— Амеда! — Старик порывисто схватил дочку за руку.
   — Отец?
   — Ты мне сердце разрываешь! — хриплым шепотом проговорил старик.
   Амеда прикусила губу. А ведь она, когда металась по кухне, исполняя очередной приказ хозяйки, проклинала отца. В голову одна за другой приходили злые мысли. А что такого делал отец? Он только молился, ел да спал. А Амеда только трудилась и трудилась без конца. Она пыталась быть хорошей, но неужто ей так и суждено было жить без друзей, без развлечений? Теперь все чаще и чаще девочкой овладевало беспокойство. В редкие мгновения одиночества она бродила по вершинам утесов или взбиралась на развалины укреплений за караван-сараем, куда ей строго-настрого запрещала ходить мать-Мадана. Оттуда она устремляла мечтательный взгляд вдаль, где таинственно сверкал и переливался Куатани, издалека похожий на прекрасный драгоценный камень.
   Когда-то, в таком далеком прошлом, что Амеда и представить себе не могла, когда же такое могло быть, ее отец жил в этом прекрасном городе. Как он только мог уехать оттуда — это девочке было непонятно. Она знала, что ей суждено прожить всю ее жизнь в этом противном караван-сарае. «Если не удастся убежать с Эли Али Оли, надо будет придумать другой способ», — решила девочка. Она не раз думала о побеге. А потом ей вдруг приходила в голову мысль, что ее труды, только ее труды, были утешением для отца. На самом деле отец, который избивал и ругал ее, без нее стал бы совершенно беспомощен. Он был слаб и болен и за плетку-сахану хватался только тогда, когда уж совсем выходил из себя.
   Амеда смотрела в выцветшие глаза старика со странной тревогой. Она только раскрыла рот, чтобы что-то сказать, но мать-Мадана снова прикрикнула на нее и велела поторопиться и скорее принести трубку. Амеда высвободилась. Отец держал ее за руку только мгновение, но за это мгновение девочка познала всю глубину тоски.
 
   Восседавший за столом Всадник повернул голову к матери-Мадане. За едой он проронил считанные слова. Теперь же он скривился и проговорил:
   — Женщина, вот не думал я, что ты так хитра и изворотлива.
   — Господин?
   — Я везу драгоценную ношу, хранимую в сосуде, который я охраняю самой жизнью своею. Мне уже встретился один негодяй, который покусился на этот сосуд. И вот теперь, похоже, другая мерзавка желает перевернуть этот сосуд вверх дном, дабы вылить из него все, до последней капли?
   Мать-Мадана сдвинула брови.
   — Господин, я женщина простая, неученая — боюсь, твои речи для меня слишком мудрены.
   Всадник наклонился ближе и принялся шептать, обнажив крупные, как у верблюда, зубы:
   — Так ты, стало быть, не ведаешь о том, что мне воспрещен тот грех, в который ты пытаешься меня втянуть? Ведь людям, состоящим на такой службе, на какой состою я, джарвел запрещен так же строго, как вино! Злобная баба! Камень не помог вам отобрать у меня мою тайну, и все же, вижу я, нестерпимо ваше желание овладеть ею! — Он постучал себя по лбу. — Ибо где хранится моя ноша, как не здесь?
   — Т-тайна? Н-ноша?
   — Слова султана! Те самые слова, что слетели с его уст! Кто я такой, как не глас его величества, который, звуча в Священном Городе, слышен в самых дальних пределах государства! Во дворец вашего калифа, в город, называемый Жемчужиной Побережья, везу я свою ношу. И до тех пор, пока я не донесу доверенные мне слова до того, кому они предназначены, я сам, как ты не понимаешь, несу в себе святость сказанного султаном!
   Мать-Мадана побледнела. Всадник, конечно же, говорил правду. Но что это могло значить? Глаза всех постояльцев — пятнадцать пар и еще один — устремились на страшного гостя.
   Постояльцы прислушивались изо всех сил, пытаясь уловить хоть словечко.
   Всадник сказал:
   — Я думал, что доверенная мне ноша священна для всех, кто обитает на землях Унанга. Неужто я нашел в этих краях единственное ядовитое растение, которое надо вырвать с корнем?
   Теперь настала очередь старухи в испуге затаить дыхание. Пусть она и не до конца понимала своего гостя, зато она уловила угрозу в его словах. В сердце матери-Маданы боролись страх и возмущение. Неужто такой награды она была достойна за свое гостеприимство? Ведь ей так хотелось ублажить гостя! Быть может, теперь стоило сказать ему, сколько он ей должен за угощение?
   Но нет. Эту мысль мать-Мадана сразу отвергла. Это могло быть опасно.
   Всадник бросил взгляд на столы и скамьи в зале. Все постояльцы поспешно отвели глаза.
   — А быть может, — пробормотал Всадник, — способ все же есть.
   — Господин?
   — Есть способ, — продолжал он, — как этот гнусный городишко мог бы спастись. — Всадник ухмыльнулся. — Этот старик, что сидит в углу, — как его звать?
   Мать-Мадана глянула на самого старого из завсегдатаев караван-сарая.
   — Эвитам. Его зовут Эвитам.
   — А борода у него, случайно, не раздвоенная?
   — Да вроде бы так.
   — Она, вернее, как бы на три части разделена?
   — Похоже, так.
   Мать-Мадана поджала губы. Она гадала, что бы могли означать эти расспросы, к чему клонит гость.
   — Гм... Он сидит далековато, мне плохо видно, но... не звезда ли начертана у него на лбу? Этот Эвитам — не прорицатель ли он?
   Тут старуха все поняла.
   — О да, господин, это так, да только он давно уже не предсказывает людям судьбу. Много лет миновало с тех пор, как он перебрался сюда, мудро рассудив и покинув суматошный Куатани. Ох уж эта служба! И как только кто-то может служить день изо дня, день изо дня — представить не могу! И все же назвать старика прорицателем язык не поворачивается — это не то же самое, как если бы я назвала тебя, господин, носителем воли султана, а себя — хозяйкой этого караван-сарая.
   Всадник улыбнулся.
   — Прорицатель — и не у дел? Но ведь ясновидение — это дар божий, разве не так? Разве он способен свести звезду со лба или шрамы с подбородка, из-за которых его борода разделена на пряди? Разве он способен отказаться от дара, преподнесенного богом?
   — И ваше желание, господин, состоит в том, чтобы приобрести выгоду от этого дара?
   — Выгоду? — с тяжким вздохом проговорил Всадник. — О какой выгоде может идти речь для того, чья судьба — одни сплошные несчастья?
   — Господин?
   Разговор приобретал новый оборот и становился еще более загадочным, нежели прежде. Мать-Мадана подумала: уж не добавила она слишком много джарвела, когда в последний раз готовила соус «зорга». Глядя на хозяйку караван-сарая затуманенными глазами, Всадник прошептал:
   — Женщина, некая часть меня страдает и болит.
   Мать-Мадану охватила тревога, но она все же понадеялась на то, что ее гость с почтением относится к ее заведению.
   — Твои жены, господин, не дают тебе покоя и отдыха? — чопорно поджав губы, осведомилась она.
   — Невежественная баба! Людям моего чина не дозволяется жениться до тех пор, пока мы не перестаем служить султану, а службу у него мы покидаем лишь тогда, когда нам исполняется сорок лет. Но для меня это время уже близко.
   — Если так, то вскоре ты обретешь желанное облегчение.
   — О, если бы это было возможно! На том нагорье, откуда я родом, живет прекрасная юная девушка, к которой мое сердце пылает любовью с тех пор, как она расцвела красой юности. Она до сих пор незамужняя, но ее отец нетерпелив и, боюсь, может отдать ее за другого, кто попросит ее руки, а я не успею взять ее в жены. И если эта прекрасная девушка не достанется мне, моя жизнь будет прожита зря. Но я должен узнать свою судьбу: ожидание долее невыносимо для меня. Женщина, вели прорицателю, пусть подойдет ко мне и заглянет в мое будущее. Пусть это случится, и тогда я забуду о том, что приключилось со мной вблизи вашего городишка.
   — Так ты такого откупа желаешь, господин?
   Мать-Мадана чуть не рассмеялась. Ее воображение улетело далеко вперед, за пределы зала, и нарисовало вожделенные картины. Она и прежде знала, что старик наделен даром прорицания, но никогда не задумывалась о том, какие выгоды это может сулить. Прорицательство было частью его прошлой жизни — жизни, отшумевшей много солнцеворотов назад. Поначалу у него хватало золота, чтобы расплачиваться за стол и постой, а потом пригодилась девчонка, его дочка. Только это и имело значение для хозяйки караван-сарая. Предсказание судьбы, божественный дар? Мать-Мадана была женщиной земной, расчетливой и на такую чепуху внимания не обращала. И вот теперь она вдруг подумала о том, что... как же это говорится... упустила собственную удачу, вот как. А разве не слыхала она, что прорицателям изрядно платят и что их услугами пользуются одни только богачи? Конечно, в караван-сарае останавливались не бог весть какие богатеи — у постояльцев только-только на то хватало денег, чтобы расплатиться с нею за постой... Но Всадники — это же совсем другое дело!
   Мать-Мадана глубоко вдохнула и решила, что отец Амеды просто обязан показать, на что способен, — здесь и сейчас, сегодня же вечером. Да ведь это могло стать началом новой эпохи! Кто знает, какие горизонты могут открыться перед ее заведением?
   Мать-Мадана прищурилась и окликнула старика:
   — Эвитам!
   Глаза сидевшего в углу старика наполнились страхом.
 
   Мать-Мадана так увлеклась разговором с Черным Всадником, что позабыла про приказание, которое дала Амеде. А в это время девочка обшаривала полки буфетов, гадая, где же старуха хранит эш. Вдруг кто-то подкрался к ней сзади и зажал ее рот ладонью.
   Амеда сдавленно вскрикнула и попыталась вырваться.
   — Ой! — проговорил тот, кто держал ее, издевательским писклявым голоском. — Ой-ой-ой!
   — Неверный! — возмущенно воскликнула девочка, вырвавшись. — Ты что творишь? Да если мать-Мадана узнает, что здесь, у нее в кладовой, метис... она так развопится, что...
   — Да ладно тебе. Слышишь же, она не вопит и еще долго вопить не будет.
   — Ты о чем?
   — Да я просто подумал, что ей и без меня есть из-за чего поволноваться. Ну и потом — интересно мне стало. Ты хоть знаешь, что там, за воротами, половина деревни собралась?
   Фаха Эджо схватил подружку за руку и вывел во двор. Они забрались на сложенную из дикого камня стену и увидели деревенскую площадь. Все было в точности так, как сказал Фаха Эджо: прямо перед караван-сараем собралась большая толпа. Чуть впереди остальных стояла старуха в темной чадре, мотала головой и распевала заунывные молитвы. Остальные сопровождали молитвы монотонным гулом.
   — Тупицы! Олухи! Что это они придумали, а? — Амеда спрыгнула с забора и набрала в пригоршню мелких камешков.
   Фаха Эджо схватил ее за руку.
   — Не бросайся камнями. С этого все как раз началось — так я слышал.
   — Да что началось-то?
   — Они в тревоге. Боятся. Думают, что деревню вашу с землей сровняют.
   Амеда ухмыльнулась.
   — Ну, это если только Всадник лопнет, переев соуса «зорга»!
   Но Фахе Эджо было не до шуток.
   — Когда появляются Черные — скоро жди Красных. Ну а напоследок являются Желтые. Быть беде, запомни мои слова.
   — Беде?
   Фаха Эджо только пожал плечами.
   — Уж я такое раньше видал, сорванец, доводилось. Не думай про этих тупиц. Что толку молиться? Бежать надо.
   Амеда сверкнула глазами.
   — Ну и что же ты не бежишь-то?
   — Я-то убегу. Я быстро бегать умею, поняла? Хорошо бы, если бы и этот маленький мерзавец тоже быстро бегать умел!
   — Маленький мерзавец? — непонимающе переспросила Амеда. Сейчас она думала только о том, что друг скоро ее покинет, даже и не подумав позвать ее с собой.
   — Хочешь знать, про кого я говорю? Про Малявку! — скривился пастух. — Он вечно таскает с собой камни, у него их полные карманы. Он дождется — пусть только Эли Оли Али его изловит! Бедный братец Эли! Думал еще разок заночевать в поселке, в тепле и уюте — и вот теперь снова надо трогаться в путь!
   — Вместе с сестрой? — ахнула Амеда и прижалась спиной к шершавой стене.
   Фаха Эджо осклабился.
   — А-а-а! Вот оно что! Тебя это огорчает, да?
   Амеда зарделась. После спешного бегства из поселка метисов у нее не было времени подумать о прекрасной девушке. А тут вдруг ее образ снова предстал перед ней — яркий, слишком яркий. Девочка сгорбилась и застонала.
   Фаха Эджо расхохотался и попытался пощекотать Амеду между ног.
   — Эй, полумальчишка! Девчонок вокруг хватает — ты только приглядись получше. А как насчет того, чтобы отхлебнуть хмельного сока, а?
   Амеда резко выпрямилась и ударила Фаху Эджо по руке.
   — Сока? Заткнись! Не желаю слушать про твой дурацкий сок!
   — Ха! — выкрикнул пастух и отступил на шаг. — Ты бы по-другому сейчас пела, если бы принесла что-нибудь получше этой дрянной лампы! — Он вытащил из-под рубахи лампу и, размахнувшись, сделал вид, будто хочет перебросить эту никчемную вещь через забор. В следующее мгновение друзья были готовы затеять драку и осыпать друг друга тумаками. Но этого не произошло. Неожиданно девочка и пастух замерли.
   Этот голос Амеда знала слишком хорошо.
   — Отец!
   Амеда бегом бросилась к кухне, не думая о том, что Фаха Эджо пошел за ней, а стало быть, мог стать свидетелем странного и страшного зрелища, которое сейчас разыгрывалось в трапезной.

Глава 14
ПРОРИЦАТЕЛЬ И ПРОРОЧЕСТВО

   Амеда и сама не понимала, почему она так напугана, но не решилась открыто войти в трапезную, а пробралась тайком и спряталась за спинами притихших постояльцев. Выбрав местечко поудобнее, она стала смотреть за происходящим в просвет между двумя высокими тюрбанами. В трапезной царила затравленная тишина. Кто-то закрыл ставни. На возвышении горел факел, и его пламя отражалось в сверкающих глазах Черного Всадника. Свет также выхватывал из мрака строптиво поджатые губы матери-Маданы и фигуру старика, стоявшего перед странным гостем и хозяйкой караван-сарая. На старике был плащ, расшитый звездами. Вытянув руки перед собой и запрокинув голову, отец Амеды медленно поворачивался по кругу, выводя странный напев высоким дребезжащим голосом.
   Но вот старик замер в неподвижности. Не сводя глаз с факела, он завел песню. Песня была тревожная, беспокойная. От ее звучания у Амеды кровь вскипела в жилах и по коже побежали мурашки. Девочке стало страшно — так страшно, что и не высказать. Почему-то ей показалось, что слова песни ей знакомы, хотя она могла бы поклясться, что никогда прежде этой песни не слышала.
 
Терон, о вечный бог священного огня!
Услышь перед тобой стоящего меня!
Не в силах взор поднять к твоим очам,
Смиренно молит раб твой Эвитам: 
 
 
Даруй мне зоркий взгляд твоих очей,
Чтоб видеть мог я через мрак ночей,
Через туман, густую пелену,
Судьбы грядущей тайную страну. 
 
 
Со мною тот, кто жаждет наперед
Узнать, какой ему судьбой дарован путь.
Явись, Терон, твой раб тебя зовет!
В грядущее позволь на миг один взглянуть!
 
   Песня отзвучала. Затем в полной тишине Эвитам долго вглядывался в пламя, а Всадник и мать-Мадана не спускали глаз с Эвитама. Все, кто был в трапезной, затаили дыхание — торговцы, разносчики, солдаты-наемники. Батраки думать забыли о заработках. Все, широко раскрыв глаза, наблюдали за странным зрелищем.
   Что же скажет Эвитам? Он не шевелился. Только руки его непроизвольно подрагивали да покачивался плащ, расшитый звездами.
   А потом... потом старик вдруг рухнул на пол с закрытыми глазами и начал корчиться в судорогах.
   — Отец! — вырвалось у Амеды. Она была готова броситься к старику, но кто-то схватил ее за руку.
   — Дура! Ты что, прорицателей раньше не видала? — прозвучал горячечный шепот.
   Это был Фаха Эджо. Юноша-метис пробрался-таки в темный угол, но Амеда не слишком удивилась, обнаружив, что он здесь.
   — Что значит — «прорицатель»?
   — Сорванец, ты что же, ничегошеньки не знаешь про своего папашу?
   — Этот плащ... Он мне строго-настрого запрещал наряжаться в него... и сам он его прежде никогда не надевал!
   — Никогда, говоришь? Ну, значит, тут какая-то тайна, сорванец!
   Они бы могли еще препираться, но тут Амеда снова ахнула. Черный Всадник спрыгнул с возвышения и устремил безжалостный взгляд на старика, со стонами корчившегося на выложенном холодными каменными плитами полу.
   — Что такое, старик? — требовательно вопросил Всадник. — Хватит притворяться! Что ты увидел?
   Эвитам медленно поднял голову, отвел ладони от глаз и произнес единственное слово:
   — Нет.
   — Нет? — Всадник резко обернулся и одарил возмущенным взглядом мать-Мадану. — Женщина, что это за шутки? Он что-нибудь умеет, этот старикашка, или он ничего не умеет?
   Хозяйка заквохтала:
   — О, господин, ну, конечно, умеет! Он все умеет! Прорицатель Эвитам знаменит в этих краях — так же знаменит, как мой караван-сарай! — Она неуклюже спустилась с возвышения и устремилась к Всаднику. Заломив руки, она заискивающе улыбнулась и принялась лопотать: — Ты же должен понимать, господин... — старуха придумывала на ходу, — что такое глубокое прорицание требует жертв. Ведь то, что Эвитам, мой прорицатель, лишился чувств, говорит лишь о том, как силен его дар! Ну, Эвитам, тебе уже лучше? Силы возвращаются к тебе? Будь умницей и скажи-ка нашему дорогому гостю, что ты увидел, ну?
   Но старик снова затравленно пробормотал в ответ:
   — Нет.
 
   Всадник с трудом сдерживал нетерпение, да и мать-Мадана тоже.
   Всадник сердито топнул, быстро обвел взглядом всех зевак, сдвинул черные брови — впечатление было такое, будто он решил, что все тут сговорились против него и теперь тайком над ним насмехаются. Глаза его угрожающе сверкнули. Матери-Мадане впервые за вечер стало по-настоящему страшно.
   — Эвитам! Скажи этому человеку, что ты знаешь!
   — Ха! — презрительно запрокинул голову Всадник. — Он ничего не умеет! Просто шарлатан!
   Тут бы важный гость и удалился из трапезной, но, услышав оскорбление в свой адрес, старик вернулся к жизни. Не без труда он поднялся на ноги и величаво одернул плащ.
   В голосе его зазвучали гордость и даже надменность:
   — Всадник, ведомо ли тебе, что у людей моего круга есть кодекс чести и что я давал клятву говорить правду, одну только правду? Найдутся такие, кто желает слушать только ложь, ласкающую слух, но их я всегда презирал и презираю теперь!
   — О чем это ты? — дерзко вопросил Всадник. — Есть правда, которую ты не желаешь мне открыть?
   — Я говорю лишь о том, что обязан либо смолчать, либо сказать правду об увиденном!
   Всадник вскрикнул, схватил со стола горящий факел и бросился к Эвитаму. В одно мгновение он позабыл о своих сомнениях. Он отчаянно желал узнать то, что скрывал от него старик.
   — Прорицатель, скажи мне все, иначе я выжгу тебе глаза! Какое будущее ожидает меня и прекрасную Джамию? Неужто ее жестокий отец не отдаст ее за меня? Неужто другой мужчина возляжет с ней на брачное ложе? Прорицатель, я должен знать правду! Скажи мне, скажи!
   Всадник, сжимая в одной руке факел, другой схватил старика за плечо. Их лица, озаренные пляшущим пламенем, были страшны. Круг света метался из стороны в сторону, пока Всадник тряс Эвитама.
   И тут что-то словно надорвалось в груди у старика-прорицателя.
   — Всадник, — визгливо выкрикнул он, — тебе никогда не наслаждаться любовью твоей красавицы! Ты более не изведаешь никаких наслаждений — никогда!
   — Что? — чуть не задохнувшись, вымолвил Всадник. — Что ты такое говоришь?
   Тут взвыла мать-Мадана, стала заламывать руки и приплясывать, будто обезумевшая кукла. Она кричала на старика, вопила, что он сошел с ума, что он наверняка ошибся, что он не то хотел сказать.
   — Это шутка, — причитала она. — Это, добрый господин, такая особая шутка! Прорицатели — у них в обычае так шутить! — Она визгливо рассмеялась. — Ой, какая глупость... Как смешно! Просто умора! Ну а теперь, Эвитам, будь умницей и скажи правду. Разве можно так мучить нашего дорогого гостя?
   Она бы, пожалуй, кудахтала и дальше, но Всадник, поджав губы, презрительно бросил:
   — Молчи, глупая баба! Прорицатель, говори, да хорошенько подумай, что говоришь!
   В трапезной все опять притихли, но новые слова Эвитама не принесли утешения тем, кто их услышал. Старик весь дрожал и смотрел прямо в глаза Всадника. Его голос словно принадлежал кому-то другому, звучал безжалостно, жестоко.
   — Всадник, повторяю: ты более никогда не познаешь прелестей своей возлюбленной. Повторяю: никакие радости жизни тебе более не суждены, ибо до того, как окончится этот день и падет ночь... Всадник, ты умрешь!
   Его слова были встречены шелестом роптаний. Мать-Мадана испуганно закричала, но гораздо громче ее крика прозвучало безумное восклицание Всадника:
   — Не-е-е-т!
   — Отец!!!
   А это уже кричала Амеда. Она отшвырнула руку Фахи Эджо. Страх сковал ее, но она почему-то точно знала, что должно случиться в следующее мгновение. Всадник злобно размахнулся горящим факелом и нанес старику беспощадный удар.
   Эвитам рухнул на каменный пол.
   Продолжая кричать, Всадник опрометью выбежал из трапезной, но сначала швырнул факел на пол. Плащ старика-прорицателя вспыхнул.
   В считанные мгновения начался истинный хаос. Эвитам жалобно кричал, мать-Мадана беспомощно металась то туда, то сюда. Амеда вместе со всеми остальными тщетно пыталась загасить пламя. В суматохе девочка не заметила, куда подевался Фаха Эджо, но она, как и все прочие, слышала те жестокие слова, которые произнес Всадник, обернувшись на пороге:
   — Спасайте свою дрянную жизнь, презренные, или умрите! Я тоже, можно сказать, прорицатель. Запомните мое пророчество: еще до того, как снова взойдет солнце, эта деревушка сгорит дотла!

Глава 15
ПОКЛОНЕНИЕ В ЧАС ПЫЛИ

   На колокольнях звонили колокола и сзывали народ на Поклонение. По всему Священному Городу, от особняков, примыкавших к Дороге Пламени, до домишек на окраинах, где жили люди попроще, мужчины и женщины падали ниц, головой к Святилищу. Брели ли они по улице в то время, когда звучал призыв к молитве, нежились ли в роскоши, занимались ли повседневными трудами, никто — за редким, крайне редким исключением — не смел пренебречь Поклонением. На рынках сразу прекращалась торговля. В классах школ учителя воздевали руки к потолку и давали знак своим ученикам расстелить циновки и приготовиться к молитве. Даже в логовах порока завсегдатаи поспешно откладывали трубки, набитые дурманными листьями джарвела, и прерывали прочие удовольствия. Умолкала музыка. Остывал черный, как смола, кофе в отставленных чашках.
   Только во Дворце Шепотов не наступила молитвенная тишина. Урок Деа затянулся дольше ожидаемого. Что же было делать? Симониду только-только удалось подняться, но он тут же снова рухнул на пол без сил. Деа послушно опустился на колени рядом со стариком, но султан, к изумлению юноши, сразу же заставил его встать. Его изумление только возросло, когда он увидел, что придворные тоже стоят и выжидательно смотрят на султана в ожидании приказаний. У Деа голова шла крутом. Что же такое власть, какова она может быть, если с ее помощью можно отменить даже самые священные установления?
   Султан улыбнулся. Его улыбка говорила о том, что он выше правил, обязательных для простых смертных, и может при желании снизойти и распространить свои привилегии на тех, кто его окружает. На всем протяжении Поклонения, совершаемого в час Пыли, урок для его сына продолжался. Симонид полубессвязно бормотал молитвы. Порой султан прерывал его и задавал ему какие-то вопросы, с полным пренебрежением относясь к молитвенному экстазу старого мудреца. Придворные смиренно усмехались. Султан указал на витраж с алым стеклом.
   — Сын мой, это величественное здание мы стали называть Святилищем Пламени, но точно так же мы могли назвать его и Хранилищем Кристалла. Что же еще может быть тем топливом, от которого питается Пламя? В глубокой расселине под Залом Жертвоприношений лежит Кристалл Терона, надежно охраняющий себя своим испепеляющим жаром. С тем, что это так, согласны все имамы — они ведь согласны, Симонид, верно я говорю? От этого зависит истинность Откровения, от этого зависит могущество Рода Пророка. В мире, охваченном сомнениями, в мире, который готов безжалостно надавить на нас, алчно вцепиться в нас острыми когтями, в какую сторону бы мы ни повернулись, эта истина должна сохраняться незыблемой, подобно звездам на тверди небес, и непоколебимой, как гранитный кряж, на котором построен этот город.
   Султан вздохнул.
   — Горе тем царствам, которые в это не верят!
   — Государь? — неуверенно проговорил Деа. Он был сильно взволнован, но все же отважился спросить: — Но если эта истина неопровержима, как же может быть так, что кто-то в нее не верит?
   На лицо султана словно легла тень грозовой тучи, однако он быстро совладал собой, улыбнулся и сказал:
   — О, святая невинность! Он снова спрашивает меня о том, о чем и я бы спросил в те дни, когда у меня еще не начала пробиваться борода!
   Султан с улыбкой взглянул на Симонида — вероятно, ожидал, что старик улыбнется в ответ, но старик упорно продолжал молиться.
   Султан посерьезнел. Взяв сына за руки, он воскликнул:
   — Деа, ты говоришь так, потому что сердце твое преисполнено чести и жажды истины! Ведь ты не в состоянии даже вообразить, как чудовищно, как всепоглощающе то зло, что исходит от нашего заклятого врага, Рашида Амр Рукра? О, если бы я только мог сохранить твое неведение и ничего не рассказывать тебе о проклятом вожде уабинов!
   — Уабинов? — удивился Деа. — Но ведь это всего-навсего жалкое племя, которое досаждало нашим предкам в незапамятные времена в суровых западных пределах. В те дни уабины, наверное, и вправду были опасны, но как они могут грозить нам теперь, когда нас оберегают могучие стены Священного Города? Я думал, что они — дикие кочевники, не более.