Один из разведчиков продолжал:
   – Они примерно в часе отсюда. Большинство из них пешие солдаты – только несколько всадников.
   Крестьянин – или посланец из Дердеватца, который разговаривал с крестьянином (крестьянином ли?), – оказался в конце концов прав. И разведчики выяснили о нападении прежде, чем оно стало неприятным сюрпризом.
   – Спасибо вам, – сказал король. – Я думаю, мы будем в состоянии справиться с ними. – Он позвал Гирундо.
   – Да, ваше величество? Итак, они все-таки идут? Грас кивнул. Гирундо мрачно хмыкнул:
   – Ну, лучше поздно, чем никогда. Думаю, им достанется, во всяком случае большинству из них.
   В его улыбке было кровожадное предвкушение.
   – Хорошо. Это то, что я надеялся услышать. – Грас указал на стены Нишеватца. – А если люди Василко выйдутиз укрытия?
   – Пусть попробуют. – Гирундо пожал плечами. – Я, честно говоря, надеюсь на это. Может, мы возьмем город, когда они будут вынуждены отступать в него.
   У него хватало уверенности. Грас, довольный, похлопал его по спине.
   – Убедись, что мы готовы отразить любую атаку черногорцев. Я не нападаю на них. Если я им нужен, они могут атаковать на территории, которую выберу я. Клянусь богами!
   Гирундо кивнул и поспешил прочь. Грас знал, что ему, возможно, придется выступить против черногорцев, хочет он этого или нет. Если они начнут грабить окрестности, чтобы его армия не смогла себя прокормить, ему придется остановить их. Но если у них на уме было что-то подобное, разве они не взяли бы с собой меньше пехотинцев, а больше всадников? Он бы, во всяком случае, сделал именно так.
   Когда черногорская армия перевалила через последний невысокий холм на востоке, аворнийцы к этому времени уже заняли удачную оборонительную позицию. Увидев людей Граса, выстроившихся перед ними, черногорцы зарычали, словно медведи. Они и были похожи на них – огромные, волосатые; на многих не было кольчуг, только туники и юбки.
   Грас продолжал кидать быстрые взгляды в сторону Нишеватца. Если он смог увидеть приближавшихся черногорцев, не исключено, что их заметили и жители города. Надеялись ли они, что идущая на помощь армия сможет разобраться с врагом, не вынуждая их внезапно выходить из укрытия? В таком случае их оптимизму можно было только позавидовать.
   Продолжая рычать, черногорцы помчались в сторону людей Граса, и король изо всех сил постарался не закричать от радости. Он даже не предполагал, что они окажутся столь глупы! Его люди закрепились на высоте, и у них было много стрел. Они начали стрелять в черногорцев, как только нападающие стали досягаемы для меткого выстрела. Вообще-то, многие из них начали стрелять до того, но такое случается при любой атаке.
   Конечно, черногорцы тоже открыли стрельбу. Но у них было меньше лучников, и они вынуждены были пускать стрелы вверх, а аворнийцы – вниз, что давало людям Граса еще одно преимущество.
   Грас надеялся, что губительная волна стрел остановит черногорцев раньше, чем они вступят в борьбу с его солдатами, но такой удачи не случилось. Без сомнения, смелости у черногорцев хватало. Но независимо от того, как быстро стреляли аворнийцы, они не могли выпустить в воздух достаточное количество стрел, чтобы поразить всех врагов; поэтому те подошли уже достаточно близко, чтобы биться пиками и топорами.
   Насколько аворнийская пехота была сильнее в стрельбе из луков, настолько черногорцы имели преимущество над ними в борьбе при непосредственном столкновении.
   Люди с севера держали свою кавалерию на флангах, чтобы защищать пехоту от конных аворнийцев. Грас не думал, что у черногорцев хватит всадников, чтобы успешно справиться с этим. Он повернулся к Гирундо и спросил:
   – Пора?
   – Да, думаю, так, – ответил его генерал.
   Гирундо и Грас оба махнули трубачам, которые сыграли сигнал «Выступить». Грас пришпорил коня и вытащил меч. Эти молодые черногорцы наверняка надеялись сразить короля Аворниса – что ж, они получат эту возможность!
   Черногорские всадники кинулись в направлении аворнийцев, и противник перехитрил их искусным маневром так же быстро, как ментеше опережали аворнийцев на юге. Окруженные с разных направлений одновременно, черногорские всадники отступили. Впрочем, большинство из них не ушли так далеко, как им хотелось бы.
   – Продолжать движение вперед! – крикнул Грас своим людям. – Мы должны помочь нашей пехоте.
   Аворнийская кавалерия врезалась во фланг черногорских сил. Грас рубанул черногорского солдата, его клинок попал тому в плечо. Черногорец закричал, но король так и не узнал, был ли это его последний крик. Сражения все похожи одно на другое. Очень часто ты и понятия не имеешь, как сильно удалось ранить врага. А иногда ты так и не узнаешь, ранил ли его вообще.
   Грас снова атаковал – другого черногорца, и щит отразил его удар. Противник замахнулся на него топором. Подставив свой собственный щит под удар, король почувствовал его силу своим плечом. Можно считать, что ему повезло – топор не разрубил щита. На самом деле ему повезло еще больше, так как черногорец, замахнувшийся топором, имел время только для одного удара, прежде чем сражение отделило их друг от друга.
   После этой схватки королю больше не пришлось активно участвовать в сражении. Черногорцы устремились назад на восток, как только убедились, что не могут надеяться на победу.
   – За ними! – прокричал Грас – Не дайте им уйти с мыслью, что они почти победили нас. Убедитесь, что они знают – мы сильнее, чем они!
   – Мы не хотим продвигаться слишком далеко, – заметил Гирундо. – Если Василко все-таки внезапно выйдет…
   – Он до сих пор не вышел! Если он не сделал это раньше, до того как понял, что мы выигрываем, почему бы он стал это делать сейчас?
   У Гирундо не было на это ответа.
 
   Когтистый бродил по маленькой комнате. Плотники и каменщики уверили Ланиуса, что котозьян не сможет отсюда сбежать. Конечно, те же самые плотники и каменщики не смогли определить, как Когтистый сбегает из комнаты, в которой он проводил большую часть времени, поэтому Ланиус не до конца верил им. И все-таки в течение последнего часа животное не пыталось исчезнуть.
   Ланиус лежал на полу. Если бы кто-нибудь из его подданных увидел его, то решил бы, что он потерял рассудок. Но дверь была закрыта, так что ничего подобного произойти и не могло.
   Он постучал по груди пальцами правой руки, как будто играл на барабане. Когтистый прекратил бродить, подошел к нему и забрался ему на живот.
   – Какой хороший мальчик! – похвалил Ланиус котозьяна и дал ему кусочек мяса в награду.
   Затем король поднялся на ноги и через некоторое время снова лег. Он постучал себя по груди еще раз. Когтистый поспешил к нему и, оказавшись на животе своего хозяина, выжидательно застыл. Вкусная награда была незамедлительно вручена.
   «Приручать котозьянов – подходящая ли это работа для короля Аворниса?» Он приручал их. Он рисовал их портреты. Он занимался поисками в архивах дворца и под главным собором. Будь он простым человеком, а не королем Аворниса, ни одно из этих занятий не уберегло бы его от голода. Как король, он имел много забот. К счастью, голод не входил в их число.
   Он нес Когтистого в комнату, где котозьян проводил большую часть времени. Зверек извивался в его руках, возможно, пытаясь убежать, возможно, надеясь увидеть, нет ли у Ланиуса еще угощений, которые можно украсть.
   Когда король открыл дверь в комнату котозьянов, он проделал это с максимальной осторожностью, чтобы не выпустить ни одного из животных. Они знали, что открытая дверь представляет для них такой шанс, поэтому столпились около нее. Ланиусу удалось отогнать их, издавая громкие, угрожающие звуки.
   Покидая комнату, Ланиус убедился, что закрыл дверь и решетку снаружи тоже. Как бы ни были умны котозьяны, справиться с решеткой они не могли. Она мешала любым узникам – и в Аворнисе, и в Фервингии, и в стране черногорцев, и в землях, где правили ментеше. Просто надо было каждый раз проверять ее надежность.
   Король был доволен собой. Научить кошку какому-нибудь трюку – уже одно это выглядело победой. Впрочем, что касается трюков, этот был один из самых простых. Любой, кто дрессирует собак, не стал бы считать его достижением.
   Кивнув себе, Ланиус пошел по коридору. С идеей дрессировать котозьянов придется пока что повременить. Король не забыл о ней, но сейчас у него были дела поважнее. Так что ни завтра, ни послезавтра Когтистый не научится новому трюку.
   В эту ночь его посетил во сне Низвергнутый. Безупречно красивый, бесконечно холодный, он смотрел на, точнее, сквозь Ланиуса, и в его взгляде было еще больше презрения, чем обычно.
   – Итак, – сказал Низвергнутый, – ты снова пытаешься пошутить со мной.
   Ланиус хранил молчание. Пусть Низвергнутый знает, что Отус действительно излечился, король не намеревался говорить ему что-нибудь еще.
   Молчание не помогало – слова Низвергнутого хлестали словно кнутом даже во сне.
   – Тебе не удастся, – сказал он. – Тебе не удастся, и ты умрешь.
   – Все люди умирают, – ответил Ланиус, собрав всю, какую мог, смелость.
   – Все люди умирают, и звери тоже, – сердито огрызнулся Низвергнутый. – Однако некоторые умирают раньше других.
   Ланиус проснулся, его сердце отчаянно колотилось в груди. Он не забыл этот сон; он никогда не забывал снов, в которых появлялся Низвергнутый. Он не забыл, но он ничего не понял.
 

23

   Возможно, на этом свете существовало что-то более вялотекущее и малоподвижное, чем длительная осада. Король Грас предполагал, что с ней сравниться могли разве что гонки улиток. Подобные мысли не раз приходили ему в голову у стен Нишеватца.
   День шел за днем. Люди Василко со стен выкрикивали ругательства в сторону аворнийцев, окруживших город. Когда те подходили слишком близко, черногорцы стреляли в них. Время от времени кто-то бывал ранен. Эти случайные потери, однако, едва ли напоминали войну.
   В ответ на сетования короля Гирундо рассмеялся:
   – Все могло быть гораздо хуже. Они могли совершать вылазки каждый день в надежде прорваться. У них могли бы быть корабли, пытающиеся доставить туда продовольствие. У нас могла бы начаться эпидемия. Они могли бы ударить по нам с востока и запада одновременно, а армия, которая все-таки ударила по нам с востока, могла бы показать большую стойкость. Вам нравятся эти варианты, ваше величество?
   Грас покачал головой. – Теперь, когда ты упомянул их, нет. Я вдруг стал счастлив, оттого что скучаю.
   – Вам полезно. Они там, внутри Нишеватца, не скучают, я вам это обещаю. У них есть много о чем подумать. Как прорвать кольцо вокруг крепости – это первая в перечне их проблем.
   Но что бы Василко и его приспешники ни думали, они не показывали этого. Весна близилась к концу. Наступало лето. Здесь, на севере, летние дни были заметно длиннее, чем в столице, – и гораздо длиннее, чем они были там, на реке Стуре, где Грас провел так много времени, перед тем как стать королем. Погода иногда бывала довольно теплой. Для Черногории это, несомненно, считалось иссушающей жарой.
   Курьеры из столицы приносили новости о гражданской войне между ментеше. Грас жадно читал их. Чем больше кочевники ссорились, тем радостнее он становился. Король Ланиус написал о том, что он научил одного из своих котозьянов выполнять трюки. Это позабавило Граса и несколько оживило день, который был бы иначе неодолимо скучен. И если Ланиус был так занят своими зверьками, он, возможно, не планировал переворота.
   Однажды в лагерь под Нишеватцем пришло письмо, присланное не из столицы. Это уже само по себе было так интересно, что заставило Граса сразу сломать печать на пергаменте. Когда он прочел письмо, он улыбнулся и отложил его в сторону.
   Одно из преимуществ быть королем Аворниса заключалось в том, что никто не осмеливался спрашивать его, чему он улыбается. Он тоже был не склонен хвастаться, даже если какая-то часть его хотела этого. Но если бы Грас объявил о появлении нового незаконного сына, это бы дошло до Эстрилды быстрее чем если бы он хранил молчание. Он хотел отложить эту весть как можно на более долгий срок – если бы мог, то навсегда.
   Элоданазвала ребенка Найвалисом. Грас не выбрал бы такое имя, но он был здесь, на севере, – и она не могла спросить его мнение по этому поводу. Най-ва-лис. Впрочем, звучит неплохо. Из письма следовало, что оба, и ребенок и Элода, чувствуют себя хорошо. И слава богам, потому что только что родившие матери и новорожденные дети умирали слишком часто.
   Птероклс ответил на улыбку короля тоже улыбкой. Использовал ли волшебник колдовство, чтобы узнать, почему Грас был так доволен собой? Или он просто вспомнил, что Элода была беременна и скоро собиралась родить? Грас не спросил его.
   Обычно улыбчивое лицо Гирундо оставалось серьезным. Он тоже, должно быть, не забыл про Элоду. И понимал, что такое благоразумие. Какие бы вопросы и поздравления у него ни имелись, он оставил их при себе. Благодарный за это, Грас спросил:
   – Сильно они там голодают, как ты думаешь?
   – Они еще не дошли до предела, – сразу же ответил Гирундо. – Иначе они отважились бы на вылазки, просто чтобы добыть еду.
   – Достаточно честно, – кивнул король, глядя на зубчатые стены Нишеватца.
 
   Погребальный костер не поражал своими размерами. Лежащий на нем белобородый священник был одет в зеленую мантию, он так и не дослужился до желтой, которую носило высшее духовенство. И все-таки не только архипастырь Ансер пришел попрощаться с ним, так же поступил и король Ланиус.
   После обычных молитв священник, проводивший погребальную службу, поднес факел к пропитанным маслом дровам. Костер запылал сразу и горел сильно, поглощая бренные останки Иксореуса.
   – Да поднимется его душа с этим дымом к небесам, – нараспев произнес священник.
   – Да будет так, – прошептали присутствующие на похоронах.
   Маленькая толпа начала расходиться. Большинство в ней были священники, служившие с Иксореусом в главном соборе. Значит, у него было мало друзей. Это огорчило Ланиуса, но не удивило.
   Архипастырь Ансер подошел к нему и пожал руку.
   – Хорошо, что ты пришел.
   – С ним умерло много знаний. – Ланиус размышлял, понимает ли Ансер его слова. Король сомневался в этом.
   Ансер больше интересовался охотой, чем церковными делами. К его чести, он никогда не притворялся на этот счет. Ланиус продолжал:
   – Ты нигде не найдешь другого архивариуса, который хоть немного бы сравнялся с ним.
   К его удивлению, Ансер улыбнулся, покачал головой и ответил:
   – О, я так не думаю, ваше величество.
   Ланиус имел некоторое представление о помощниках Иксореуса.
   – Кто? – потребовал он ответа.
   – Ты, конечно, – сказал архипастырь.
   – Я? – Король моргнул. – Слишком много чести. Я более-менее знаю королевский архив, но тот, что находится под собором?..
   «Теперь на одного человека меньше знают имя Милваго. Может быть, это только к лучшему».
   – Ты мог бы делать эту работу, – продолжал Ансер. – Я имею в виду, если бы у тебя не было другой.
   Не так давно Ланиус размышлял, чем бы он мог зарабатывать себе на жизнь, не будь он королем.
   – Если бы у меня не было другой, возможно, я смог бы. Ансер никогда не имел никаких иных намерений, кроме добрых. Но деятельность короля отнимала у Ланиуса гораздо меньше времени, чем могла бы, что было виной только одного человека – отца Ансера, короля Граса. Ланиус размышлял над этим меньше, чем в прошедшие годы, но он знал, что это было правдой. Он все-таки заставил себя улыбнуться и сказал:
   – Как я тебе уже говорил, ты льстишь мне.
   – Я так не думаю. – Ансер покачал головой. – Заниматься поисками в архиве у тебя в крови, как это было в крови у Иксореуса, и ты не сможешь со мной спорить. Другие люди будут этим заниматься, но только потому, что кто-то им прикажет.
   Ланиус охотно предпочел бы занимать должность архивариуса, чем носить корону, – если бы у него был выбор. Он кивнул архипастырю.
   – Может быть, ты и прав. Но ты, по крайней мере, имел одного хорошего архивариуса. Я потратил годы, чтобы более-менее привести королевский архив в порядок.
   – Вскоре тебе, возможно, понадобится сделать это же с нашими записями, – сказал Ансер.
   – Надеюсь, что нет.
   И все же если бы старинные документы, в которых упоминалось имя Милваго и рассказывалось, кто он такой, были потеряны еще для нескольких поколений, он был бы этому только рад.
   Окруженный гвардейцами, Ланиус отправился во дворец. Священники, пришедшие на кремацию Иксореуса, провожали его взглядами. Они, должно быть, удивлялись, почему король Аворниса решил лично выразить почтение старику, не годному ни на что, кроме как перекладывать с места на место пергаменты. Он всегда находил то, что искал? Ну и что?
   Ланиус вздохнул и покачал головой. Кто, кроме еще одного архивариуса, сможет справедливо оценить то, что сделал другой архивариус? Даже Ансер пришел на похороны только потому, что ему нравился Иксореус. Но в то же время ему нравились все, так же как он нравился всем, так что это ничего не доказывало.
   По пути назад во дворец один из стражников спросил:
   – Ваше величество, в чем смысл просто хранить старые пергаменты, не говоря уж о том, чтобы просматривать их?
   По тому, как он спрашивал, он, очевидно, не ожидал от короля вразумительного ответа. Несколько других охранников вытянули шеи, чтобы услышать, что скажет Ланиус. Последнее, что он хотел, это показаться перед ними глупцом.
   – Ты умеешь читать и писать, Карбо?
   – Я? – засмеялся Карбо. – Конечно нет!
   – Ну ладно. Ты вступал когда-нибудь в споры с Пладидом по поводу денег, что он выдает тебе каждые две недели?
   К его облегчению, Карбо утвердительно кивнул. Ланиус продолжал:
   – Значит, тебе известно, чем он занимается: просматривает пергаменты, где сказано, какое жалованье ты получаешь и когда ты последний раз получал его. Вот для чего архивы – они как платежные документы для всего королевства, с тех давних времен, как только можно вспомнить. Неважно, какой вопрос ты задаешь о том, как шли дела очень давно, ответ находится в них – если только пергамент не съели мыши.
   – Но зачем вам интересоваться тем, что случилось когда-то, когда никого из тех, кто сейчас живет, и на свете-то не было? – спросил Карбо.
   – В том случае, если королевство столкнется с теми же проблемами, с какими уже сталкивалось раньше, я буду знать, как тогда они улаживались.
   Карбо мог убедиться, что в этом был смысл. Но несмотря на то, какой в этом был смысл, основной причиной, почему Ланиус любил исследовать архивы, было то, что он интересовался прошлым ради самого прошлого, кроме того, пока он рылся в старых пергаментах, окружающие не беспокоили его.
   И Карго тоже больше не беспокоил его. «Еще одно преимущество архивов».
 
   Перед королем Грасом стояли три черногорца – исхудавшие, с провалившимися щеками. Они сбежали из Нишеватца при помощи веревки, которую спустили со стены. Грас обратился к Белойецу:
   – Узнай у них, насколько Нишеватц нуждается в пище?
   Они попытались заговорить сразу, одновременно. Черногорский дворянин указал на человека, стоявшего посредине, самого высокого из троих, и тот извергнул совершенно непроизносимые горловые звуки.
   – Он говорит, что город голодает, – сказал Белойец Грасу. – Он просит посмотреть на него, на этих людей с ним рядом. Он говорит, что они были крепкими людьми, когда осада началась. Теперь их можно назвать привидениями.
   На взгляд Граса, жители Нишеватца даже и сейчас отдаленно не напоминали привидения. Он спросил:
   – Как упорно будут черногорцы сражаться, если мы нападем на них сейчас?
   Снова все трое заговорили одновременно. На этот раз они начали спорить. Белойец сказал:
   – Один из них говорит, что люди Василко нанесут один или два удара для вида и потом сдадутся. Другие говорят, что они будут сражаться упорно.
   – Я слышал, что они упомянули принца Всеволода, – заметил Грас – О чем шла речь?
   Услышав имя Всеволода из уст Граса, черногорцы едва ли не завопили, а потом раздались звуки, лишь отдаленно напоминавшие речь. Белойец дал им какое-то время высказаться, а потом сообщил:
   – О его высочестве они невысокого мнения, ваше величество.
   – Я бы мог догадаться, – сказал Грас достаточно сдержанным тоном. – Но что они думают о том, чтобы сражаться на стороне Низвергнутого?
   Когда Белойец перевел это на черногорский язык, трое беженцев начали снова спорить. Зная лишь несколько слов чужого языка, Грас тем не менее без проблем понял это. Один из них сказал что-то, явно задевшее за живое Белойеца, и дворянин сердито закричал на него. Тот ответил примерно так же. Вскоре все четверо черногорцев орали во всю силу своих легких.
   – Что они говорят? – спросил Грас. Белойец не обратил на него никакого внимания.
   – Что они говорят? – снова спросил он. Ответа так и не последовало.
   – ЧТО ОНИ ГОВОРЯТ? – Король вполне мог бы перекричать шум битвы.
   – Они говорят низкие вещи, оскорбительные вещи, ваше величество! – негодующе ответил Белойец. – Один из них, мерзкая собака, говорит, что лучше Низвергнутый, чем Всеволод. Следует казнить человека, который говорит подобные вещи.
   – Нет, это Низвергнутый казнит тех, кто не соглашается с ним, или превращает в рабов, – ответил Грас. – Они будут освобождены от плохого господина. Скажи им это, Белойец.
   Дворянин заговорил. Черногорцы немедля ответили ему. Белойец неохотно повернулся к королю и заговорил на аворнийском:
   – Они говорят, Нишеватц освободится от одного плохого господина, но получит другого такого же.
   Грас знал, что люди в Нишеватце не любят принца Всеволода. Но он как-то умудрялся избегать осознания того, насколько они презирают Всеволода. Если они думали, что между ним и Низвергнутым нет разницы… Если они так думали, неудивительно, что они объединились с Василко, даже если он следовал за изгнанным богом.
   – Отошли их прочь, – велел Грас Белойецу. – Накорми их. Приставь к ним стражу. Затем возвращайся ко мне.
   – Как вы прикажете, ваше величество, так и будет. Белойец вернулся несколько минут спустя, и на его лице было любопытство.
   – Что вам угодно, ваше величество?
   – Хотел бы ты стать принцем Нишеватца, когда мы возьмем город? – Грас не стал скрывать того, что было у него на уме.
   Белойец застыл от удивления.
   – Вы просите меня… предать моего принца?
   – Нет, – ответил Грас. «Да», – подумал он и произнес вслух: – Как может Всеволод быть принцем Нишеватца, если все жители города ненавидят его? Если нам придется убить всех, чтобы посадить его снова на трон, кем он станет править? А если нам придется убить всех в Нишеватце, чтобы снова посадить его на трон, и мы решим сделать это, чем мы будем отличаться от Низвергнутого? Чью волю мы выполняем?
   – Вы пытаетесь оправдать то, что хотите так или иначе сделать, потому что вы не любите принца Всеволода, – сказал Белойец. – Вы просите меня предать моего друга и покровителя, ради которого я отправился в изгнание.
   Это заставило Граса снова недовольно заворчать. Белойец был прав – король Аворниса не любил Всеволода. Впрочем, он был не одинок в своем чувстве. Король со вздохом сказал:
   – Ладно, ваше превосходительство, я не стану просить вас делать что-то, что идет против вашей совести. И все-таки вам следует подумать, что хорошо для вас, а что – для Нишеватца.
   – И для Нишеватца, и для меня принц Всеволод, – лучше.
   Белойец поклонился и вышел.
   Услышав ругательства, которые проворчал Грас, его охранники широко раскрыли рты. Он говорил слова и похуже, когда был капитаном речной галеры, но с тех пор как надел корону, казалось, просто забыл их.
   Итак, Белойец все расскажет Всеволоду, и тот закатит истерику. У Граса начинала болеть голова от одной мысли об этом.
   Но Всеволод не пришел побеспокоить его, он даже не попался ему на глаза. В свою очередь, король не спрашивал, куда подевался черногорский правитель. Ему было все равно.
   Прошла неделя. Один из аворнийцев, охранявших Всеволода и его свиту, явился к Грасу.
   – Ваше величество, я думаю, вам лучше пойти повидаться с принцем.
   – Зачем?
   Таким тоном мог сказать ребенок, которому не хотелось умываться.
   – Он… не совсем здоров.
   – О-о. – Грас сделал кислую мину.
   Он направился в палатку к принцу в сопровождении охраны, так как предположил, что его ждет более чем прохладный прием. Наверняка Белойец рассказал другим черногорцам из окружения Всеволода о предложении короля. Им также может не понравиться эта идея и, как следствие, он сам.
   Его встретил Белойец вместе с тремя другими черногорскими дворянами-беженцами.
   Итак, вам уже сообщили, – сказал Белойец.
   – Да, ваше превосходительство. Как его высочество себя чувствует?
   – Его состояние не меняется с тех пор, как это случилось.
   Грас кивнул, как будто он понимал, что имеет в виду черногорец. Белойец продолжал:
   – Полагаю, вы хотите его видеть.
   – Да, и поэтому я здесь, – снова кивнул король.
   Белойец и другие изгнанники отошли в сторону, безропотно пропуская Граса и его людей. Странно… Всеволод тоже надоел им? Если так, почему Белойец отказался занять его место? В таком случае он ведет себя противоречиво.
   Но как только Грас бросил взгляд на Всеволода… Принц Нишеватца лежал на походной кровати, очень похожей на ту, которая имелась у короля Аворниса. Он узнал посетителя, король понял это по движению глаз – или, точнее, правого глаза, потому что левый был почти закрыт. Левый угол рта скривился в застывшей недовольной гримасе, да и вся левая половина его лица была неподвижной. Всеволод поднял правую руку, чтобы погрозить пальцем Грасу. Левая сторона его тела была больше не подконтрольна его воле.