Костя подумал, что Светлана обеспокоена своими школьными и детдомовскими делами.
    — Ничего, Светлана, не робей, как-нибудь обойдет­ся... Это что, школа твоя?
    — Нет, здесь мальчики учатся, а наша вон там, в переулке.
    — Как твоего учителя зовут? Иван Иванович?
    — Да, он у нас по арифметике, пока Евгении Петров­ны нет...
    — Странно, — сказал Костя, когда они вошли во двор. — Я читал об этом, но никогда не видел в Москве. У вас под крышей ласточкины гнезда. Правда, здесь уже окраина и садов много...
    — Да, да, — оживилась Светлана. — И знаете, Костя, они каждый год сюда прилетают, птенчиков выводят. Ре­бята рассказывали, сначала было только три гнезда — вот эти, над окнами, — а весной прилетели молодые ла­сточки, бывшие птенчики, и четвертое гнездо построили. Они его из глины... Им далеко приходилось за ней ле­тать, вон туда, на огороды. Очень старались, долго его строили. Станет тепло — опять к нам вернутся. Было три ласточкиных семейства, а теперь четыре...
   В детском доме Светлану и Костю уже ждали.
   Дверь широко раскрылась. На пороге стояли малень­кий светловолосый мальчуган и светловолосая девочка немного побольше. Мальчуган бросился в угол передней, где на стуле лежал Костин вещевой мешок, и ухватился за него обеими руками, пытаясь поднять. Девочка крик­нула.
    — Славик, не поднимай! Надорвешься! Дай мне!
   И сама была сейчас же отодвинута в сторону одним из старших мальчиков:
    — Оля, не поднимай, тяжело! Товарищ лейтенант, вот ваш мешок!
   В переднюю из всех дверей высыпали ребятишки (уди­вительно, сколько поместилось их на такой небольшой сравнительно площади!) и все желали Косте счастливого возвращения. Так как он поцеловал Светлану, пришлось поцеловать еще нескольких мальчиков и девочек — из тех, которые стояли поблизости и которым уж очень это­го хотелось. А потом его самого поцеловала Наталья Ни­колаевна.
   Костя вышел во двор, обернулся — во всех окнах тор­чали темные и светлые головенки, маленькие руки ма­хали ему вслед.
   Теперь самое время было ехать к Наде в инсти­тут, но, поравнявшись со школой, Костя невольно замед­лил шаг.... В конце концов, это займет только четверть часа!
   В пустой раздевалке сидела маленькая сухонькая ста­рушка и вязала чулок.
    — Нельзя в шинели, товарищ лейтенант, — строго сказала она, — у нас в верхней одежде входить не раз­решается.
   И вдруг отбросила чулок, подошла к рубильнику, и школа наполнилась оглушительным звоном — к оконча­нию пятого урока. Казалось странным, что тетя Мариша, такая маленькая и степенная, произвела весь этот шум.
    — Сейчас побегут, — улыбаясь, сказал Костя, когда наконец затих оглушительный звон.
   Тетя Мариша, принимая от него шинель, с достоинст­вом возразила:
    — Не побегут, а пойдут!
   Растворялись двери классов, аккуратными линеечками выходили в раздевалку и спускались по лестницам с верх­них этажей маленькие ученицы. Никакого беспорядка, ни­какой суеты.
   «Ого! Дисциплинка!» — с уважением подумал Костя.
   Ему казалось, что именно в эти годы ребята должны были бы разболтаться. Но, наоборот, порядка в школе было, пожалуй, даже больше, чем до войны. Может быть, потому, что здесь одни девочки учатся? Да, нелегко Свет­лане так сразу втянуться в эту налаженную, размеренную жизнь!
   Проходя в коридоре мимо лейтенанта, девочки веж­ливо говорили: «Здравствуйте», и провожали его внима­тельными, любопытными взглядами.
   Узнав, что директора сейчас нет в школе, а Иван Ива­нович в учительской, уже подходя к двери, Костя вдруг сунул руку в карман:
   «Ох, что же я наделал! Совсем забыл!»
   Через несколько минут Иван Иванович вышел из учи­тельской в коридор вместе с Костей и спросил, пожимая ему руку с неожиданной силой:
    — Прямо на вокзал поедете?
    — Нет, я еще должен зайти... меня будет прово­жать... то есть будут провожать...
   Костя, с трудом сдерживая нетерпение, шагал рядом с учителем. Тот вдруг остановился и, озорно улыбнувшись, проговорил скороговоркой, переходя на «ты»:
    — Вот что, дружок, беги по коридору, никто не увидит, вторая смена еще не пришла. Только в раздевалке полег­че — тетя Мариша у нас строгая!
XVI
    — Лида, я в школу не пойду, я все равно учиться не буду!
    — А он совсем и не для того зовет. Ему нужно тебе что-то передать. Какую-то твою вещь...
   Светлана только-только успела пообедать — без осо­бого аппетита, принимая во внимание подавленное на­строение, «наполеон» и половину «эклера», — Валя-без-Ани только-только успела покаяться ей в своем предатель­стве, и вдруг новое волнение: явилась вожатая Лида с просьбой от Ивана Ивановича отпустить Светлану в шко­лу. Он будет ждать ее в кабинете директора.
   Наталья Николаевна разрешила идти: что-то уже Ли­да успела ей сказать, перед тем как позвали Светлану.
   Нет, невозможно идти в школу после всего этого по­зора!
    — Лида, я ничего не забывала в школе! Наталья Ни­колаевна, я не пойду!
   Лида возразила терпеливо:
    — Не ты забыла, тебе забыли передать. Сейчас к Ивану Ивановичу кто-то заходил… кажется, какой-то военный.
    — Сейчас? Вот сейчас?..
   У Светланы заколотилось сердце... Нет, не может быть, чтобы Костя ради этого рисковал опоздать на поезд... то есть еще не на поезд — но все равно!
   Всю дорогу до школы Светлана и Лида молчали. Свет­лана не знала, что Лида получила строгие инструкции от Ивана Ивановича.
   «Обиделась на меня... — думала Светлана. — Так обиделась, так презирает, что и говорить ни слова не хо­чет!»
   Уже во дворе школы Лида вдруг надумала, что ска­зать — совершенно нейтральное:
    — Сегодня, должно быть, будет дождь!
   Светлана ответила, тяжело вздохнув:
    — Осенью всегда грязно...
   Иван Иванович сидел за столом и проверял тетради, беспощадно отмечая жирной красной чертой каждую ошибку.
   В этой комнате тоже был диван... еще один диван... только неприветливый, кожаный... твердый, должно быть!
    — Вот что, Светлана, — сказал Иван Иванович, в первый раз называя ее не по фамилии, — ко мне сейчас заходил Костя Лебедев и просил передать тебе вот этот шарф. Он сказал, что это для тебя очень дорогая вещь, и просил поблагодарить тебя за нее.
   Светлана взяла обеими руками шарф... Должно быть, Костина мама так заботливо выстирала и выгладила его...
   — Да ты сядь. Что же ты стоишь!
   Светлана присела на самый край... Нет, диван оказал­ся мягче, чем можно было подумать с первого взгляда.
   Она положила шарф себе на колени и ласково провела по нему рукой.
    — Он только для этого и приходил? — спросила она.
    — Нет, не только для этого. О шарфе он вспомнил уже здесь.
   Иван Иванович закрыл тетрадь, а так как разговари­вать и сидеть на одном месте он не мог, то стал шагать по маленькому кабинету — ровно три шага получалось — от стола и до стенки.
    — Костя приходил, чтобы рассказать мне про то, как он с тобой познакомился. Между прочим, рассказал, что говорил один фашистский мерзавец про наших детей... Помнишь это?
   Светлана глухо ответила:
    — Помню. Я все очень хорошо помню.
    — А если ты такая памятливая, так запомни раз и на­всегда, что нам-то ты очень нужна. И что к нам отно­ситься, как к своим врагам, ты никакого права не имеешь! Понятно?
   Он неожиданно сел на диван. А диван оказался таким неожиданно мягким, что Светлану качнуло назад. Нуж­но было или совсем встать, или сесть гораздо глубже, чем она сидела.
   Светлана села поглубже и сказала дрожащим голо­сом:
    — Я к вам не отношусь, как к врагам!
    — Если врагов нет — значит, все в порядке. Иди до­мой, узнай у девочек, что задано, и садись готовить уроки. Особое внимание на именованные числа обрати, я тебя завтра буду спрашивать, не посмотрю, что ты прогуляла два дня!
    — Как же вы будете спрашивать, когда меня из шко­лы, наверно, уже выгнали!
    — Никто тебя из школы не выгонял. Наоборот — та­ких, как ты, учить да учить. Светлана, твоя мама учи­тельницей была?.. Да?
    — Да...
    — Я думаю, она тоже хотела, чтобы ты училась, правда?
   Светлана долго молчала, поглаживая рукой полоса­тый шарф.
    — Как же я буду... в четвертом классе... такая боль­шая!
    — Эх, ты! — Иван Иванович похлопал ее по малень­кой руке. — Большая!
   Он встал и опять зашагал по комнате. Потом остано­вился перед Светланой:
    — Стыдно тебе, по крайней мере?
   Она ответила, вся просияв:
    — Стыдно.
    — Это хорошо: значит, совесть у человека есть. А на глупых девочек ты не обращай внимания. У вас в классе и умные тоже попадаются. Ты с Галей Солнцевой, кажется,  дружишь?
   Светлана мрачно сказала:
    — Нет. Это как раз Галина мама, должно быть, меня во дворе выслеживала!
    — Что, что? — переспросил Иван Иванович. — Экий у тебя характер континентальный!
    — Почему континентальный?
    — Жаркое лето, суровая зима. Ты уж как-нибудь умерь температуру или устраивай людям демисезон, а то рядом с тобой простудиться можно. Имей в виду, что Галя Солнцева как раз в этом самом кабинете изо всех сил тебя защищала.
    — А я не хочу, чтобы меня защищали!
   Иван Иванович передернул плечами и повернулся к окну:
    — Форточку разве закрыть? Прямо будто на сквозня­ке стою!
   Светлана подошла к нему сзади:
    — Иван Иванович, вы меня извините, пожалуйста.
   Он положил руку на темные волосы девочки:
    — Вот с этого нужно было начинать, дружок.
   Девочки из детского дома, занимавшиеся во вто­рую смену, увидели Светлану в коридоре и сразу окру­жили ее:
    — Ну как?
    — Здорово тебе попало?
    — Светлана, ну как?
    — Ничего...
   Подошли и другие школьницы. Светлана видела кругом сочувственные лица. Она думала, что будет только стыдно, но оказалось, кроме того, и приятно, что за нее все так волнуются.
    — Ты куда, Светлана?
    — Я к Лиде Максимовой.
    — Она здесь, в пионерской комнате.
   Перемена кончилась, девочки разошлись по классам, Светлана осталась одна.
   В пионерскую комнату вошла не сразу, сначала по­страдала немножко у двери, потом перешагнула через порог:
    — Лида, можно к тебе?
   ...Из пионерской комнаты Лида и Светлана вышли обнявшись. Спустились с лестницы, постояли на площад­ке между первым и вторым этажом. Попрощались.
   Шагая по ступенькам вниз, Светлана думала, что вот есть у нее теперь старший друг, гораздо более опытный, чем она. Девятиклассница, отличница, комсомолка Лида Максимова сказала ей: «Давай будем дружить». И еще: «Если что нужно — приходи, я помогу».
   Тетя Мариша уже протягивала Светлане пальто с за­ткнутым в рукав красным беретом:
    — Держи, беглец!
   Когда Светлана оделась, тетя Мариша сказала строго:
    — Застегнись как следует — холодно.
   Даже вышла из своей деревянной засады и сама за­стегнула Светлане верхнюю пуговицу.
   А Лида Максимова, шагая по ступенькам кверху, ду­мала о том, как мало еще у нее опыта и какой плохой во­жатой она оказалась.
   Нужно было тогда не молчать, а сейчас же посовето­ваться с кем-нибудь из учителей. Если бы Иван Ивано­вич знал про Светланину обиду, он бы проверил, почему ее перевели в четвертый «В».
   Нужно было добиться, разыскать Светлану. Ведь хо­тела. Почему не выяснила все на другой же день?
   Контрольная работа была, потом кружок... Нужно было успеть. Да... А теперь нужно идти к Ивану Ивано­вичу, он сказал: «Зайди ко мне потом, поговорим...» Ли­да чувствовала, что разговор будет неприятный. Не сразу вошла, пострадала немножко перед дверью кабинета, потом постучала:
    — Иван Иванович, можно к вам?
   Да, много разговоров было в этот день — и неприят­ных и приятных.
   Когда Светлана вернулась в детский дом, к ней подо­шла шестиклассница Алла Нежданова. Посмотрела с суровым осуждением и спросила — почти теми же сло­вами, которыми кончил разговор Иван Иванович, только более строгим тоном:
    — И тебе не стыдно?
   Чуточку смягчившись, Алла пояснила, почему Свет­лане должно быть стыдно:
    — Ты не должна убегать от нас. Помни, что ты — на­ша сестренка.
   Елена Михайловна, вожатая, упрекнула огорченно:
    — Ничего никому не сказала! Светлана, значит, мы с тобой еще не друзья?
   А Юра Самсонов и его приятель Витя Чижов отозва­ли Светлану к себе в комнату и прикрыли дверь.
    — Света, мы завтра после уроков подойдем к вашей школе. Ты покажи нам девочек, которые тебя обидели. Мы с ними потолкуем!
   Так как у Юры при этом были сжаты кулаки, Свет­лана ответила, улыбнувшись:
    — Пожалуй, лучше не показывать: я боюсь, что от девочек ничего не останется после такого разговора!
    — Не беспокойся, — ответил Юра, небрежно засовы­вая руки в карманы. — Я никогда не дерусь с девочками. Побеседуем, и этого будет достаточно, чтобы вправить им мозги!
   А Витя Чижов изрек с философским видом:
    — Попадаются еще у нас несознательные люди! В особенности среди женщин!
   Светлана сейчас же обиделась за женщин. Кроме того, ей было смешно, что Люсю и Нюру назвали жен­щинами. И еще... тепло стало от этих мальчишеских угроз.
   Разумеется, Светлана отговорила ребят приходить завтра к девочкам в школу. Но было приятно сознавать, что на случай нужды есть у нее заступники, старшие братья, с такими вот солидными кулачищами.
   И, наконец, последний разговор был вечером, в каби­нете Натальи Николаевны. Хорошо, что он был послед­ним, что можно было прямо из кабинета идти в спальню, где уже темно, — потому что все, что накопилось на сердце за эти три дня, вылилось солеными и в то же вре­мя сладкими слезами.
XVII
    — Я, юный пионер Союза Советских Социалистиче­ских Республик... перед лицом своих товарищей обе­щаю...
   Зал украшен еловыми ветками. Пахнет смолой и ле­сом, как будто уже наступил Новый год. Ноябрьское солнце далеко протянуло свои негреющие, но ласковые лучи. В этих лучах еще белее кажутся белые воротнич­ки на платьях девочек, еще краснее красное знамя дру­жины...
   Как старательно выговаривают слова маленькие третьеклассницы! Они тоже волнуются, но совсем по-дру­гому. Для них это все такое привычное — портреты, красное знамя... Они даже понять не могут, что можно отвык­нуть от этого за три года.
   Ребята рассказывали, что когда принимают в пионе­ры в мужских школах, мальчик, стоящий в шеренге пер­вым, преклонив колено, целует красное знамя дружины. А другие ребята целуют свои красные галстуки. Жалко, что девочкам в детском доме так не полагается.
   Ничего, галстук можно будет поцеловать потом.
   Вот он все ближе, ближе, маленький огненный тре­угольник.
   Елена Михайловна несет его в руках, она подходит к Светлане. Светлана ждет, напряженно вытянувшись. Лицо вожатой серьезно и важно, только где-то в глубине глаз ободряющая улыбка.
   Из всех воспитателей в детском доме Елена Михай­ловна самая молодая — она только два года тому назад окончила десятилетку. Она учится в заочном институте, и это как-то особенно сближает с ней ребят. Когда Елена Михайловна сдает зачеты, ребята волнуются за нее.
   Красный галстук ложится на плечи, мягко обвивается вокруг шеи.
   Елена Михайловна растрогана волнением Светланы, ее руки на секунду задерживаются, расправляя галстук. Глазами она говорит: «Поздравляю», и отходит.
   Все ребята в шеренге уже пионеры. Как хорошо сто­ять рядом с ними!
   Пускай Светлана старше их — нелепо было думать, что это может показаться смешным. К тому же она та­кого маленького роста! Даже среди третьеклассниц и четвероклассниц она все-таки не самая высокая!
   В задних рядах движение — выходят два мальчика и девочка сменить ребят у знамени.
   Теперь знамя держит Юра Самсонов. Ему очень под­ходит быть знаменосцем — он такой сильный, широко­плечий. Юра мог бы учиться в восьмом классе, а учится в шестом: тоже много было пропущено. В классе он са­мый старший, но не похоже, чтобы это тяготило его. А мо­жет быть, и тяготит, только он умеет не показывать этого.
   А ведь у мальчиков еще заметнее: Юра прямо возвы­шается над своими одноклассниками. Такие большие ребята отпускают чубчики и устраивают разнообразные прически, а Юра острижен под машинку, как маленький... Ничего не поделаешь, чубчики отпускать разрешается только с седьмого класса.
   На шаг впереди своего отряда — Алла Нежданова, невысокая, серьезная, в очках. Она председатель совета отряда, ее очень хорошо слушаются и мальчики и девоч­ки. Алла самая способная из всех ребят в детском доме, самая умная, самая... Это Алла назвала Светлану сест­ренкой...
   Да, детский дом — это семья. Необычная семья, очень большая. Как и во всякой семье, братья и сестры не всегда живут мирно. Бывали и ссоры и взаимные обиды. Но если кого-нибудь из детдомовских ребят обижали по­сторонние — в школе или на улице, — братья и сестры немедленно объединялись и выступали как один человек на защиту.
   А теперь еще будем в одной дружине! Слово-то какое хорошее — дружина!
   На следующий день в школе Светлану стали поздрав­лять, как только она сняла шубу и все увидели красный галстук.
   Поцеловала Лида Максимова, налетели все три Мухи вместе с Нюрой Поповой, а за ними и другие де­вочки.
   На Галю Солнцеву Светлана сердилась тогда, в сен­тябре, только один день: больше не могла.
   Придя в класс после всего этого скандала, Светлана решила держать себя гордо и независимо, но девочки встретили ее так тепло, они так волновались за нее, что вся ее надуманная гордость исчезла бесследно, как исче­зает лопнувший мыльный пузырь. А Галя Солнцева сра­зу спросила:
    — Ты очень на меня обиделась, что я про тебя рассказала?
   На этом обида и кончилась. Потом подошла Нюра Попова:
    — Ты на меня не сердись. Я всегда так: сначала скажу, а потом подумаю.
   Оказалось, что и Нюре и Тусе Цветаевой попало от всех — и от Лиды, и от старшей вожатой, и от Ивана Ивановича, и от директора.
   Но больше всего попало им от девочек на классном собрании, которое стихийно началось тогда после уроков. Нюра плакала и жалела Светлану, а Туся, наоборот, не раскаялась.
   Вечером приходила в школу Тусина мама и, защищая Тусю, негодовала на всех: и на вожатую, и на Ивана Ива­новича, и на директора. Она говорила, что девочки «тра­вят» ее дочь, а учителя и директор, вместо того чтобы просто исключить Светлану из школы, стараются всю ви­ну свалить на бедную Тусю.
   Потом прошел слух, что Тусина мама решила пере­вести Тусю в другую школу. Потом все как-то успокои­лось и наладилось, но Светлана чувствовала, что Туся дуется на нее...
   Вот и сейчас — все девочки из четвертого «А» подхо­дят и поздравляют одна за другой, а Туся Цветаева даже глазами встретиться не хочет: громко разговаривает в стороне, демонстративно отвернувшись.
   В такой день не должно быть никаких туч!
   Светлана, издалека пробираясь через веселую толпу, подошла к Тусе и протянула руку.
    — Туся, — сказала она, — я сегодня такая счастли­вая, и я тоже теперь в пионерской дружине. Надо дру­жить.
   Туся никак этого не ожидала. Она растерянно обняла Светлану и неловко чмокнула ее в подбородок. А потом удивленно говорила Нюре:
    — Странная девочка эта Светлана: сама же на меня обижалась, и сама же ко мне первая подошла!
XVIII
    — «Солнце начинает спускаться к горизонту».
   Евгения Петровна выждала, пока допишут все, и мед­ленно прочитала следующую фразу:
   — «В воздухе заметно свежеет».
   На ее уроках не тревожно и не страшно — или это ка­жется так по сравнению с уроками Ивана Ивановича? И сама Евгения Петровна уютная, домашняя, говорит тихим голосом, даже не похожа на учительницу. Нет в ней педагогической самоуверенности и властности. На кон­трольной работе можно потихонечку скосить глаза и по­смотреть, как там дела у соседей. А с хорошими соседя­ми не пропадешь. Галя Солнцева, например, почти всегда пишет диктанты без ошибок. При сомнении можно за­глянуть в тетрадь черненькой Мухи, которая сидит как раз перед Светланой, — это будет совсем надежно.
   В общем, конечно, Евгения Петровна не такая уютная и добрая, как может показаться с первого взгляда... Дик­тует ровным голосом, ясно и четко выговаривая каждую фразу, но без подсказки. Она произносит слова так, как мы их говорим, но не так, как они пишутся.
    — «Не слышится пения птиц».
   Кто его знает, как нужно здесь писать: «и» или «е»?
   Светлана задумывается... Это еще в третьем классе проходили... Давно было дело! Нет, все равно так бы­стро не вспомнишь... Выручайте, верные друзья!
   Есть такое хорошее выражение: «чувство локтя». Светлана чувствует рядом со своим правым локтем Га­лин левый. Галя, почему-то стиснув зубы, должно быть от волнения, старательно выводит посередине трудного слова красивое, с нажимом «и». Светлана вытягивает шею — теперь ей видна тетрадь Лены Мухиной… У Мухи тоже «и». Мушенька ты моя! Галочка ненаглядная! Де­вочки, какие вы хорошие, опять выручили!
   Аккуратно промокнув, Светлана переворачивает стра­ницу. По голосу Евгении Петровны чувствуется, что это уже последние фразы. Хорошо бы написать на пятерку... Ни одной пятерки еще не было ни за одну письменную работу. Даже по русскому языку, не говоря уже об ариф­метике. Всегда что-нибудь срывалось. Даже при наличии добрых соседей...
   Кажется, чисто написала... Нужно будет еще прове­рить хорошенько.
   Евгения Петровна замолчала. Должно быть, всё. Она стоит в другом конце класса, около парты Нюры Поповой и Туси Цветаевой.
   Ой, что это? Нюра сидит красная-красная, да и Туся тоже... Евгения Петровна спрашивает:
    — Туся, ты ей подсказывала?
   Туся молча встает.
    — Нюра, она тебе подсказывала?
   Нюра тоже встает и тоже ничего не отвечает. Да и что можно ответить?
   Евгения Петровна отходит от них и говорит, уже об­ращаясь ко всему классу:
    — Девочки, меня очень легко обмануть, но вы обма­нываете не меня: вы обманываете самих себя. Если не знаете, лучше вам сейчас даже двойку получить, потом я позанимаюсь с вами, постараемся вместе ее испра­вить.
   Последнюю фразу диктанта Светлана дописывала по­чти бессознательно. Девочки стали сдавать тетради. Галя взяла свою, привстала, потом села опять, шепнула:
    — Светлана, ты проверила уже?
   Светлана, не слушая, мотнула головой.
   Галя положила обе тетради на стол перед Евгенией Петровной...
   Светлана хотела крикнуть: «Не надо! Оставь!»
   И не крикнула.
   На перемене подошли Аня-Валя. Аня спросила:
    — Света, как ты написала: «расгораются» или «раз­гораются»?
    — Я не помню.
   «Как, действительно, нужно писать — «расгораются» или «разгораются»? Спрашивайте Галю, спрашивайте Муху: как они написали, так и я...»
   «Девочки, вы обманываете самих себя».
   Аня удивленно спрашивает:
    — Светлана, что с тобой?
   — Ничего!
   Куда, куда уединиться, чтобы никаких разговоров о диктанте? Светлана спешит по коридору и по лестнице вниз. На лестнице ее останавливает Лида, вожатая:
    — Светлана, у вас контрольная была? Как, думаешь, написала?
    — Лидочка, я не знаю.
   Из шестого «Б» выходит Иван Иванович. Вот уже две недели, как вернулась Евгения Петровна в свой класс, а Иван Иванович вернулся к алгебре, геометрии, тригоно­метрии. Спросит, обязательно спросит, как дела...
   Светлана сбежала еще дальше, в раздевалку.
   В раздевалке пустынно и тихо, сидит на стуле тетя Мариша с неизменным вязаньем на коленях. Со времени истории с побегом Светлана и тетя Мариша дружат.
    — Тетя Мариша, можно у вас посидеть?
    — Посиди, отчего же не посидеть? Прячешься, что ли, опять, беглец?
    — Нет, я не прячусь... То есть, в общем, да! Тетя Мариша, вы меня научите вязать?
    — — Давай поучу, отчего же не поучить. На, держи спи­цы. Девочки ваши всё сегодня тревожились: диктант контрольный у вас... Как, благополучно прошел? Да ку­да же ты? Ах, беглец, беглец!
   И тетя Мариша, внимательно поглядывая на часы, опять остается одна в пустынной раздевалке.
   На следующий день Евгения Петровна принесла те­тради с диктантом.
    — Нюра, я тебе никакой отметки не поставила: я не знаю, где писала ты и где тебе подсказывала Туся... Очень хорошо написала диктант Светлана Соколова. Посмотрите, девочки: аккуратно, чисто!
   Евгения Петровна высоко подняла тетрадь.
   С передней парты радостно улыбались Мухи. Галя крепко сжала Светланину руку.
   Светлана двигалась, как автомат: встала, взяла те­традку, почти не глядя, спрятала в портфель. Вот она, желанная пятерка! Первая пятерка за письменную ра­боту.
   В детском доме Аня и Валя с торжеством сообщили воспитательнице:
    — Тамара Владимировна, у Светланы пятерка за кон­трольный диктант!
    — Молодец! Поздравляю! А у вас сколько?
   — А у нас с Валей по четверочке...
   Тамара Владимировна посмотрела на Светлану:
    — Света, тебе нездоровится? Ты и вчера какая-то была...
   Тамара Владимировна всегда очень близко к сердцу принимает успехи и неуспехи, здоровье и нездоровье «своих девочек», как она говорит.
   У Тамары Владимировны узенькие плечи и ласково-безбровое лицо. Она не старая еще, но и не очень моло­дая. Она живет с матерью, совсем уже старушкой. У матери такие же узкие плечи, но брови немного резче наме­чены и голос более требовательный. Она не любит, что­бы Тамара Владимировна поздно возвращалась домой, и всегда выговаривает ей за это. Но где у Тамары Вла­димировны дом? Это не совсем ясно. Вот, например, се­годня: дежурство давно уже кончилось, но уходить как-то еще тревожно. Опять начала кашлять Валя Иванова, и нужно было ставить ей градусник. Нет, жара не ока­залось.
   Соколова, новенькая, опять стала нелюдимой и мрач­ной, второй день уже хмурится и молчит.