался за угловой стол. Уселся, потребовал у служанки «чего покрепче», да копченых ребрышек впридачу, и принялся мрачно рассматривать собственные ногти. Однако спокойно посидеть ему не дали. Не успел Подарочек выхлебать и двух чарок из принесенного кувшина, как за стол к нему подсели — без приглашения и без церемоний.
   — Вечер добрый да ветер попутный! — морда у навязывающегося в собутыльники была куда как подозрительная, а его пожелание доброго вечера звучало почему-то как проклятие. По виду был он моряк, причем не из простых: слишком дорогая рубаха, жилет тисненой кожи, богато расшитая перевязь, запачканные — а чего их беречь? — замшевые сапоги; лицом же он был похож на финик, из смуглых морщин которого буравчиками поблескивают черные глазки. — Не нальете ли чарку старому морскому волку?
   — Пей да проваливай, — грубо буркнул Фолькет, решив поскорее сплавить нежданного гостя. Тот, впрочем, охотно потянулся к кувшину, налил в свой, заботливо прихваченый, стакан… и тут цверг решил пугнуть его, чтоб не надоедал. Немного усилий — и охотнику выпить на дармовщинку покажется, что из его посудины вылезают черви, а сама она до краев полна помоями.
   — Что, только этому и успел научиться? — невозмутимо поинтересовался моряк, преспокойно выхлебав зелье. Фолькет оторопел. А тот налил себе еще и, пошвырявшись в пахучей груде ребрышек, выбрал какое посимпатичней, с треском разгрыз его, отхлебнул из стакана — преспокойно, чуть ли не посмеиваясь.
   — Да не таращься ты так, глаза вывалятся. Знаю, малыш, — и моряк омерзительно ухмыльнулся, — все знаю. Сиротинка ты наша… — тут слова уступили место довольному чавканью.
   — Откуда?.. — только и смог выдавить Фолькет.
   — Как это откуда? — как-то обиженно удивился гость, утер кружевным рукавом лоснящийся подбородок, и неожиданно широко улыбнулся Подарочку. Широченный оскал улыбки — и острые, злющие зубы… и вытянувшийся нос… и подрагивающие усы-вибриссы… и брызнувшая по смуглом лицу серая шерсть… Фолькет, боясь обнаружить свое потрясение, вцепился пальцами в столешницу; и под вырвавшимися на волю когтями жалобно заскрипело дерево.
   — Тихо, тихо… здесь не наше место… — успокаивающе протянул моряк, а сам все еще не совсем по-человечьи поводил носом.
   — Ты очень хорошо спрятался, малыш. И начал тоже неплохо. Кэдмон хоть и был еще та… — непристойное определение потонуло в глубине стакана — но дело свое знал. И хоть оно мне даже как-то не к лицу, но я рад, что нашел тебя.
   — Кто вы? — Фолькет, однако, с выводами не спешил и радоваться не торопился.
   — Да ты никак плохо видишь? Я, малыш, крыса, — и он горделиво приосанился, — крыса корабельная.
   … Арколь, услышав знакомый усталый голосок, поднял голову от толстенного фолианта и улыбнулся. Его названная сестра, мужественно преодолев искушение сном, звала его погулять. Он расцеловал ее в обе щеки и они отправились в сад. Арколь с удовольствием слушал рассказы Амариллис о школе Нимы, просил ее поподробнее описывать прелести ее подружек, нарываясь на надирание и без того длинных ушей, сообщал о своих успехах в учении.
   — …в общем, мы единогласно признали обладательницей самых соблазнительных родинок Лалик. А ты чем на неделе занимался?
   — М-да… с куда большим удовольствием я занялся бы исследованием и сравнительным изучением того вопроса, который вы, судя по всему, разрешили с непростительной небрежностью и поспешностью. Но, за отсутствием доступа к материалу исследования, я штудировал книжицу о протеичных формах жизни… оборотни всякие, двуличники… Да ну их, расскажи лучше какие у вас были критерии соблазнительности.
   Амариллис уже отбыла в храмовую школу, Арколь, разделив с учителем вечернюю трапезу, вернулся к прерванным занятиям. Раскрыл тяжеленный том и…
   «… однако подгорные крысы, чье племя близко к полному истреблению, вопреки бытующему мнению, не одиноки и не единственны в своем роде. В незапамятные времена часть крыс, по неизвестным ныне причинам, покинула подземелья Безымянного Хребта и устремилась на юго-запад. После долгих странствий крысы те избрали местом своего пребывания группу островов в море Покоя, именуемых Муспельскими. Там они обосновались, не образуя, впрочем, государства или даже города, но живя разрозненно и независимо. Главным занятием крыс стало мореходство; море, с его изменчивым, непостоянным характером и вечными опасностями они действительно полюбили. И еще полюбили они звонкое золото. Сейчас мы можем говорить с полной уверенностью о том, что основы работорговли заложили именно они.
   Именуемые отныне корабельными, крысы, как и их подгорные родичи, способны существовать в двух обликах — человеческом и крысином; однако, в отличие от подгорных, корабельные крысы при принятии звероформы сильно теряют в росте, так, взрослая крыса, стоящая на задних лапах, достает взрослому мужчине лишь до пояса, а не до середины груди. Они менее жестоки, но более подлы. Нередко нанимаются они на корабль с достойной репутацией, своими льстивыми и подлыми речами подталкивают наиболее ленивую часть команды к бунту, который обычно возглавляют, и превращают еще вчера торговый бриг в пиратский. Редко когда вся команда такого корабля состоит из одних крыс, они умеют находить подобных себе в пороках и низости среди людей, коим доверяют даже капитанские полномочия. Обычные их занятия — работорговля и разбой; магией они не владеют, больше полагаясь на точный расчет и…» — в этом месте Арколь зевнул. «Корабельные крысы очень привязаны к своему кораблю; не жалея, вкладывают деньги в его ремонт и содержание…» — еще один зевок. «Отличить корабельную крысу от обычного пирата можно…» — дальше шла магическая формула, и не в привычках Арколя было заучивать такие вещи сквозь сон: не приведи Вседержитель, не запомнится… а ну как пригодится? Поэтому прилежный ученик аш-Шудаха решительно захлопнул книгу, встал, потянулся и отправился спать.
   «Так вот ты где, подарочек. Змеенок подколодный. Ах вот как… хватило ума не расставаться с камушком. Что, ручонки коротки оказались? дрянь такая…»
   Арколь сидел за скользким, столетиями немытым столом, откинувшись на спинку тяжелого стула; его длинные и грязные волосы свисали на лицо, от него разило дешевым вином — еще бы, целый кувшин этой дряни вылил на рубаху и штаны; выглядел он, как спивающийся трубадур, пересчитывающий зеленые мороки, пляшущие перед ним на опустевшей тарелке. Целый месяц маг-подмастерье обшаривал контадо Эригона, проклиная свою пока еще не отточенную чуткость к магическим эманациям и полагаясь в основном на расспросы. Почувствовать алмаз темной крови он не мог — и догадывался, почему, и не мог не радоваться этому; от тихого ветра он с грехом пополам отстранился. Об оставшихся в Эригоне друзьях и младшей сестре старался не вспоминать; Арколь знал, что если камень попадет в чужие и умелые руки, то по Обитаемому Миру может повеять таким… тихий ветер действительно покажется тихим.
   И вот наконец он нашел и теперь сидел и, теряя терпение, ждал, когда же выпивоха-моряк отчалит восвояси. А тот знай разливался соловьем. Арколь встал, покачался на якобы нетвердых ногах, выдохнул и направился к фолькетову столу.
   Корабельный собрат не успел толком расписать Фолькету все прелести пиратского житья-бытья, как какой-то забулдыга прервал его самым бесцеремонным образом.
   — А ну, пустите-ка и меня морские враки послушать… — и, потеряв равновесие, пьянчуга резко пошатнулся и опрокинул моряка вместе со стулом. Пока тот барахтался на заплеванном полу вверх ногами, нежданый гость перегнулся через весь стол, сгреб Фолькета за грудки и рванул его к себе.
   — Как жизнь, змееныш?.. Сам отдашь кольцо или сначала я твои кишки по стенам развешу?
   Жизнь Арколю спасла его удивительная реакция, доставшаяся от матушки вместе с острыми ушами. Уловив за спиной ледяное дыхание смерти, он, не раздумывая, пригнулся, швырнул треклятого цверга через себя, опрокинул стол и встал на ноги в углу, спиной к стене.
   Они стояли совсем рядом, шестеро моряков весьма бывалого вида, Фолькета они задвинули назад… видно, берегли. А вот Арколя, судя по всему, намеревались пустить в расход. У одного в руках зловеще поблескивал крюк, у троих были изогнутые сабли; пьяным же трубадурам оружие не положено…
   — Зачем же сиротинку обижать? Нехорошо-о-о… — издевательски протянул один из моряков и широко, радостно осклабился.
   — Люблю человечьи потроха…. - сообщил тот, что с крюком, — ох, и поужинаю сегодня!..
   — А вот это мы еще посмотрим.
   Кто бы ни был этот третий за вечер незваный подарочков гость, своим появлением он дал Арколю вполне достаточно времени. Защитники сирот обернулись — зал опустел, желающих поучаствовать в сваре не оказалось, кроме одного пришлого. Он стоял, меряя их взглядом серебряных глаз с вертикальными прожилками сузившихся зрачков; на вид ему было не более сорока лет, разворот плеч и мышцы, перекатывающиеся под зеленоватой кожей, внушали почтение. Фолькет завизжал и на четвереньках метнулся к выходу, однако первый из его гостей, метнувшись из-под соседнего стола, схватил его за шкирку и швырнул под ноги Крысолову. Решив оставить трубадура напоследок, корабельные крысы все разом накинулись на орка, преображаясь в серых, голохвостых тварей — убивать они предпочитали в своем зверином обличье.
   Аш-Шудах мог гордиться своим учеником. Долгий и неприятный процесс перекидывания Арколь свернул в ослепительное мучение длиной в минуту; одна из крыс и пискнуть не успела, как ее шею свернул угольно-черный хорек, выплеснувшийся лентой из-за перевернутого стола. Размерами он был под стать крысам, а ловкостью, пожалуй, превосходил их. Пятеро из оставшихся нападавших мгновенно поменяли тактику; трое насели на хорька, двое атаковали орка…
   … Фолькет, скрючившийся за опрокинутым стулом, стучащий от страха зубами, почувствовал, как его хватает за шиворот чья-то крепкая рука, стрельнул глазами и, увидев давешнего моряка, малость успокоился. Тот дернул цверга за собой, кивком указывая направление движения к выходу, и, пока сцепившиеся противники выясняли, кто кого, две крысы бочком, по стеночке, прошелестели к дверям. Хорек, придушив вторую крысу, поднял голову и увидел выскальзывающие на улицу силуэты, яростно затявкал… но — увы! — броситься за ними не смог, ибо две оставшиеся требовали к себе неотступного внимания. Работы хватило и Крысолову, и хорьку — напавшие крысы были явно не из амбарных толстух, сражались они злобно и умело. В результате у орка был покусан левый бок, у зверя на спине шерсть намокла от крови, глубокие царапины пропахали мордочку в опасной близости к глазам, серьезная рана была и под правой передней лапой. А на полу скучнейшей гостиницы в Ньерде валялись шесть дохлых крыс… с тех пор ее иначе, как «Крысоловкой», не называли.
   Орк подхватил хорька на руки, отчего лицо его исказилось, а колени дрогнули, но все же он сумел вытащить его на середину залы, подальше от падали. По длинному, гибкому телу зверя пробегала мелкая дрожь, он хрипло, с клекотом дышал… несколько минут все усиливающейся дрожи — и блестящая шерсть стала тускнеть, таять… и на месте хорька оказался высокий, окровавленный юноша, черноглазый и остроухий.
   — Скорее, беги за цвергом… его нельзя отпускать… — он попытался встать, но с полувскриком-полустоном опустился наземь.
   — Сам знаю, что нельзя. Ничего не поделаешь, мэтр Арколь, но искать крысу ночью — да жена меня со свету сживет за одну такую мысль. А ну-ка, давай сюда, — с этими словами орк потянул юношу вверх, помог ему встать и, цыкнув на высунувшего нос хозяина, почти отнес его в первую попавшуюся комнату. Уложил на постель, снял разодранную крысиными когтями одежду, крикнул в коридор, чтобы принесли воды и только тогда осмотрел собственный покусанный бок. Пока Крысолов промывал раны Арколя, смазывал их какими-то мазями из своего заплечного мешка, бинтовал спину и прокушенное насквозь плечо, тот молча терпел, иногда поскрипывая зубами. Когда же орк занялся собственными повреждениями, то ученик аш-Шудаха еле слышным голосом — столь поспешная трансформация отняла у него все силы, да и схватка оказалась нешуточной — спросил:
   — Кому обязан жизнью, господин?
   — Своему дару… и отчасти мне. — Орк закончил шипеть, как масло на сковородке, положил на уже не кровоточащий бок чистую полотняную тряпочку и примотал ее крепко-накрепко. Затем он сел рядом с Арколем.
   — Меня зовут Сыч. О тебе я знаю от Хэлдара… лорда Лотломиэль; он просил присмотреть за тобой. Вот только припозднился я малость. Как понимаю, камень уже тю-тю… — и орк сокрушенно покачал головой.
   — Ну ничего, — продолжил он, — не все еще потеряно. Если они не подчинят его, то, скорее всего, будут продавать. В общем, время у нас есть, а уж как мы его потратим — решать будем не сейчас и не здесь. Завтра найду для тебя повозку покрепче и отправимся зализывать раны. А ты молодец… не ожидал такой прыти от подмастерья, — и Сыч не смог удержаться от улыбки, уловив в глазах Арколя совсем мальчишеское самодовольство.
   … Они промелькнули по ночному Ньерду как пара грязноватых теней, в одном из закоулков, у берега Каджи их поджидала лодка. Даже не вспомнив об оставшихся в гостинице собратьях, двое сбежавших уселись на весла и поспешили прочь. Потом была темная пристань, силуэты кораблей — на один из них они попали без малейшего труда. Как оказалось, обладатель грязных замшевых сапог был на нем шкипером. Фолькета проводили во вполне приличную каюту, велели не высовывать носа, пока не запахнет морем и оставили одного. Подарочек, рассудив, что лучше уж корабельные собратья, чем разозленный маг, хотя бы и подмастерье, улегся спать.
   Корабль, несколько претенциозно названный первым владельцем «Покорителем бури» (крысы название менять не стали), снялся с якоря и направился вниз по Кадже, в Эригонскую бухту, а оттуда — в море Покоя, к Муспельским островам.

Глава тринадцатая. Ночной огонь

   Дорога до Серебряных ключей оказалась достаточно длинной для того, чтобы новоиспеченные супруги смогли толком поговорить. Они ехали в довольно неуклюжей на вид, но неожиданно удобной карете весь день, остановившись пообедать в придорожном трактире. Почти все время до этой остановки Амариллис проспала, Риго не стал будить девушку, памятуя о ее усталости. Она сидела, прислонившись головой к подушкам, приоткрыв рот и изредка совсем по-детски вздрагивая во сне; муж накинул на нее легкую накидку и, высунувшись в окно, потребовал у возницы ехать поосторожнее. Однако после того, как Амариллис с завидным аппетитом проглотила обильный обед, Риго категорически запретил ей спать («А не то бука приснится… и кроме того, что ты будешь делать ночью, проспав весь день?») и, чтобы помочь ей превозмочь дрему, принялся рассказывать о своем детстве, об учебе в Арзахеле, о своей службе. Амариллис слушала того, кто в одночасье стал ее супругом, и потихоньку начинала понимать, как ей повезло. Риго, вопреки ее опасениям, не был ни размазней, всецело подчиненным папеньке, ни бездушным распутником, относящимся к жене, как к племенной кобыле, ни занудой-книгочеем. Напротив, он оказался любезным, остроумным, тактичным собеседником, и чем дальше они уезжали от Эригона, тем больше девушка надеялась, что сумеет поладить с мужем.