– Странен? – Отец Модест поднял бровь. – Чем же?
   – Правил приличия не блюдет.
   – Блюдет, и еще как. Только применительно к такому человеку, как он, прилично совсем иное, чем для прочих.
   – Он мне воды не дал, хотя сам пил из фляжки.
   – Было б большим неприличием с его стороны предлагать к пользованию свою посуду. Приличие скорей нарушила ты, Нелли, никто из наших не попросил бы. Ох, Нелли, Нелли… Долго тебе пришлось здесь прогостить, и узнать ты узнала куда больше, чем мне представлялось заране. Как-то у тебя хватит силы духа до конца дней таить в груди наши секреты? А вить должно хватить – не зря ты одна из нас. Ладно уж, расскажу.
   Они прогуливались по вечерней фортеции, мало самое на себя похожей. Обыкновенно в такой час узкие улочки погружались в темноту, разве в тереме-другом бросит косой лучик наружу одинокое окошко засидевшегося над книгою полунощника. Прохожие были куда как редки – ложились спать в Крепости рано. Теперь же восковые витые факелы торчали на каждом перекрестке из предназначенных для них железных крепежей, на кои Нелли не обращала ране внимания. Светились и многие окна – гулять было светло, как по гостиной. По деревянным мостовым там и здесь звучал постук шагов, казалось, спали в эту ночь только малые дети.
   – Ты, верно, никогда не слыхала о том, как умер царевич Георгий? – спросил отец Модест.
   Нелли о том нето, что не слыхала, но сроду не задумывалась. Белую Крепость сказочный родственник закладывал с внуками, а кажется, и с правнуками. Отчего ж ему умереть, как не от старости лет?
   – Царевич, в отличие от узурпатора-брата, был благословен редкостным телесным здоровьем, – словно бы угадал ее мысль отец Модест. – Было оно не просто отменным, каким похвалятся многие старцы, избегавшие в младости своей излишеств. Нет! Было оно воистину достойно изумления. Казалось, самое старость шла к нему с опаскою, делая шаг там, где обыкновенно делает три. На девятом десятке царевич не только сохранил ясный разум, но и хаживал на медведя с рогатиной. Как гласят наши летописи, многие почитали то особою метой свыше. Тогда тут не вся еще возведена была стена из валунов, а нападали не только что монгольцы, но даже и ойроты. Бывало, каждую ночь вскакивали по тревоге. Дозорные не только вокруг Крепости ходили, но и по тайге. Со старых времен присловье осталось – редкий гребень, да частый гребень. Разумелось, тайгу чесать обыкновенным дозором либо усиленным. И себя самого царевич от сей обязанности не высвобождал. И вот, уж когда царевичу восемьдесят седьмой год шел, зашевелились ранней осенью ойроты. Принялись наши чесать тайгу частым гребнем, чтоб набега до Крепости не допустить. Были уж у них и ручницы в немалом числе, большею частью мушкеты. Из тех мушкетов, по здешнему обычаю, сговорились дозорные подавать сигнал, когда обнаружат подозрительные поводы. Был среди прочих и человек по имени Мелентий, преданного новгородского роду. В четверти дня пешего ходу от Крепости наткнулся он на изрядное кострище и потоптанную поляну. Охотники таким числом не ездят по тайге. Однако ж по направлению к Крепости большой след развивался, словно веревка по волокнам.
   – Ойроты разбились небольшими отрядами, чтоб пройти незамеченными? – спросила Нелли: никогда она не уставала слушать рассказы о прошлом Воинства и Крепости, даже и в день, что сам войдет в летопись, как, скорей всего, «последний набег ордынский».
   – Не только разбились, чтоб пройти, но и прошли. Мелентий понял, что пора подавать тревожный сигнал. Выстрелил он один раз в воздух, зарядил мушкет вновь. А как стал стрелять второй раз, соскользнул ногою в звериную норку, да и послал пулю не в небо, а в лес. Вскоре слева ответный выстрел послышался. А справа тихо. Мелентий встревожился, пошел в сторону своего второго выстрела. Вскоре видит, меж деревьями что-то белое, много белей ягеля. Еще на кулижку не успел выбежать нещасный, как признал царевичеву епанчу белого сукна, расшитую лазоревыми цветами. А один цветок – красней красного, алей алого, рудей рудого. Положительно занятно, маленькая Нелли, сколь сильна в человеке младенческая память. Повествуя тебе о сем вполне гишторическом факте, я сбиваюсь невольно на штиль моей бабушки, коя мне, четырехлетке, рассказывала сие как сказку.
   – Он убил царевича?! – штиль Нелли сейчас не слишком занимал.
   – Ранил смертельно. Жутко вообразить все сие вживе. Мелентий обезумел было от горя. Позабывши об ойротах, стрелял, покуда не вышли у него нето пули, нето порох, а затем принялся кричать. Легенда доносит, будто ойроты, заслышавши жуткий сей вопль, ужаснулись, что наружу вырвался Эрлик, и в страхе бежали. Во всяком случае, все ближние воины поспешили на крик. Вообрази только, как несли они раненого на носилках из стволов свежесломанных деревцев и сбруйных ремней, пробираясь тропами, чреватыми недружественными дикими! Тревога тогдашних обитателей Крепости была столь велика, что уж и сами они не заметили, как отразили набег. Царевича же смотрел в то время лекарь, молвивший без сомнения, что уж не часы, но мгновения Государя Крепости сочтены. Сразу после соборования царевич Георгий велел вынести себя к народу. В терем бы все не вместились, кто желал увидать его живым, понятное дело. Поднялся плач и стон, однако ж все услышали, как царевич слабым голосом велел подвести к нему Мелентия. Тот подошел, рыдая, и все шарахались от него, как от прокаженного. «Чада мои любимые! – с улыбкою изрек старец. – Надлежало бы мне произнести поучительную речь, прощаясь с вами, да по мне будет лучше напоследок сладить еще одно укрепление для нашей твердыни. – На сем он оборотился к Мелентию, что стоял на коленах, посыпая волоса прахом. – Знаю, дитя, что ты не сумеешь вовсе простить себя, как прощаю тебе я. Вижу, ты с радостью принял бы любую казнь. Но пусть не будет тебе казни, такова моя воля. Возьмись искупать грех иначе. Здесь мы братья и вольные люди. Но живем мы на грешной земле, и никто не избавит нас порою от черной работы, необходимой, чтобы защитить себя. Освободи же братью свою от грязи, прими ее на себя вместе с детьми своими, внуками и правнуками. Жестокость разъедает душу, словно козлиная кровь – твердь алмаза. Но обет жестокости, принятый во искупление, души не погубит». С этими словами царевич отпустил Мелентия и благословил тех, кто был особо ему дорог, – говорить ему уж недоставало сил.
   – То был предок Нифонта? – спросила Нелли.
   – Прапраитакдальше дед, – отец Модест изящно махнул рукою, приветствуя появившихся в конце ярко освещенной бревенчатой улицы Роскофа и фон Зайница.
   – Но кто ж такой Нифонт? – поторопилась спросить Нелли, подозревая, что столь любопытный разговор будет сейчас прерван.
   – Кат, – ответил отец Модест просто.
   – Чем он таким занимается? – подошла с иного конца Нелли, коей слово кат решительным образом ничего не говорило.
   – Пожалуй, при своей жизни он ничем и не занимался. Однако ж он знает много чего такого, что человеку лучше бы и вовсе не знать. Недобрые знания передаются в сей семье от отца к сыну, таков их крест. Однако ж, – отец Модест поморщился, – сдается мне, его знаниям суждено вскоре оборотиться практической стороной. С чего ордынцы разговелись вдруг впервой за сто лет? Придется сие выведывать.
   – Пыткою? – Нелли передернула плечами.
   – Пытошное дело осталось в России и просвещенной Европе, – гневно возразил отец Модест. – У нас не рвут людей каленым железом и не дергают на дыбе. Однако в человеческом теле есть малые места, одним прикосновением к коим можно выведать любой секрет. Есть бреши и в мозге человека. Всем скверным этим искусствам род Нифонта обучался у китайцев.
   Нелли хотела еще спросить, кто ж шел замуж за потомков нещасного Мелентия, однако ж не успела.
   – Хорошие новости, но и куриозные, Ваше Преподобие, – Роскоф казался весел. – Первое, Катерина вернулась цела-невредима.
   – Ну и Богу слава, – облегченно вздохнул отец Модест.
   – Так вы знали разве, что она в тайге? – подивилась Нелли.
   – Хорош порядок воинский, когда начальники не знают, кто в нетях. Но второе, Филипп?
   – Девица воротилась с гостем, – отозвался вместо Роскофа Зайниц. – Ордынцы взяли пленника, и вроде бы не вовсе Вам незнакомого. Он теперь в гостевой горнице княсь Андрея. Бедняга на человека не похож.
   – Жили в тиши, не тужили, – отец Модест казался раздосадован. – Я чаю, многовато событий для нашей глухомани. Да кто сей таков?
   – Человек ученый, безобидный. Собиратель травок да жучков.
   – Ах, вот оно что! Ботаник! – Отец Модест расхохотался. – Как его бишь, Силантий, вру, Леонтий… Михайлов! Запретил бы я эдаким чудакам проводить свои изыскания без солдатской охраны!
   – Вот вить что занятно, монгольцы до того обнаглели, что уж на том берегу его сцапали. Ну да сам он расскажет.
   – Что ж, послушаем рассказов, все одно ночь не почивать.
   Князь Андрей Львович оказался там же, его-то первого и увидала Нелли, которую, впрочем, никто к Михайлову не звал. Князь стоял у окошка, оборотившись лицом к собравшимся, и весь вид его изобличал задумчивость. Был в горнице и лекарь Никита Артамонович, вооруженный слуховою трубкой из кости, торчавшей из верхнего карману. Натуралист же сидел в удобных креслах у самой печи. Самодовольная до невозможности Катя прихлебывала из толстой чашки дымящийся взвар бадана с молоком.
   – Мы тут извелись из-за тебя! – бросилась к ней Нелли.
   – Ну и ничего со мной не сделалось, – отозвалась та преспокойно. Нелли только рукой махнула.
   Горница была самая изрядная в Крепости, и, когда вошли отец Модест, фон Зайниц и Роскоф, а к ним и Нелли в привесок, все ж осталось просторно.
   – Щаслив видеть знакомые лица, – Михайлов, хоть и не без усилия, поднялся и отвесил учтивый поклон. – Равно, впрочем, и мое щастие видеть лица покуда новые.
   Зайниц поклонился.
   – Воистину не был бы я удивлен столь безмерно, обнаруживши под сим нещедрым солнцем рощу кокосовых пальм, – продолжил Михайлов, согревая пальцы о кружку, стоявшую также и перед ним. – Вроде уж и май-травень настает, а намерзся в тайге. Вить и не намок, когда через реку-то меня волокли, а кости хлад почуяли. Тако все и зябну. Но, быть может, дрожу также из опасений за дальнейшую судьбу свою.
   – Хуже было б Вам угодить в Монголию, тут девица права, – ответил князь Андрей Львович. Нелли заметила, что при слове «девица» Михайлов кинул быстрый взгляд на Катю, но промолчал.
   – Не сомневаюсь, жребий мой был бы плачевен, – отозвался Михайлов, жадно приникая к кружке. – Однако ж ныне он темен. Робинзонада сия, сдается мне, добровольная. Добровольным уединением человек дорожит. Вижу, что едва ль меня отпустят восвояси, хоть бы и под слово чести.
   – Не тревожьте зря душу, – ответил князь Андрей. – Быть может, Вас и выпустят отсюда под слово, однако ж не сразу. Мы должны знать, кому доверяемся. Покудова почитайте себя нашим гостем, а там Бог весть.
   Вошла, с деревянною миской в руках, женщина, которую Нелли по имени не помнила.
   – Чаю, уморили человека расспросами, не успел от поганых опамятоваться, – с добродушною усмешкою произнесла она, ставя миску на стол и снимая полотенце. По горнице разнесся приятнейше щекочущий обоняние масляный пар. – Вот уж пирожки горячие.
   – Да не из чего так хлопотать, Федора Силовна, – князь не без удовольствия прихватил теплый коржик.
   – Какие хлопоты, – отмахнулась женщина. – Всю ночь стряпаем. Коли нехристи утром на приступ пойдут, не сидеть же голодом на стенах.
   – Греки весьма предписывали воевать натощак, для лучшего заживления ранений в области чрева, – Никита Артамонович последовал примеру князя.
   – Типун тебе на язык, покуда никто из наших сильно не поранен.
   Женщина вышла.
   Нелли, вспомнив неприятную манеру ученого мужа тискать съестное из общей вазы пальцами, поторопилась запастись полной горстью сдобы.
   – Почту за честь быть невольным гостем в сем необычном граде, – Михайлов тут же ухватил за гребешок небольшой пирог. – Ласкаюсь хотя бы заслужить достаточное доверие для изысканий в лесу. Все одно мне не переправиться одному через Катунь.
   – Сперва с провожатыми – извольте.
   Нелли обратила вдруг внимание, что отец Модест не произнес до сих пор ни единого слова.
   – Мне так только лучше, – Михайлов выпустил прежний пирожок и надкусил, разумеется, другой. – Не ровен час заплутать, а вновь угодить в лапы к достоуважаемым представителям желтой расы я б не хотел.
   – Сударь, опасность сериозна вполне, – Зайниц говорил самым любезным тоном, однако ж странное напряжение звучало в его голосе. – Дело не в ордынцах, сие обстоятельство исключительное, но в первый год моей жизни здесь я заблудился и чуть не погиб. Так что сопровождение Вам не к обиде.
   – Ну, рано говорить об изучении растений, покуда не разогнали монгольцев, – засмеялся Роскоф.
   Михайлов меж тем вновь обмял и выпустил коржик. Вот вить невежа! Казалось, и фон Зайницу сие не понравилось, отвращение исказило подвижную его физиогномию. И, как новая волна по воде гонит прежнюю, отвращение захлестнул и смыл настоящий ужас. Глаза его не отрывались меж тем от пальцев Леонтия Михайлова.
   – Вам худо, Илья Сергеич? – встрепенулся было лекарь.
   Фон Зайниц не отвечал. Губы его шевелились беззвучно, а глаза, перебежав было с пальцев Михайлова на его лицо, воротились обратно.
   – Игнотус, – с усилием проговорил он наконец.

Глава XXVIII

   – Приятно услыхать язык, коим единственно говорит наука, но отчего Вы так смотрите на меня, сударь? – Михайлов невольно привстал с кресел навстречу шагнувшему к нему Зайницу.
   – Я узнал тебя, убийца! Ты виноват и в гибели Алексея, у меня нет в том сомнения! Ты усыпил его, так это у вас называется! – На Зайница жутко было смотреть: такая бледность окатила лицо его, что губы казались сизы. Пальцы с силою сжали большую роговую пуговицу у ворота и отодрали с мясом, словно прицепившийся репейник. Казалось, всеми силами удерживает он себя, чтобы не броситься на Михайлова.
   – Вы говорили с ним уже дважды, – с колебанием заговорил князь, – но только сейчас заподозрили давнего врага своего. Коли лицо его так переменилось, не жертва ли Вы заблуждения?
   – Говорю, я не знаю настоящего его лица! – Фон Зайниц в отчаяньи прижал ладони к вискам. – Я не уверен даже в голосе! Ваше Преподобие, Вы говорили о манере бессознательной, присущей каждому человеку, вспомните!
   – Я помню, – отец Модест словно чего-то ждал.
   – Сударь, мне сдается, Вы спутали меня с человеком, причинившим Вам немало горестей! – заговорил Михайлов: хрипловатый голос его звучал с необыкновенной сердечностью. – Невнятно другое. Вы сами признаетесь, что лицо мое Вам знакомо не наверное. На чем основывается уверенность Ваша?
   – На манере трогать перстами пищу, – плечи Зайница поникли.
   – На чем?! – с невероятным изумлением воскликнул Михайлов.
   – Сего не довольно для доказательства вины, – покачал головою князь. Пробираясь потихоньку к двери, Нелли не без удовольствия отметила, с
   каким изумлением глядит на нее Катя: поди в толк не возьмет, с каких это пирогов она бежит самого любопытного. А что делать, коли только у Нелли тут и есть голова на плечах.
   Ночь между тем сгустилась в преддверьи рассвета. Бег Неллиных шагов в направлении стены гулко звучал по дереву.
   Навстречу попался Федор.
   – Ну, что там тартары? – спросила Нелли весело.
   – Кобылятины нарубились да спят небось, – отвечал тот, со всей силы натирая кулаками глаза.
   – А не видал ли ты, Федор, давешнего пленника? – невинно спросила Нелли.
   – Изрядный оказался малый, – Федор зевнул теперь в ладонь. – Мочи нету, хоть как в сказке палец режь да соль в ранку сыпь.
   – Это еще зачем?
   – Попробуй сама, разом поймешь. Лучше того питья арабского, что вы там, в России, сказывают, для бодрости хлещете вместо китайского чаю. Кофей он, что ли, прозывается? Я не пробовал отродясь. А пленник теперь под Большими воротами. Да для чего он тебе?
   Но Нелли уж бежала дальше, словно бы не успела услыхать вопроса.
   Сирин тоже боролся с дремотою, выделывая артикулы со стареньким мушкетом. Сам себе бормотал он при этом под нос команды, словно на плацу.
   – Ружье, вишь, дали, – сказал он с усмешкою, увидя перед собою Нелли.
   – Никита! – в другое время знак доверия к Сирину порадовал бы Нелли, но теперь не то было важно. – Помнишь, рассказывал ты, что в Омске видал каменщика, с коим в дому вотчима сталкивался?
   – Вестимо помню.
   – Так идем скорей со мною! – Нелли ухватила молодого человека за рукав.
   – Погоди, – недовольно высвободился Сирин. – Я ж тут не зазнобу поджидаю!
   – Шла б ты почивать, маленькая Сабурова, тебе-то можно, – вмешался подошедший Федор.
   – Да ты хоть о чем-нибудь, кроме перины, можешь думать? – рассердилась Нелли.
   – Не могу, – честно ответил юноша. – Слабина моя, будь оно неладно. Не есть три дни могу, один раз довелось в тайге, так хоть бы чего. А вот ночи не поспать для меня беда.
   – А все ж ты побудь вместо Никиты. Княсь Андрей Львович за ним посылал по срочному делу.
   – Ладно уж, ступайте, – Федор отчаянно встряхнул головою.
   – Зачем он за мною посылал? – с беспокойством спросил Сирин, еле поспевая за Нелли. – И пошто ты сразу не сказала?
   – Да ничего он за тобой не посылал!
   – Что ж ты за игры тогда затеваешь?
   – Увидишь, так сам поймешь, – Нелли увлекала уж студента в терем.
   В горнице меж тем все оставалось без видимых изменений. Присутствовали те же: князь, отец Модест, лекарь, фон Зайниц, Филипп и Михайлов, перед которым теперь стыла миска с печеньями, уже переставшая источать пар. Не до угощенья было теперь и остальным, хоть их-то и не пугали манерою трогать лакомства.
   Сирин уперся было входить, особенно поймавши недоуменный взгляд князя, но Нелли тащила его, словно муравей гусеницу. По губам же отца Модеста пробежала легкая улыбка.
   – Не чинитесь, господин Сирин, – оборотился он. – Может статься, у девочки и были свои резоны Вас позвать. Все одно хуже, чем до Вашего появления, здесь уж наверное не будет.
   Взгляд смущенного Сирина переходил с одного присутствующего на другого, однако ж, дойдя до Михайлова, глаза его остановились, расширясь от изумления.
   – Никита?! – Михайлов вскочил, как показалось Нелли, с сугубою торопливостью. – Тебя ль я вижу пред собою? Отчего ж ты здесь вместо Тавриды? Любящие родители твои туда посылали тебя искать, не находя себе места от тревоги! Экое горе ты им причинил!
   – Признаетесь ли Вы, господин Сирин, что сей перед Вами – знакомец вотчима Вашего, коего Вы видали в Омске зимою? – звонко воскликнула Нелли, чувствуя все взгляды обращенными на себя, а даже не на Михайлова с Сириным.
   – Мне того незачем скрывать, – недоуменно отвечал Сирин.
   – А в том, что вотчим Ваш – каменщик, также признаетесь? – допытывалась Нелли.
   – Сие я все здесь говорил, но искренность моя послужила лишь доказательством вины, – молодой человек гордо вскинул голову.
   – Так и я не стал бы таиться в том, что добрый друг мой Мортов – каменщик, но и уважаемый в обществе человек, – торопливо ответил Михайлов. Нелли все казалось, что он норовит упредить какое-то слово Сирина, потому и сделался так говорлив.
   Фон Зайниц приблизился к Нелли, ступая как лунатик. Впрочем, лунатиков Нелли сроду не видала, но какая-то осторожность отчаянья, словно каждый шаг грозил ему горным обвалом, была в походке Ильи Сергеевича.
   Катя залилась краскою, уставясь на Михайлова во все глаза.
   – А вить рассказ-то юного друга нашего начинает подтверждаться, а, княсь? – заметил отец Модест. – Не зря просил я ему верить.
   – Никита, разве ты возьмешь грех на душу утвердить, что видал меня в ложе? – Голос Михайлова выразительно дрогнул.
   – Не видал, – Сирин обернулся к Нелли. – Ты, верно, не так поняла меня. Я боялся встречи с любым из знакомцев родителей моих, чтоб не дошло до тех, в каких я краях. Но никогда не видал я Диодора Леонтьевича на собраниях масонских, только у родителей частым гостем. Скажу больше, он держался от каменщиков в стороне.
   – Какое имя этого человека Вы назвали? – быстро спросил отец Модест.
   В глазах Михайлова что-то мелькнуло, и они показались Нелли невыразительны и вовсе малы.
   – Это Диодор Леонтьевич Танатов, – спокойно ответил Сирин.
   – А кто таков Михайлов? – так же споро, как и священник, спросил князь Андрей.
   – Не припомню никакого Михайлова средь тех, кого знаю, – Сирин пожал плечами. – Хотя нет, вру. Есть на факультете нашем некий Михайлов, ассистент профессора по физическим опытам. Только он уж стар вовсе и…
   – Ну и что из того?! – Голос ботаника вдруг взлетел до фальцету. – Никому не возбраняется странствовать под псевдонимом, взятым из обстоятельств семейных!
   – Уж вторая гирька на весы, – вскользь уронил отец Модест, адресуясь к Андрею Львовичу.
   – Однако ж непонятно, – вмешался Никита Артамонович. – Теска мой, не в обиду будь сказано, сам до нас искал и переправился через Катунь посредством горячего воздуху. Из того как раз исходило неблагоприятное суждение. Сей же многоименный господин увлечен через реку насильственно, и ежели он лжет, то как тогда мог здесь оказаться? Ойроты нипочем не помогут чужому.
   – И зачем он увязался со мною, а не остался тогда с ордынцами? – Катя переминалась с пятки на носок: волнение всегда побуждало ее к движению.
   – Ну, дитя, это уж проще простого, – срывающимся голосом проговорил Зайниц. – Мог ли он ждать тут меня или господина Сирина? Ты бы так, пожалуй, оказала ему изрядную услугу.
   – Я чаю, и монгольцы хотели мне услужить, – Михайлов, он же Танатов, взглянул на фон Зайница язвительно.
   – Первое, все одно Никита не виновен, – воскликнула Нелли. – Подтвердилося, что от родителей он бежал. Виновен Михайлов или нет, а уж меж собою они не сговаривались, нето б не разошлись в именах.
   – Жалею, маленькая Нелли, что прекрасну полу нету дороги к Фемиде, – улыбка отца Модеста проглянула в озабоченном лице, словно лучик солнечный в грозовом небе. – Адвокат бы из тебя вышел изрядный. Но не терзайся о господине Сирине, он уж почти оправдан.
   – Не ране ему будет оправдание, отче, чем станет явно, как второй оказался на нашем берегу, – внушительно произнес князь Андрей Львович.
   – Единственное я вижу средство сыскать правды, – отец Модест высоко вскинул голову. Нелли показалось, будто вся фигура его подобралась, словно он собрался фехтовать.
   – Семь десятков лет мы без того обходились, – лекарь облизнул губы, словно его истомила вдруг жажда.
   – Сто лет Крепости ничего не грозило, – парировал священник.
   Глаза Михайлова, тьфу, Танатова забегали по лицам присутствующих, ровно встревоженные мыши, потерявшие вход в забитую нору. Нелли один раз видала такое в амбаре. Наконец взгляд его остановился на князе, чье чело бороздило морщинами какое-то тяжелое сомнение.
   – Молю Вас, сударь, ужели здесь призывают к насилию над путешественником, без того пострадавшим безвинно? – слезно произнес он. – Ради человечности! Допустите меня пожить среди вас, убедитесь в моей искренности! К чему спешить, все одно мне некуда бежать отсюда!
   – Когда б мы были в том уверены, – решился наконец князь Андрей. – Ошибка слишком дорога. Никита Артамоныч, вить Его Преподобие прав. Сделай милость, распорядись.
   Лекарь, побледневший в лице, кивнул головою и вышел.
   – По какому праву здесь творится какой-то самосуд над подданным Ее Императорского Величества?! – вскрикнул Танатов, спиною отступая в самый угол горницы.
   – Самое время вспомянуть о бренных порфирах, – неприятно засмеялся фон Зайниц.
   – Сударь, имея честь сразиться бок о бок с Вами, я, чего бы то ни было, обрел к Вам полную доверенность, – сердечно произнес Роскоф, с протянутыми руками подходя к Сирину. – Щаслив стану считать Вас середь своих друзей.
   Молодые люди обнялись.
   – Я послал оповестить Нифонта, – сухо объявил Никита Артамонович, явившись в дверях.
   – Могу ли я взять сего человека на поруки моим гостем? – спросил отец Модест, кивнув на Сирина.
   – Бери под свой ответ, – Андрей Львович глядел неласково.
   Танатов имел вид самый недоуменный. Нелли же, напротив, никаких пояснений не требовалось.

Глава XXIX

   К полудню уж утомились ждать нападения. Ордынцы все медлили, и защитники Крепости, кроме невеликого числа караульных, разошлись отдыхать. Нелли же, после бессонной ночи, оставалась вполне бодра, хотя зеркальце и показывало лицо осунувшееся, с огромными полукружьями синяков под глазами. Больше всего ей хотелось бы теперь заседлать лошадку на конюшне и скакать часа три по просыпающейся весенней тайге. Однако как раз этого и нельзя было сделать. Только сейчас она понимала, чем была в старые времена осада для здешних жителей. Осада, оказывается, не только опасность и кровь, нет! Нелли вспомнилось вдруг, как в десять лет выздоравливала она после коклюша. Весна, пусть и поскромней этой, таежной и яркой, гуляла за стеклами окошка, пробиваясь травою, одевая деревья в зеленый туман. Но в горнице весны не наступало: ни потрогать, ни понюхать, ни пробежать в легких туфлях по изменившемуся саду. Чем-то вроде опостылевшей тогда горницы предстала ей Крепость. Горы видны отовсюду – и так недоступны! Как же, оказывается, тесны улицы и дома, сжатые безопасным кругом валунов и кольцом частокола!