Эта победа украсила не только боевую биографию Даниила Щени и его соратников, но и всю русскую военную историю. Масштабы сражения были для того времени весьма впечатляющими. С каждой стороны участвовало примерно по 40 тысяч воинов (55,454). Дикая сеча продолжалась около шести часов и под конец поле боя было сплошь покрыто телами павших. «И ступишася обои полцы на бою, и бишась до шти часов обои полцы, имающеся за руки, сечяхуся; и по удолиям кровь яко река лияся, в трупии конь не скочит…» (37, 99).
   Сигизмунд Герберштейн в своей книге о России перечисляет важнейшие события ее истории. Среди них он упоминает и битву при Ведроши. При всей схематичности и неточности в деталях его рассказ об этом событии представляет большую историческую ценность, так как основан на воспоминаниях очевидцев.
   «Когда оба войска подошли к некоей реке Ведроши, то литовцы, бывшие под предводительством Константина Острожского, окруженного огромным количеством вельмож и знати, разузнали от некоторых пленных о численности врагов и их вождях и возымели от этого крепкую надежду разбить врага. Далее, так как речка мешала столкновению, то с той и другой стороны стали искать переправы или брода. Раньше всего на противоположный берег переправились несколько московитов, вызывая литовцев на бой. Те, нимало не оробев, оказывают сопротивление, преследуют их, обращают в бегство и прогоняют за речку. Вслед за этим оба войска вступают в бой, и завязывается ожесточенное сражение. Во время этого сражения, которое с обеих сторон велось с равным воодушевлением и силой, помещенное в засаде войско, о существовании которого знали лишь немногие из русских, ударило с фланга в середину врагов. Пораженные страхом, литовцы разбегаются, их предводитель с большей частью свиты попадает в плен, прочие же в страхе оставляют врагу лагерь и, сдавшись сами, сдают также крепости Дорогобуж, Торопец и Белую…
   С упомянутыми литовскими пленными московит (Иван III. — Н. Б.) обошелся весьма жестоко, содержа их в самых тяжелых оковах, а с герцогом Константином (Острожским. — Н. Б.) повел переговоры, чтобы тот оставил своего природного господина и поступил на службу к нему. Так как у того не было иной надежды на освобождение, то он принял условие и был освобожден, связав себя самой страшной клятвой. Хотя ему затем были выделены соответственные его достоинству поместья и владения, однако его не удалось ни умилостивить, ни удержать ими, и при первом удобном случае он через непроходимые леса вернулся домой. Александр, король Польский и великий князь Литовский, всегда находивший более удовольствия в мире, чем в войне, оставил все области и крепости, занятые московитом, и довольствуясь освобождением своих, заключил с тестем мир» (4, 67).
   Гонец, принесший весть о победе при Ведроши, примчался в Москву уже через три дня после сражения — в пятницу 17 июля 1500 года. Обрадованный князь Иван приказал устроить всенародное празднество. Многие обратили внимание и на знаменательное совпадение: литовцы были разбиты на Ведроши 14 июля — в тот самый день, когда москвичи разгромили новгородцев в битве на реке Шелони в 1471 году и покорили Казань в 1487 году. В ту эпоху такое совпадение могло быть истолковано как явное свидетельство богоугодное™ московского дела.
   Довольный действиями своих воевод, Иван III изъявил им особую милость: прислал одного из бояр с наказом «спросить воевод о здоровье». Примечательно, что «первое слово» посланцу велено было обратить к возглавлявшему большой полк Даниилу Щене. Именно его государь считал главным героем битвы.
   Сражение на Ведроши было главным, но далеко не единственным успехом Ивана III в летней кампании 1500 года. Выше уже говорилось об успешных действиях московских воевод в Северской земле. Помимо этого, наступление шло и на северо-западном направлении. 9 августа 1500 года отряд новгородцев и псковичей под началом тогдашнего моековского наместника во Пскове, известного полководца князя Александра Владимировича Ростовского, изгнал литовцев из Торопца — города-крепости на древнем порубежье новгородских, смоленских и полоцких земель. Псковская 3-я летопись, кратко сообщая об этом сражении, называет московского великого князя тем именем, с которым он по праву должен войти в историю, — Иван Великий: «Того же лета Торопець взял литовской князь Иоан Великий» (41, 224).
   Подробный рассказ о сборе войск по приказу Ивана III и об участии псковичей в литовской войне сохранила Псковская 1-я летопись: «Тое же зиме (зима 1499/1500 года. — Н. Б.) прислал князь великий посла своего во Псков Микиту Аньгелова: чтобы отчина моя мне послужила на зятя своего на великого князя Александра короля, а называли его милостивым(курсив наш. — Н. Б.), на литовского. И псковичи не ослушалися великих князей Ивана Васильевича и Василья Ивановича (наследник был в 1499 году объявлен великим князем Новгорода и Пскова. — Н. Б.): князь псковской Александр Володимерович и посадники псковский и бояре и весь Псков порубившися (обязавшись. — Н. Б.) с десяти сох конь, а с сорока рублев конь и человек в доспехе, а бобыли пеши люди, и поехаша конная рать, человек на кони в доспехе на Литву князем великим у пособие.
   В лето 7009-е. Приехал князь псковской Александр Володимеровичь и посадники псковский и псковичи, а были на государьскои службе в Литовской земли, и Торопец городок взяли; а приехали на Покров святей Богородицы вси здорови; а были там 11 недель» (40, 84).
   В целом летняя кампания 1500 года принесла Ивану III большие успехи. Враг оказался бессилен перед небывалым могуществом Москвы. Летом и осенью этого года великий князь Литовский Александр «Милостивый» находился со своим двором в треугольнике Борисов — Витебск — Полоцк, на расстоянии двух-трех сотен верст от районов боевых действий. Однако он не решился лично повести войска на московитов. Ожидания подхода свежих сил оказались напрасными: польские и литовские войска были в это время заняты на юге борьбой с крымскими татарами. Заботливо взлелеянный Иваном III союз с «басурманином» Менгли-Гиреем вновь принес свои плоды…
 
   Князь Иван хотел развить достигнутый успех. Зимой 1500/01 года он предполагал двинуть свои войска на Смоленск. Крымскому хану предложено было нанести отвлекающий удар по южным областям Литвы и Польши. Однако суровая зима и обильные снегопады не позволили осуществить задуманное.
   Между тем Литва предпринимала все меры для борьбы с натиском московитов. Недостаток военных средств великий князь Александр не без успеха старался восполнить дипломатической активностью. Осенью 1500 года он направил в Крым к Менгли-Гирею своего посла с предложением заключить союз против Москвы. Александр убеждал хана в том, что его союз с Иваном III может плохо кончиться, так как нельзя ожидать искренней дружбы от того, чьи предки были холопами у предков Менгли-Гирея. «А хто перед тым твоим предком холопом ся писывал, тот ныне тобе вже братом ся называет!» — язвительно замечает литовский князь (55, 461). Одновременно он предлагал выплачивать хану ежегодную дань с южных районов Великого княжества Литовского. Однако Менгли-Гирей не прислушался к литовским речам и сохранил верность союзу с Москвой.
   В начале 1501 года Москву посетили послы польского короля Яна Ольбрахта и венгерского короля Владислава Ягеллона (родных братьев великого князя Литовского Александра). Оба короля решительно требовали от Ивана III прекращения войны с Литвой. Одновременно Александр старался натравить на Москву и Крым своих союзников — Большую Орду, Ногайскую орду и Ливонский орден. Еще летом 1500 года ногайцы атаковали Казань. Большая Орда весной 1501 года напала на владения крымского хана Менгли-Гирея. Летом 1501 года Менгли-Гирей развернул свои силы на восток, против «Ахматовых детей», а Иван вынужден был бросить часть своих полков на помощь союзнику. Тогда же московские войска были отправлены и на северо-запад, где резко обострились отношения с Ливонским орденом. Между тем 17 июня 1501 года умер польский король Ян Ольбрахт, и Александр Казимирович осенью того же года унаследовал корону брата. Можно было ожидать, что теперь военный потенциал Литвы будет усилен польскими полками.
   В этой неопределенной и тревожной ситуации Иван III решил не спешить. Боевые действия в отношении Литвы летом 1501 года почти не велись. Лишь поздней осенью Иван погнал своих новых «служилых князей» Василия Шемячича и Семена Можайского в поход на Мстиславль. Этот древний город, расположенный в 90 км к югу от Смоленска, мог послужить отличным плацдармом для задуманного великим князем наступления на Смоленск.
   Усиленная московскими полками с воеводами князем Александром Владимировичем Ростовским (только что отозванным из Пскова), Семеном Ивановичем Воронцовым и Григорием Федоровичем Давыдовым, рать Василия Шемячича выступила в поход. 4 ноября 1501 года под стенами Мстиславля произошло кровопролитное сражение. Большое литовское войско, которым командовали князь Михаиле Ижеславский (отец князя Федора Мстиславского, выехавшего в 1526 году на московскую службу и ставшего родоначальником знаменитого в российской истории XVI–XVII веков семейства князей Мстиславских) и воевода Остафий Дашкович, потерпело поражение. «…И Божиею милостию одолеша полци великого князя Ивана Васильевича Московстии, и многих Литвы изсекоша, тысяч с семь, а иных многих поимаша, и знамена их поимаша, а князь Михайло едва утече в град; и воеводы великого князя поидоша, постояв у града, землю чиниша пусту, и възвратишася к Москве съ многим пленом» (19, 241). Бодрый тон летописца не может скрыть того факта, что, увлекшись грабежом беззащитных волостей, воеводы так и не сумели овладеть самим городом Мстиславлем. Южный плацдарм для наступления на Смоленск создать не удалось. (Отчасти это объяснялось тем, что значительная часть московских боевых сил была брошена в это время под Псков для отражения ливонцев, заключивших союз с Литвой.)
   Новая вспышка московско-литовского противостояния произошла летом 1502 года. Крымский хан окончательно разгромил своего давнего врага хана Большой Орды Ших-Ахмеда и после этого совершил опустошительный набег на Правобережную Украину и некоторые районы Польши. Молдавский господарь Стефан также воспользовался ситуацией и отнял у Польши и Литвы ряд городов на Днестре. В этих условиях Иван III решил, что настало время взять Смоленск.
   Этот город имел огромное стратегическое значение. Отсюда открывались торные дороги на юг (в Среднее Поднепровье) и на запад (к Орше, Витебску, Могилеву и далее — к Минску и Вильно). Учитывая ключевое значение Смоленска, литовцы тщательно укрепили его и держали здесь сильный гарнизон.
   В июле 1502 года из Москвы на Смоленск двинулась большая армия во главе которой Иван III поставил своего третьего сына от Софьи Палеолог Дмитрия Жилку. Это неожиданное решение, очевидно, было продиктовано крайне сложными семейными отношениями московского великого князя. Он не вполне доверял своему старшему сыну Василию, но вместе с тем опасался соперничества между ним и вторым сыном — Юрием. Дмитрию Жилке тогда было 20 лет. Ни в этом походе, ни в других он не отличился полководческими дарованиями. Под начало ему отец дал своих опытных воевод — князя Василия Даниловича Холмского (сына покорителя Новгорода), Якова Захарьича Кошкина «и иных воевод своих и многое множество воиньства, да и посошные (пехота. — Н. Б.) с ними были» (30, 214). Войска начали движение к Смоленску в субботу, 2 июля (30, 214). Это был праздник Положения ризы Пресвятой Богородицы во Влахерне. Богородица издавна считалась небесной покровительницей Москвы. Празднику Положения ризы была посвящена домовая церковь московских митрополитов.
   Сам главнокомандующий, как обычно, выехал из Москвы с последним эшелоном уходящих войск. Это произошло в четверг, 14 июля, — день, памятный победой на Шелони в 1471 году, взятием Казани в 1487 году и победой на Ведроши в 1500 году (19, 242). Выстраивая собственную цепь знаменательных дат, москвичи словно старались пересилить те дурные предзнаменования в природе, которыми изобиловали лето и осень 1502 года. «Того же лета лето все непогоже: бури великие, и хоромы рвало, и древне ис корениа рвало, и дожди шли великие. И осень была вся непогожа же: и хлебу был нерод и ржем и ярем (озимым и яровым посевам. — Н. Б.), многые люди и семен не собрашя, а то непогодие стояло и до Николина дни (6 декабря. — Н. Б.)».
   Осада Смоленска началась в конце июля и продолжалась до Воздвижения (14 сентября). Под стены крепости (по-видимому, каменные) были стянуты огромные силы, включая полки северских князей Василия Шемячича и Семена Можайского, отряды из Рязани и Волоцкого удела. Однако все оказалось напрасным. «А граду учиниша зла много и людей под градом побиша много, а волости и села повоеваша и пограбиша и пожгоша и полону выведоша множество бесчислено и поидоша прочь, а града не взяша» (30, 214). Отход московского войска несколько напоминал бегство: с запада к Смоленску подходило большое литовское войско, усиленное иностранными наемниками (81, 192).
   Обратный путь московской рати от Смоленска по раскисшим от непрерывных дождей осенним дорогам был труден и долог. Дмитрий Жилка вернулся в Москву лишь через месяц и неделю после прекращения осады — 23 октября 1502 года. Судя по тому, что для его въезда был избран воекресный день, Иван III старался придать встрече должную торжественность и убедить народ в успехе смоленской кампании. Однако это было лишь «хорошей миной при плохой игре»…
 
   Итак, первая попытка московских князей овладеть Смоленском закончилась неудачей. Это была одна из самых крупных военных неудач за все время пребывания Ивана III на московском престоле. Избалованный длинной чередой побед, он тяжело переживал случившееся. Очевидно, Иван винил прежде всего самого себя: он не сделал необходимых выводов из неудачной осады Мстиславля осенью 1501 года. Полевые сражения вообще удавались москвичам гораздо лучше, нежели требовавшая сильной артиллерии и четкого взаимодействия всех полков осада крепостей.
   В смоленской «конфузии» отчетливо дала о себе знать и слабая дисциплина московских воинов. Добравшись до богатой и многолюдной литовской земли, они, вместо того чтобы идти на штурм мощной крепости, рассыпались по окрестностям и принялись за грабежи. Надо полагать, что дурной пример подавали северские князья, чувствовавшие себя весьма независимо по отношению к московским воеводам. В этой ситуации воеводы не смогли унять своих ратников и, кажется, махнув рукой, также предались увлекательной охоте за пленными. Всю эту вакханалию грабежа и самоуправства могла остановить только железная рука главнокомандующего. Однако Дмитрий Жилка явно не годился на роль диктатора. Все, что он смог сделать, — это нажаловаться отцу по возвращении в Москву. «Приидоша же на Москву, и пожаловася отцу своему: многые дети боярские подступали под град и в волости отъежщаа грабили без его ведома, а его не послушашя». Запоздалые свирепые кары обрушились на головы ослушников. «За то князь великый въсполеся (разгневался. — Н. Б.) на тех детей боярских и многых велел поимати да велел и казнити, по торгу водя, велел кнутьем бити, а многых велел в тюрму пометати» (30, 215). Примечательно, что ни один из воевод наказан не был.
   Необычная для Ивана мягкость в отношении провинившихся воевод имела свои причины. Великий князь уже чувствовал, что его жизненный путь близится к концу. Наступало время старости и немощи. Он лихорадочно искал наилучшего решения сложного вопроса о престолонаследии. При дворе шла глухая борьба боярских кланов. В воздухе запахло новой династической смутой. В эти сумеречные времена Иван не хотел портить отношения со своим «генералитетом»…
   Зима 1502/03 года стала столь же горячим временем для дипломатов, как минувшее лето — для воинов. 29 декабря 1502 года в Москву пожаловал посол от венгерского короля Владислава Ягеллона Сигизмунд Сантай. От имени своего короля, а также от имени римского папы Александра VI он призвал князя Ивана к миру с Литвой и вступлению в антитурецкую коалицию. Не получив определенного ответа, венгерский посол остался ждать прибытия литовской делегации. Жизнь его в Москве была, надо сказать, нелегкой. Согласно местному обычаю, он должен был бражничать с боярами, которым предписано было спаивать посла и выведывать у него всякие полезные сведения. Для непривычного к московскому гостеприимству венгра дело кончилось тем, что после одного из таких застолий он на другое утро не смог даже явиться на прием во дворец. «И ел (посол. — Н. Б.) того дни у великого князя; а после стола князь велики посылал его пойти Михаила Андреева сына Плещеева да с ним Третьяка Долматова. И посол тое ночи пьян розшибся, да за немочью, с Королевыми речами не был, а был у великого князя с Королевыми речми толмач королев Юрьи…» (9, 346).
   В марте на Боровицкий холм въехало и долгожданное посольство великого князя Александра Казимировича, вместе с которым прибыли и представители Ливонского ордена. На все требования литовцев о возвращении захваченных москвичами территорий Иван III через своих бояр отвечал несокрушимым аргументом: вся Русская земля является его наследственной вотчиной. Литовские послы привезли Ивану и послание от дочери. Несчастная Елена Ивановна (теперь уже не только великая княгиня Литовская, но и королева Польская), именуя себя перед отцом «служебница и девка твоа», умоляла Ивана прекратить войну с Литвой. При польском дворе был пущен слух, что именно из-за ее жалоб «государь всея Руси» начал военные действия с Литвой. Королеву окружала всеобщая ненависть. «И о том до тебе государя и отца моего широко челом биючи, у своей грамоте писала есми, с великих своих слез и тяжкое жалости, видячи гнев и нежитие промежку тебя государя и отца моего и межи государя и мужа моего, а наиболей слышачи, чтожъ со всех сторон тые слова говорят, будто тое крово-пролитье ни ким ся не деет, толко мною: мило деи отцу дитя; коли бы деи она не хотела, николи бы того не было» (9, 368). Великий князь был не из тех, кого могли свернуть с пути женские слезы, даже если это были слезы его родной дочери. Однако и без этого дело явно шло к миру с Литвой.
   Обеим странам нужен был мир для решения внутренних проблем.
   Отчаявшись выторговать у Ивана хоть что-нибудь, литовские послы вышли из тупика с помощью дипломатической казуистики. В марте 1503 года между Москвой и Вильно было заключено перемирие сроком на шесть лет — «от Благовещениева дни (25 марта 1503 года. — Н. Б.) до Благовещениева дни (25 марта 1509 года. — Н. Б.)» (19, 243). Вопрос о принадлежности захваченных Иваном земель, площадь которых составляла около трети всей территории Великого княжества Литовского, оставался открытым. Литва продолжала считать их своими. Однако фактически они оставались в составе Московского государства.
   Формальным завершением переговоров было клятвенное утверждение текста договора государем 2 апреля 1503 года. Эту церемонию так описывает С. М. Соловьев: «…По написании двух грамот с обеих сторон и привешении к ним печатей бояре отнесли литовскую грамоту к великому князю, который, осмотревши посольские печати у нее, велел послам быть у себя; когда послы пришли, то он велел им сесть и послал за крестом; крест принесли на блюде с пеленою. Тогда великий князь встал, велел одному из бояр держать крест и в то же время приказал читать перемирные грамоты. Когда грамоты прочли и положили под крест, Иоанн, обратясь к послам, сказал: „Паны! Мы с братом своим и зятем Александром, королем и великим князем, заключили перемирье на шесть лет и грамоты перемирные написали, и печати свои к своей грамоте привесили, а вы к королевскому слову, к той грамоте, которой у вас быть, печати свои привесили. Мы на этих грамотах крест целуем, что хотим править так, как в грамотах писано. А вы на этих грамотах целуйте крест, что как будут у нашего брата наши бояре, то брат наш и зять к своей грамоте печать свою привесит и крест поцелует пред нашими боярами, отдаст им перемирную грамоту и будет править по ней; а не станет нам править, то Бог нас с ним рассудит“. Великий князь и послы поцеловали крест» (146, 201; 9, 405).
   «Благовещенское» перемирие с Литвой стало новым впечатляющим успехом внешней политики «государя всея Руси». «Под власть Ивана III (формально на „перемирные лета“) на юго-западе переходили Стародубское и Новгород-Северское княжества, земли князей Мосальских и Трубецких и ряд городов (в их числе — Брянск и Мценск). На центральном участке порубежья Россия приобретала Дорогобуж, а на северо-западе — Торопец и Белый» (81, 195). Помимо этого король Александр вновь, как и в договоре 1494 года, называл князя Ивана «государем всея Руси»…
   Иван III смотрел на перемирие с Литвой как на краткую передышку, необходимую Москве для прочного освоения захваченных территорий и подготовки к новому прыжку. Об этом он с холодным цинизмом говорил в своем наказе московскому послу, отправлявшемуся в 1503 году к крымскому хану Менгли-Гирею: «Если Менгли-Гирей захочет идти на Литовскую землю, то не отговаривать, только нейти самому (послу. — Н. Б.) с татарским войском. Если приедут литовские послы в Крым за перемирием, то говорить Менгли-Гирею, чтобы он не мирился, а если он скажет, что великий князь перемирье взял, то отвечать: „Великому князю с литовским прочного миру нет; литовский хочет у великого князя тех городов и земель, что у него взяты, а князь великий хочет у него своей отчины, всей Русской земли; взял же с ним теперь перемирье для того, чтобы люди поотдохнули да чтоб взятые города за собою укрепить: которые были пожжены, те он снова оградил, иные детям своим отдал, в других воевод посажал, а которые люди были недобры, тех он вывел да все города насадил своими людьми… С кем Александру стоять? Ведома нам литовская сила!“» (146, 122).
   Московская экспансия в западном и юго-западном направлении возобновилась через пять лет после заключения «Благовещенского» перемирия. Однако эту задачу пришлось решать уже наследнику Ивана Великого, Василию III. Все главные действующие лица предшествующего акта московско-литовского противостояния один за другим сошли в могилу. В апреле 1505 года умерла Софья Палеолог, а в октябре того же года за ней последовал и сам великий князь Иван Васильевич. В августе следующего года скончался великий князь Литовский Александр Казимирович, оставив оба престола своему брату Сигизмунду I Старшему (1506–1548). Несчастная православная королева Елена Ивановна, чья жизнь и счастье стали разменной монетой в большой политической игре, после кончины мужа прожила в Вильно еще шесть лет. В 1512 году она предприняла неудачную попытку бежать в Москву. После этого король Сигизмунд I приказал заточить ее в темницу, где она и умерла 20 января 1513 года в возрасте 36 лет.
   Новое поколение правителей вступило на историческую сцену. Василий III следовал заветам отца. В 1514 году московские войска штурмом взяли Смоленск. Продвинуться дальше, на территорию современной Белоруссии, им не удалось из-за сильного сопротивления литовско-польских войск. Граница установилась немного западнее Смоленска. Такой она оставалась до Смутного времени. Утратив Смоленскую землю в 1610 году, Россия сумела вернуть ее лишь по Андрусовскому миру с Речью Посполитой в 1667 году. Что же касается Белоруссии и собственно Литвы, то они вошли в состав Российской империи только в царствование Екатерины II (1762–1796).
   Долго не удавалось преемникам Ивана III и дальнейшее продвижение на Украину. Киев перешел под власть Москвы (с некоторыми оговорками) лишь по Андрусовскому миру 1667 года. Правобережная Украина, как и Белоруссия, была включена в состав России в ходе трех разделов Польши (1772, 1793 и 1795 годов) при Екатерине И.
   Таким образом, Иван Великий отодвинул границу России на запад и юго-запад так значительно, как ни один из носителей российской короны вплоть до Екатерины Великой. Однако в этой «бочке меда» была своя «ложка дегтя». Московская экспансия консолидировала ее геополитических соперников. Ненависть к «московитам» становилась общим местом во внешней политике и общественном мнении западных соседей России. Для самой Москвы каждый новый шаг навстречу Европе был связан с угрозой «тлетворного влияния Запада». Основанная на азиатских по сути своей принципах, московская монархия была несовместима с западноевропейской системой ценностей. Не следует понимать это бесспорное положение как охуление нашего Отечества. Речь идет о типологически ином пути развития российского общества — пути, единственно возможном и по-своему продуктивном. Однако добровольная культурная изоляция России, позволявшая ей сохранять свою целостность и самобытность, постоянно наталкивалась на искушение заглянуть за «железный занавес», вкусить запретного плода европейской цивилизации. Последствия такого любопытства обычно бывали тяжелыми для смельчака.
   Российское правительство издавна смотрело на Запад с опаской, интуитивно угадывая в нем врага. И дело заключалось не только в военной тяжбе. Запад коварно предлагал России свою систему ценностей, сознавая ее губительность для великой евразийской монархии. В тех случаях, когда насущная необходимость заставляла российское правительство пользоваться материальными достижениями Запада, оно ревниво следило за тем, чтобы «вместе с водой не зачерпнуть и жабу».