– Оставь ее, Эдит, – сказал смуглый человек, и леди Эдит повиновалась.
   Одрис тотчас же побежала ко мне, и я шепнул ей:
   – Уймись, теперь ты в безопасности.
   Она утихла, засунула свою руку в мою и попыталась спрятаться за меня.
   – Я сэр Оливер Фермейн, – сказал смуглый человек, – брат сэра Вильяма, и я пришел… – Он поколебался, разглядывая Одрис, которая наполовину спряталась за меня. Затем твердо договорил: – Я пришел, чтобы управлять Джернейвом за мадемуазель Одрис.
   Был момент тяжкого безмолвия, когда горе и страх сжали мое горло и лишили голоса. Я был очень наивен и боялся не того, чего следовало. Мне даже не пришло в голову, что сэру Оливеру ничего не стоило убить и Одрис, и меня – и Джернейвская крепость со всеми ее богатыми землями принадлежала бы только ему и после него его детям. Это было бы так легко. Кто мог бы сказать, что мы не умерли от болезни, как многие другие? Конечно, не его жена, чьи дети выиграли бы. Не пугался я и того, что меня выгонят из крепости насовсем и предоставят меня собственной судьбе. Сэр Оливер был вправе это сделать: сын путаны занял неподобающее ему место. Одрис отберут у меня – вот, что представлялось мне самым ужасающим.. Во время этого безмолвия сэр Оливер внимательно разглядывал Одрис. Неожиданно он нахмурился и повернул голову к своей жене.
   – Забери ребенка, вымой и одень как следует.
   – Она чистая! – закричал я с риском рассердить его. Меня охватывал ужас потери единственного существа, которое ценило меня выше других. – Я не мог постирать ее белье, я…
   – Ты ни в чем не виноват, – резко сказал сэр Оливер, повысив голос из-за Одрис, которая возобновила вопли, но они становились все слабее, так как леди Эдит унесла ее.
   Мои глаза следили за ней до тех пор, пока полумрак зала и пелена выступивших слез не скрыли леди Эдит. Но я превозмог слезы, зная, что они повлекут только наказание. Конечно, я понимал, что для Одрис будет лучше, если о ней позаботится женщина. Сэр Оливер похвалил меня, назвав чудом, что я сохранил ребенка живым, и это также облегчило мою горечь. За свою жизнь я слышал лишь несколько слов похвалы: сейчас, да еще как-то от оружейника, который занимался со мной прежде. Поэтому, несмотря на горе, я смог ответить на вопросы сэра Оливера, так что в конце концов он узнал все. А он как можно деликатнее сообщил мне, что моя мать умерла.
   Я не слишком тужил о матери – все мое горе было связано с Одрис, – но, узнав, что мать отошла в лучший мир, вдруг почувствовал себя смытой течением щепкой, которой не за что зацепиться. Не помню, отвечал ли я что-то сэру Оливеру, но видимо, достаточно было выражения моего лица, чтобы он положил руку мне на плечо и сам проводил меня вниз на кухню, где приказал одному из поваров накормить меня. Должно быть, я сказал ему, что мы с Одрис не обедали, – еда в башне была, но мы слишком испугались, чтобы есть. И пока повар поспешно искал для меня пирог и холодное мясо, сэр Оливер сказал мне, что когда я поем, то до вечера могу развлекаться как захочу и что этой ночью я буду спать в башне, пока он не сделает новых распоряжений.
   Оглядываясь назад, я спрашиваю себя: что же он планировал? Полагаю, совсем не то, что случилось на самом деле. Это Одрис, я уверен, заставила сэра Оливера взять меня в свою семью. Он был добрый человек, честный и благородный, но я не думаю, чтобы он намеревался растить сына путаны вместе со своими детьми. Возможно, я не прав. Он знал, что моим отцом был сэр Вильям. Сам я никогда этого не говорил: мать объяснила мне, что это запрещено. В любом случае было бы глупо спекулировать на том, чего невозможно доказать. Что случилось, то случилось, и моя жизнь сложилась так, а не иначе.
   Одрис не утихала, а кричала до тех пор, пока сэр Оливер не велел своей жене принести ее вниз ко мне. И позже, когда девочка стала больше привыкать к своей тетке и новым слугам, она все? равно не отлучалась от меня надолго. В следующие дни леди Эдит еще несколько раз пыталась нас разъединить, но Одрис начинала кричать, как только я исчезал из ее поля зрения. Поэтому, вместо того чтобы выгнать совсем или воспитывать среди слуг, сэр Оливер взял меня в свою семью.
   Первое время сыновья сэра Оливера старались всячески унизить меня и называли байстрюком. Но я смотрел на них так гордо, что они опускали глаза, и даже Алан, который больше чем на год был старше меня, не смел поднять на меня руку и ударить. А когда мы с ним соревновались во владении мечом, я победил его так легко и быстро, что привел в восторг. Увидев мое мастерство в бою и верховой езде, Алан и Оливер-младший захотели стать моими друзьями. Мы часто развлекались вместе, но я никогда не допускал их в свое сердце. Я не мог забыть, что сначала они называли меня байстрюком. Кроме того, они не упускали ни одного случая, чтобы поиздеваться над Одрис.
   Я думаю, что сэр Оливер заметил их ненависть к Одрис, потому что рано отправил их учиться. После того как отправили Алана, я ожидал, что поеду тоже, но сэр Оливер оставил меня в Джернейве. Он никогда не объяснял причину. Пожалуй, его вообще нельзя было назвать разговорчивым человеком. Сначала я думал, что это из-за Одрис. Позднее я решил, что он не захотел записывать меня на знатную фамилию, словно я рожден благородным. Бедняга! Сейчас я знаю, что лег тяжким бременем на его верное сердце. Он видел во мне семя своего брата, хотя мой отец никогда не признавал меня. И он взялся обучать меня сам, преподавая мне мастерство скорее рыцаря, чем латника. Более того, я узнал, что он заплатил за мои доспехи – настоящую кольчугу, а не вываренную кожу, в которую наряжался обычный солдат, – из своего собственного кошелька.
   К тому времени, как мне исполнилось пятнадцать, я был неугомонным и немного скучал в Джернейве. Как и все молодые, я думал, что уже знаю все, и уроки раздражали меня. Мне хотелось больше самостоятельности, а сэр Оливер не позволял мне осуществлять на практике то, чему я научился в поездках по имению для осмотра близлежащих поместий или для сбора податей с малых крепостей, подчиненных Джернейву. Поэтому, когда он снял ограничения и послал меня из Джернейва вместе с группой воинов по вызову короля воевать во Францию, я был без ума от радости. Я поехал как оруженосец, к заместителю сэра Оливера, человеку по имени сэр Бернард. От него я получил два полезных урока.
   Первый касался женщин. Когда мы приехали в Лондон, я был одержим желанием женщины. К тому времени я уже не был девственником. Зная из опыта детства слишком много об использовании женщин, я, как только во мне проснулись первые желания, подыскал одну из замковых путан – фактически она заняла должность моей матери. У меня всегда было что дать в обмен за услугу: достаточно было попросить у Одрис старую шелковую ленту или взять горбушку белого хлеба либо кусок сыра, который появлялся только на нашем столе. Я знал, что могу и вовсе не платить – одно словечко управляющему могло бы принести крупные неприятности любому, кто не угодит оруженосцу сэра Оливера, – но никогда не пользовался этим оружием. И не только потому, что сэр Оливер пришел бы в ярость, узнав что я злоупотребил своей властью таким образом. Я слишком хорошо помнил беды моей матери (за исключением того времени, когда она была защищена присутствием господского внебрачного ребенка и благоволением моего отца), чтобы желать зло любой женщине, вынужденной заниматься ремеслом Берты.
   Я был любимцем у путаны. Возможно, оттого, что сам был сыном путаны, а может быть, и потому, что был молод и небезобразен. По той или иной причине она научила меня способам доставлять удовольствие женщине, чтобы и она могла получить в какой-то степени возмещение тому, что давала. Сначала я был нетерпелив и стремился только к собственному наслаждению, но скоро понял, что если задержать удовольствие, то оно, когда придет, будет еще сильнее. И все-таки я не думаю, что даже в эти ранние годы, я был развратником. А позднее я все? меньше прислушивался к голосу плоти. Впрочем, если быть честным, это, возможно, произошло потому, что с тех пор, как я оставил Джернейв, большинство женщин, которых я был в состоянии позволить себе, если бы желал пользоваться ими часто, я не смог бы переносить.
   Этой ночью в Лондоне мной двигало все-таки скорее любопытство, чем потребности плоти. Я вообразил, что в большом городе путана должна быть какой-то необыкновенной и как-то ярче, чем женщина, занимающаяся этим ремеслом в Джернейве. Не предупреждал ли меня священник, что губы необыкновенной женщины источают мед, а ее лоно нежнее масла? Наслушавшись, что на свете существуют такие наслаждения, я, конечно же, горел желанием вкусить их.
   Будучи не совсем уж наивным, я понимал, что цена, которую предстоит заплатить, в Лондоне окажется выше, чем дома. Правда, у меня имелось несколько вещиц для обмена. Одной из моих привилегий оруженосца являлось хранение конских волос, которые я вычесывал у наших лошадей, а поскольку я был прилежен в исполнении таких обязанностей, у меня накопился мешок упругих и гладких очищенных от грязи волос. Их с удовольствием брали набивать тюфяки и подушки. Имелись у меня также огарки от толстых свечей, которые сэр Бернард сжигал по ночам, чтобы отгонять злых духов. Не какие-нибудь огрызки, а достаточно длинные огарки, так как весной ночи короткие. В Джернейве любая из этих вещей была бы желанным подарком. Но здесь, в Лондоне другое дело. Я вытащил монету из кошелька, который дала мне Одрис, когда я покидал Джернейв. Мне хватило ума, чтобы не брать с собой весь кошелек.
   Но и такого умника все же надули. Мое «наслаждение» стоило мне рубашки, а также и других вещей, но в каком-то смысле это было недорого. Из-за своих ожиданий я выбрал среди встреченных мной женщин внешне наиболее экзотичную. В неопределенном свете огней факелов она выглядела как чудо: глаза, обведенные черным, кожа белее молока, щеки и губы ярче, чем у любой из женщин, которых я когда-либо видел. В то время у меня и в мыслях не было, что женщина может накраситься, чтобы изменить внешность, и я следовал за нею, страстно ожидая чудес. Но скоро убедился, что в каждом приеме она была слабее, чем путана из Джернейва – даже после того, как я пообещал ей особо заплатить за то, чтобы она показала мне новые хитрости в искусстве любви. Оправившись от разочарования, я открыл одно различие: я был нежен с женщиной в Джернейве и нисколько не был внимателен к путане в Лондоне. Если бы годы спустя я мог найти ту путану, следовало бы дать ей кругленькую сумму за этот урок, который стоит много больше, чем я заплатил ей.
   Другой урок я получил в кровопролитной битве – и несколько более основательный, чем, как я полагаю, имел в виду сэр Оливер. Собственно, я не уверен, что действия при Тералдбурге следует называть битвой. Там не было ни десятков тысяч воинов, выстроившихся под развевающимися удалыми стягами, ни скачущих туда и сюда герольдов, то подбадривающих людей своего господина, то выкрикивающих проклятья и ругательства в адрес противника. Вероятно, при Тералдбурге происходила не более чем стычка. Однако для меня это была настоящая битва – первая и, пожалуй, более кровавая, чем многие великие битвы впоследствии.
   В этот день из мальчика я превратился в мужчину. Я был мальчишкой, когда представлял себе, как буду нападать, бросаться в атаку с копьем в руке, и испытывал трепет, зная, что придется метить в живого человека, а не в бесчувственный чурбан. Таковы молодые: я не однажды думал, что, если моей мишенью окажется здоровый, живой человек, к которому я не питаю зла, которого я даже не знаю, было бы в высшей степени неприятно ранить его или убить. И я не причинил вреда моей первой мишени. Я был недостаточно силен в свои, пятнадцать лет, чтобы опрокинуть его, и либо из-за удачи, либо благодаря уменью отразил его копье. Но второго я ударил точно – и страшный вскрик, когда мое копье прошло сквозь кольчугу и кожаную куртку, сделал меня мужчиной. Чурбаны не кричат.
   Я тоже закричал – в ужасе от того, что сделал. Будь моя воля, я бежал бы оттуда, но меня атаковали и я инстинктивно защищался. А затем был сражен сэр Бернард. Я не знал, что он умер, но мой долг был защищать его, и поэтому я продолжал бой. Я даже не прекратил его не секунду, чтобы извергнуть пищу, которую с таким удовольствием съел в это утро, хотя от криков, запаха крови и вони от фекалий из вывалившихся кишок умирающих меня мутило. Потом я удалился туда, где все зловоние и шум были далеко и не могли коснуться меня. С тех пор мне доводилось искать и находить это место много раз, но никогда я дольше не приходил в себя, чем той ночью после Тералдбурга, горько рыдая.
   Я был крайне изумлен, обнаружив, что плачу. Успокоив немного дыхание, я остро почувствовал, что в шатре теперь не слышно храпа моего хозяина, и тогда затих совсем. До сих пор не знаю точно, отчего я плакал. Да, мне было жаль, что сэр Бернард погиб, но в те дни был только один человек, чья смерть могла бы выжать из меня мучительные слезы и рыдания, – это Одрис. Возможно, я плакал о тех, кто погиб от моей руки, может быть, о людях, которые погибли в этой битве, но, прежде всего я плакал о себе, потому что в это утро я потерял невинную мальчишескую радость искусного владения оружием.
   Однако позже, днем, я вспомнил, как наш предводитель и многие другие хвалили меня за героическое поведение, и мало-помалу начал гордиться тем, что сделал. Не это ли как раз и делает войну возможной? Мужчины так легко забывают об отвращении, испытанном при причинении страданий и смерти другим, и помнят только о гордости за собственную удаль.
   После битвы, которая закончилась поражением восстания против короля, я стал свидетелем расправы с пленными.
   Я видел, как людей, не имевших влияния, калечили, лишали зрения или убивали, и в то же время вождь восставших Валеран де Мюлан, будучи членом королевской семьи, был только сослан в тихое заключение. В одном хорошо повлияли на меня эти ужасные события – в том, что я стал меньше досадовать на тихое житье в Джернейве и был рад вернуться домой.
   Одрис встретила меня бурной радостью, и это тоже скрасило дни того лета, но я обнаружил, что пути наших с Одрис сердец разошлись. Из любви ко мне она выслушивала мои рассказы о войне, но приходила в ужас, а не увлекалась. Мне казалось, что она не находила удовольствия даже в моих рассказах о Лондоне и заморских городах. Ей нравились холмы, леса и дикие животные, жившие в них, а не тесные дома, заполненные людьми, или улицы, на которых шла бойкая торговля. Мы не стали любить друг друга меньше, но как-то охладели друг к другу.
   Зато с сэром Оливером мы в это время стали даже ближе, чем раньше. Я привез с собой запечатанное письмо для него от нашего предводителя, которое, я уверен, содержало высокую оценку моего поведения и в лагере и на поле боя. И в течение нескольких следующих лет сэр Оливер стал использовать меня, когда требовалось отбивать налеты разбойников и шотландцев. В первый год я ездил вместе с ним изгонять налетчиков, преследовать их и сжигать их поселения. В последующие два года я возглавлял собственную группу, и меня тепло встречали в имениях, которым я приносил помощь и защиту. Иногда я оставался в имениях на ночь, а то и на несколько дней, и не однажды мне задавали вопросы относительно Одрис, которые приводили меня в смущение.
   Сначала я ничего не говорил об этих вопросах сэру Оливеру, опасаясь доставить неприятности моим хозяевам, но такие вопросы, как не созрела ли Одрис для замужества и не планирует ли сэр Оливер в скором времени помолвить ее, а если да, то с кем, запали мне в голову. Как-то в один из зимних дней, когда мы с сэром Оливером праздно попивали пиво возле высоко вздымающегося огня, я непроизвольно выложил все, что озадачивало меня.
   В следующее мгновение кровь застыла в моих жилах: таким странным было выражение лица сэра Оливера, когда он медленно поднял голову. До этого он лениво следил за языками пламени в ворчащем камине. Теперь же молча уставился на меня долгим и пристальным взглядом. Наконец он тяжело произнес:
   – Я знал, что этот день наступит.
   Сердце мое выпрыгивало из груди, но я никак не проявил этого и тоже уставился на него.
   – Простите, если я поступил неправильно и не рассказал об этом раньше. Я думаю, что это не от желания обидеть, а просто из естественного любопытства в отношении Одрис, ведь она так застенчива.
   Сэр Оливер вздохнул.
   – Ты все сделал правильно. И все же ты должен покинуть Джернеив. Я не могу оставить тебя где-нибудь на наших землях. Ты представляешь опасность для Одрис.
   – Я? – Я разинул рот. Я был потрясен, услышав, что должен оставить свой дом. Но это было ничто по сравнению с потрясением от его последнего приговора, вынесенного мне.
   – Я представляю опасность для Одрис? Я готов умереть, защищая ее.
   – Я нисколько не сомневаюсь в этом, – печально сказал сэр Оливер, а затем добавил в приступе горечи. – Проклинай свое фермейновское лицо! И почему ты не похож на свою мать?..
   Я был так ошеломлен, что совсем потерял дар речи и только смотрел на него с открытым ртом.
   – Разве ты не видишь, что люди, приписанные к Джернейву, могут предпочесть, чтобы землями владел сильный мужчина, которого они знают, пусть даже он и незаконнорожденный, чем слабая девушка? – продолжил через мгновение, сэр Оливер, все время наблюдая за мной, будто бы хотел взглядом прочесть мысли в моей голове.
   Однако он ничего не смог разглядеть, кроме изумления и недоверия, потому что это было все, что я чувствовал.
   Да и скорее всего он вообще не смог бы сказать, что я думаю. У меня не было такого доверия к людям, которое позволяло моим эмоциям беспрепятственно отражаться на лице как у Одрис. Я давно привык скрывать свои чувства.
   – Как вы можете думать, что я приму участие в таком плане? – запротестовал я, когда смог говорить.
   Сэр Оливер покачал головой.
   – Тем не менее, чем дольше ты остаешься, тем больше людей будут сравнивать тебя с Одрис и тем больше будет расти их недовольство. Ты должен уехать.
   Во мне боролись страх и желание. Я понял, что у меня больше нет дома, что меня навсегда должны отрезать от Джернейва, и это было ужасно. Но наряду с этим у меня была подсознательная жажда уйти в мир, где, возможно, я смогу найти для себя такое место, которое не будет зависеть от того, что мой отец переспал с путаной. Я опасался реакции Одрис, когда она услышит, что я по доброй воле оставляю Джернеив, но не смел изложить ей реальную причину. Я боялся этого. Что я могу ей сказать? Что из-за того, что она хрупкая женщина, я становлюсь угрозой ее спокойствию в Джернейве? Глупый страх… Одрис всегда знала меня лучше, чем я сам себя, и она заметила мое беспокойство. Она попыталась скрыть слезы, не желая причинить мне боль, и лишь заставила пообещать, что я никогда не подведу ее и буду посылать письма.
   И на этот раз меня не прогнали, а отправили с честью, на хорошей лошади моей собственной выездки, с хорошим оружием и в доспехах. По весне я поехал служить Юстасу Фитц-Джону в крепость Алник в качестве одного из бригадиров вооруженных всадников. Это вовсе не было для меня падением. Правда, бригада, которой мне поручили командовать, была невелика и состояла сплошь из необученных ребят. Чего же можно было ожидать от таких же юных, как и я сам? Но обучая и воспитывая этих людей, я получал огромное удовольствие, а в небольших операциях, на которые нас посылали, они проявили себя очень хорошо. Через какое-то время бригада значительно увеличилась.
   Минуло два года. Каждые несколько месяцев от Одрис из Джернейва прибывал посыльный с письмом о новостях, происходивших в крепости и в семействе, и с этим же человеком я отсылал письмо с моими небольшими новостями. Но в 1126 году у меня произошло событие, достаточно значительное, чтобы самому отправить нарочного отнести словечко в Джернейв. Зять короля Генриха, император Рима, умер, и его вдова, императрица Матильда, возвратилась к своему отцу. Все это время король Генрих был в Нормандии, но сейчас он возвращался назад в Англию и вез с собой Матильду, открыто объявив о своей цели заставить баронов присягнуть, что после его смерти они сделают ее своей королевой.
   Неожиданно меня выбрали сопровождать сэра Юстаса на присягу. Наиболее интересно было видеть показное рвение, с которым в присутствии короля все мужчины клялись защищать от других права Матильды на трон. Вначале приносили клятву самые высокие лорды. Король Дэвид Шотландский присягнул ей первым. Затем Роберт, граф Глостерский, самый любимый незаконнорожденный сын короля, и Стефан Блуазский, сын сестры короля, его любимый племянник, почти поссорились из-за очереди. Роберт заявил о правах единокровного брата, Стефан – о правах племянника.
   Принимая во внимание все то, что я услышал в Алнике, по дороге и в пивных, я задавал себе вопрос: который же из трех предаст ее первым? А в том, что это произойдет, я не сомневался, ибо Матильда, как я мог видеть, не принадлежала к тому типу женщин, которые могут заставить мужчин желать умереть за нее. Вне королевских глаз и ушей было очевидно; ни один не обрадован идеей, что женщина будет управлять Англией.

ГЛАВА 2
Мелюзина

   Я была любимой крошкой, драгоценнейшей игрушкой, ярчайшим украшением поместья Улль. Я знаю: не так уж часто бывает, чтобы мать с радостью встречала рождение девочки. Еще реже это случается с отцом. Но у моих родителей уже было семеро здоровых сыновей. Понятно, почему моя мать так хотела иметь дочку: рядом с ней не было других женщин ее круга, с которыми можно было бы поделиться своими заботами. Но можно удивиться радости моего отца и его вниманию ко мне. Конечно, он никогда не говорил, со мной об этом, и в течение долгого времени я и не подозревала, что его отношение ко мне отличалось от отношения других отцов к своим дочерям. Со временем я поняла., что меня любили и баловали больше, чем большинство других девочек. Для любви моего отца была убедительная причина, но я была слишком занята и слишком счастлива, чтобы думать об этом. Сейчас, оглядываясь назад, я догадываюсь, что отец был таким мужчиной, которому необходима нежная любовь, тонкая лесть и скромно-шутливая беседа, а это может дать только женщина.
   Я не хочу сказать, что мои отец и мать жили несчастливо. Они не ссорились и не ненавидели друг друга, но имелась причина для недоверия между ними. Причина эта была давней. Конечно, это очень огорчало мою мать, особенно в последние годы. Но она не знала отца так же хорошо, как он знал себя сам, поэтому, не понимала той осмотрительности, которую он все еще проявлял по отношению к ней после стольких лет совместной жизни. Когда она заболела, это так сильно волновало ее ум, что она все рассказала.
   Мой отец, сэр Малькольм Улльский, не был уроженцем Улля. Он был вассалом Дункана, старшего сына короля Малькольма Шотландского. Когда Малькольма убили, а его брат, Дональд Бэн, пришел к власти, Дункан спасся бегством в Англию и мой отец вместе с ним. Папа узнал о связях норманнов со двором короля Уильяма Руфуса и вместе с Дунканом прискакал назад в Шотландию, где при поддержке английского короля Дункан свергнул своего дядю с трона. Однако менее чем через год Дункана тоже убили, и мой отец спас свою жизнь бегством к кузену своей матери, который владел землями Улль. Спустя три года Эдгар, единокровный брат Дункана, свергнул с трона Дональда Бэна, но, хотя папа любил Шотландию и еще считал себя шотландцем, он не видел причин возвращаться туда. Будучи младшим сыном в большой семье, он понимал, что ему не на что претендовать из наследства. Вряд ли Эдгар, сын Малькольма от второй жены, мог что-либо предложить человеку своего брата, когда у него было так много собственных вассалов, которым следовало воздать должное. И папа сделал местом своего пребывания Улль. Кузен был ленивым, распутным человеком и охотно предоставил отцу управление поместьем. Не имея наследников и никого на примете, он был вполне доволен тем, что папа, если сможет, после его смерти будет управлять этими землями.
   Мама не знала точно, когда умер папин кузен, но в 1104 году, когда Генрих, в течение четырех лет бывший королем Англии, поехал в путешествие по стране, чтобы принять присягу от тех подданных, кто еще не присягнул ему, папа уже управлял Уллем. В то время король Генрих не имел той абсолютной власти, которую он приобрел над подданными в более поздние годы, и ему еще необходимо было прислушиваться к мнению своих баронов. А поскольку папины соседи были им довольны, король Генрих решил не прогонять папу из Улля, несмотря на то, что он был шотландцем по происхождению и не имел настоящих прав на поместье. И все же король Генрих не доверял папе. Впрочем, как я слышала, он вообще не очень-то доверял кому бы то ни было, но папе доверял еще меньше из-за его шотландского происхождения и сохранившейся любви к этой стране.
   Все сомнения короля были решены при посредстве мамы. Ее отец полностью зависел от королевского благоволения, и маме велели выйти замуж за папу и следить, не будет ли признаков измены с его стороны. Если она пошлет донесение, то ее вознаградят: ее детей утвердят в правах на поместье, будут оказаны и другие знаки внимания от короля. Если же она не пришлет донесения, то не только сама вместе с детьми разделит судьбу ее мужа, но и все ее близкие – отец, мать, братья, сестры – будут также либо лишены зрения, либо казнены, либо подвергнуты ссылке.
   Помню, как я запротестовала против такой омерзительной миссии и сказала, что никогда бы не согласилась шпионить за человеком, с которым соединена в супружестве. Болезнь так иссушила мамины тело и лицо, что ее глаза стали неестественно огромными, и сейчас, хотя она и смеялась над моим детским протестом, в них мрачно сверкнули слезы.