молниями, но она длилась совсем недолго, и мы успели набрать лишь полпинты
воды. С общего согласия, всю эту воду отдали Августу, он чуть ни при
смерти. Он пил прямо с простыни, которую мы держали над ним, и вода,
просачиваясь, стекала ему в рот, - никакой посудины у нас не было.
Продлись ливень чуть дольше, мы, разумеется, тогда вылили бы вино из
бутыли и опорожнили бы кувшин с остатками протухшей воды.
Но вода, кажется, почти не помогла несчастному. Рука у него от кисти до
плеча совсем почернела, и ноги были ледяные. Мы с ужасом ждали, что он
вот-вот испустит последний вздох. Исхудал Август страшно; если при
отплытии из Нантакета он весил сто двадцать семь фунтов, то сейчас в
лучшем случае сорок-пятьдесят. Глаза у него запали, их едва было видно, а
щеки ввалились так, что он еле-еле мог жевать и даже пить.
_Август, 1 дня_. По-прежнему держится все та же ясная погода, изнуряюще
жаркое солнце. Вода в кувшине кишит паразитами, мы изнываем от жары.
Вынуждены сделать хоть по глотку, предварительно смешав ее с вином, но это
не утоляет жажду. Гораздо большее облегчение приносит купание, но купаться
вынуждены лишь изредка из-за постоянного присутствия акул. Теперь уже
совершенно ясно, что Августа не спасти - он умирает. И мы ничем не можем
облегчить его муки, а они, по-видимому, ужасные. Около полудня он
скончался в страшных судорогах, не проронив ни слова; последние часы он
вообще молчал. Смерть Августа навела нас на самые мрачные мысли, мы были
угнетены сверх меры и целый день просидели неподвижно подле его тела,
изредка переговариваясь шепотом. И лишь после наступления темноты у нас
достало духа подняться и спустить его в море. На труп нельзя было смотреть
без содрогания: он так разложился, что когда Петерс попытался приподнять
его, то в руках у него осталась отломившаяся нога. Когда эта гниющая масса
соскользнула с палубы в воду, в фосфорическом мерцании, которым она была
окружена, мы увидели семь или восемь гигантских акул - они терзали свою
жертву, и стук их зубов разносился, должно быть, на целую милю. При этих
звуках мы съежились от неописуемого ужаса.
_Август, 2 дня_. Та же знойная безветренная погода. Зарю мы встретили
подавленные и изнуренные. Вода в кувшине совершенно непригодна для питья,
она превратилась в густую студенистую массу, кишащую отвратительными
червями. Мы опорожнили кувшин и, влив туда немного уксуса из бутыли с
законсервированным черепашьим мясом, хорошенько промыли морской водой.
Будучи не в состоянии выносить более муки жажды, мы попытались облегчить
их вином, но оно словно подлило масла в огонь и сильно опьянило нас. Потом
мы попробовали смешать вино с морской водой, но нас тут же вырвало, и мы
отказались от дальнейших попыток. Весь день мы искали возможности
искупаться, но безуспешно: бриг со всех сторон буквально осаждали акулы -
нет сомнения, то были такие же хищники, что накануне сожрали нашего
несчастного спутника и сейчас ждали подобного пиршества. Это
обстоятельство огорчило нас безмерно и повергло в крайнее уныние. Дело в
том, что купание приносило нам невыразимое облегчение, и вот теперь
чудовища лишили нас такой возможности - ото было сверх всяких сил! Кроме
того, нам постоянно грозила опасность: поскользнись чуть-чуть, сделай одно
неверное движение, и сразу станешь добычей этих прожорливых хищников,
которые, подплывая с подветренной стороны, нередко лезли прямо на нас. Ни
крики, ни другие попытки отпугнуть их не давали результата. Даже когда
Петерс топором сильно поранил одно чудовище, оно продолжало упрямо
двигаться на нас. Когда опустились сумерки, надвинулась туча, но, к
величайшему огорчению, прошла, не проронив ни капли дождя. Невозможно
представить, как страдали мы от жажды в эти дни. Из-за этого, а также
из-за акул мы провели ночь без сна.
_Август, 3 дня_. Никаких надежд на спасение. Бриг накренился еще
сильнее, стоять на палубе совершенно невозможно. Занялись тем, чтобы
поместить наши запасы черепашьего мяса и вина в безопасное место, даже
если судно опрокинется. Раздобыли две свайки от вант-путенсов и топором
загнали их в обшивку на наветренном борту в двух футах от воды и не так уж
далеко от киля, так как бриг почти лежит на боку. К этим костылям мы и
привязали наши запасы в надежде, что здесь они будут в большей
сохранности, чем на прежнем месте под вант-путенсами. Весь день нестерпимо
мучила жажда, и никакой возможности освежиться в воде из-за акул, которые
ни на минуту не оставляют нас в покое. Нельзя сомкнуть глаз.
_Август, 4 дня_. Незадолго до рассвета мы почувствовали, что судно
переворачивается и вот-вот опрокинется совсем, и повскакали с мест, чтобы
нас не сбросило в воду. Поначалу бриг переворачивался медленно и
равномерно, и мы успешно взбирались по наветренному борту с помощью
веревок, тех самых, которые были привязаны к свайкам для хранения провизии
и предусмотрительно оставленные нами на месте. Но мы не рассчитали
ускорения при опрокидывании, и, когда судно стало переворачиваться
быстрее, мы уже не могли взбираться с такой же скоростью, и, прежде чем
успели сообразить, в чем дело, нас сбросило в воду на глубину нескольких
морских саженей как раз под огромным корпусом брига.
При погружении в воду я не задержал в руках веревку, и теперь, поняв,
что нахожусь под судном и силы мои почти иссякли, почти не пытался выплыть
и приготовился к близкой смерти. Но и на этот раз я ошибся, ибо не взял во
внимание обратный толчок опрокинувшегося корпуса. Наветренный борт
качнулся в противоположную сторону, и вихревые потоки воды вынесли меня на
поверхность с еще большей силой, нежели сбросили в глубину. Насколько
можно было судить, меня вытолкнуло ярдах в двадцати от брига. Он лежал
килем кверху, бешено раскачиваясь из стороны в сторону, а вокруг бились
волны и ходили большие водовороты. Петерса нигде не было видно. В
нескольких ярдах я заметил бочку из-под жира, кое-где плавали другие
предметы с судна.
Теперь более всего приходилось остерегаться акул, которые шныряли
поблизости. Чтобы не дать им приблизиться, я поплыл к бригу, отчаянно
колотя руками и нотами по воде и поднимая столб брызг. Благодаря этой
простой уловке я и спасся; море вокруг нашего корабля буквально кишело
этими чудовищами за минуту до того, как он опрокинулся, так что они
наверняка задевали меня, пока я плыл. Каким-то чудом я достиг брига целым
и невредимым, хотя так выбился из сил, что ни за что не сумел бы забраться
на него, если бы вовремя не подоспел Петерс, - к величайшей моей радости,
он показался из-за киля (вскарабкавшись туда с другой стороны корпуса) и
бросил мне веревку, одну из тех, что были привязаны к костылям.
Едва мы оправились от одной опасности, как наши мысли обратились к
другой - неизбежности голодной смерти. Несмотря на все предосторожности,
весь наш запас провизии смыло водой; не видя ни малейшей возможности
раздобыть еды, мы оба поддались отчаянию; мы плакали, как дети, даже не
пытаясь утешить друг друга. Трудно понять такую слабость, и тем, кто не
попадал в подобные переделки, она наверняка покажется неестественной; но
не нужно забывать, что от длительных лишений, выпавших на нашу долю, и
постоянного страха мы почти помешались, и нас вряд ли можно было считать
разумными существами. Впоследствии, оказываясь в столь же бедственных -
если не хуже - обстоятельствах, я мужественно сносил все удары судьбы, а
Петерс, как будет видно, обнаруживал философское спокойствие, столь же
невероятное, как и его нынешнее ребячье слабоумие и малодушие, - вот что
значит состояние духа.
В сущности, наше положение не сильно ухудшилось от того, что бриг
опрокинулся и мы потеряли вино и черепаху (правда, пропала простыня,
которой мы собирали дождевую воду, и кувшин, где хранили ее); дело в том,
что все днище - на расстоянии двух-трех футов от скул и до киля - _было
покрыто плотным слоем моллюсков, оказавшихся вкусной, питательной пищей_.
В результате так страшившее нас кораблекрушение обернулось скорее благом в
двух отношениях: у нас был теперь запас продовольствия, который при
умеренном питании мы не исчерпаем и за месяц, и нынешнее наше
месторасположение оказалось гораздо более удобным и менее опасным, чем
прежде.
Однако неминуемые трудности с водой мешали нам оценить выгоды нашего
нового положения. Мы сняли рубашки, чтобы в случае дождя быть готовыми
немедленно воспользоваться ими, как раньше простынями, хотя, конечно же,
не могли рассчитывать даже при самых благоприятных обстоятельствах набрать
больше четверти кварты зараз. Мы страдали от жажды невыразимо, но на
протяжении целого дня на небе не появилось ни единого облачка. Ночью
Петерс на час забылся беспокойным сном, я же ни на минуту не мог сомкнуть
глаз.
_Август, 5 дня_. Сегодня легкий ветер прибил к нам множество морских
водорослей, в которых мы поймали дюжину небольших крабов, послуживших нам
настоящим угощением. Мы ели их целиком, вместе с нежной скорлупой, и
нашли, что они не так возбуждают жажду, как моллюски. Не видя никаких
признаков акул, мы рискнули искупаться и пробыли в воде несколько часов.
Это освежило нас, пить хотелось меньше, и мы, немного поспав, провели ночь
спокойнее, чем предыдущую.
_Август, 6 дня_. В этот благословенный день пошел сильный дождь,
который длился от полудня до заката. Вот когда мы пожалели, что не
сберегли кувшин и бутыль! Мы могли бы, пожалуй, наполнить оба сосуда, как
ни примитивен был наш способ собирания воды. Теперь же мы были вынуждены
довольствоваться тем, что выжимали намокшие рубашки прямо в рот, ловя
каждую каплю волшебной жидкости. В этом занятии мы провели весь день.
_Август, 7 дня_. Едва рассвело, как мы оба в единое мгновение заметили
на востоке парус, _очевидно приближавшийся к нам_! Мы приветствовали
чудесное зрелище долгими восторженными, хотя и слабыми возгласами и тут же
принялись подавать кораблю всевозможные знаки: размахивали рубашками,
прыгали, насколько позволяли наши слабые силы, вопили во всю мощь легких,
хотя корабль находился никак не меньше чем в пятнадцати милях. Судно
постепенно приближалось к нам, и если оно не изменит курс, то в конце
концов нас непременно заметят! Примерно через час после того, как на
горизонте впервые показался парус, мы уже могли различить людей на палубе.
Это была длинная, низко сидящая в воде топсельная шхуна с черным шаром на
фор-брамселе и, очевидно, полным экипажем. Трудно было допустить, что нас
не видят, и мы уже начали тревожиться, не собирается ли незнакомец пройти
мимо, оставив нас на верную смерть. Как ни дико это звучит, такая
изуверская жестокость порой совершается на море при схожих обстоятельствах
существами, которых причисляют к человеческому роду. (Достаточно
показателен в этом смысле случаи с бостонским бригом "Полли", судьба
которого во многих отношениях так напоминает нашу, что я но могу не
упомянуть о нем. 12 декабря 1811 года под командованием капитана Касно это
судно грузоподъемностью сто тридцать тонн вышло из Бостона с грузом леса и
съестных припасов, взяв курс на Санта-Круа. Помимо капитана на борту было
восемь человек: его помощник, четыре матроса, кок, а также некий мистер
Хант с принадлежащей ему молоденькой негритянкой. Пятнадцатого декабря,
благополучно миновав Джорджес-банку, во время налетевшего с юго-запада
шторма судно дало течь и в конце концов опрокинулось; к счастью, когда
мачты снесло за борт, корабль выпрямился. Находившиеся на борту пробыли
без огня и со скудным запасом продовольствия сто девяносто один день;
двенадцатого июня оставшихся в живых капитана Касно и Сэмюэля Бэджера
подобрал "Фэйм", который капитан Фезерстоун вел из Рио-де-Жанейро домой, в
Гулль. Когда их снимали с обломков брига, они находились на 20o северной
широты и 13o западной долготы, проделав, таким образом, путь в две тысячи
с лишним миль! Девятого июля "Фэйм" повстречал бриг "Дромео", и капитан
Перкинс высадил двух несчастных в Кенпебеке на сушу. Доклад, из которого
мы заимствовали эти подробности, кончается следующими словами: "Возникает
естественный вопрос: как они, проплыв такое огромное расстояние в наиболее
судоходной части Атлантики, могли остаться никем не замеченными? Они
видели более дюжины судов, причем одно из них подошло так близко, что они
отчетливо различали смотревших на них с палубы и мачт людей; но, к
невыразимому разочарованию голодных, замерзающих страдальцев и вопреки
всем законам человечности, те подняли паруса и бросили их на произвол
судьбы".) Однако в данном случае, благодаря милости божьей, дело, к
счастью, обстояло иначе. Вскоре мы заметили движение на палубе незнакомца,
который тут же поднял британский флаг и, развернувшись, направился прямо к
нам. Через полчаса мы были в каюте Шхуны "Джейн Гай" из Ливерпуля,
направлявшейся под началом капитана Гая на тюлений промысел и с торговыми
целями в Тихий и Южный океаны.



    14



"Джейн Гай" была красивой топсельной шхуной грузоподъемностью сто
восемьдесят тонн. У нее был необыкновенно острый нос, и с ветром при
умеренной погоде она ходила с такой скоростью, какой я не наблюдал у
других судов. Но для штормовых рейсов она годилась гораздо меньше, и
осадка была слишком велика, если иметь в виду ее назначение. Промысел, для
которого снарядили шхуну, требует судна большей грузоподъемности, скажем,
от трех до трех с половиной сотен тонн, но соответственно меньшей осадки.
Ее следовало бы оснастить как барк, да и конструкция ее желательна иная,
нежели у кораблей, обычно плавающих в Южных морях. Совершенно необходимо
также хорошее вооружение. На судне надо, к примеру, иметь десяток или
дюжину двенадцатифунтовых каронад, две-три длинноствольные пушки с запасом
картечи и водонепроницаемыми пороховыми ящиками. Якоря и канаты должны
быть гораздо прочнее, нежели те, что надобны для другой службы, а главное,
на таком корабле необходим многочисленный и опытный экипаж, пятьдесят -
шестьдесят матросов первого класса по меньшей мере. На "Джейн Гай" помимо
капитана и его помощника было всего лишь тридцать пять, правда, знающих
свое дело людей, но все-таки ее вооружение и оснастка не удовлетворили бы
моряка, знакомого с трудностями и опасностями тюленьего промысла.
Капитан Гай был вполне светский человек, обладавший значительным опытом
плавания в этих широтах, чему он отдал многие годы своей жизни. Ему не
хватало, правда, энергии и особенно того духа предпринимательства, который
здесь совершенно необходим. Он был совладельцем шхуны и имел право по
собственному усмотрению совершать рейсы в Южных морях, берясь за перевозку
любого выгодного груза.
Как водится в плаваниях такого рода, сейчас он имел на борту запас бус,
зеркал, огнив, топоров, тесаков, пил, стругов, зубил, стамесок, буравов,
рубанков, рашпилей, напильников, молотков, гвоздей, ножей, ножниц, лезвий,
иголок, ниток, глиняной посуды, ситца, всякого рода безделушек и тому
подобных товаров.
Шхуна вышла десятого июля из Ливерпуля, двадцать пятого пересекла
тропик Рака под двадцатым градусом западной долготы и двадцать девятого
достигла Сала, одного из островов Зеленого Мыса, где взяла на борт соль и
другие припасы, необходимые для путешествия. Третьего августа "Джейн Гай"
снялась с якоря и с островов Зеленого Мыса взяла курс на юго-запад, в
направлении берегов Бразилии, чтобы пересечь экватор между двадцать
восьмым и тридцатым градусом западной долготы. Это обычный маршрут судов,
направляющихся из Европы к мысу Доброй Надежды и дальше - в Ост-Индию.
Следуя этим путем, можно избежать штилей и сильных встречных течений,
господствующих у берегов Гвинеи, а затем с помощью постоянных западных
ветров достигнуть мыса Доброй Надежды, так что в конце концов этот путь
оказывается кратчайшим. Первую остановку, не знаю даже, для какой
надобности, капитан Гай намеревался сделать на Земле Кергелена. В тот
день, когда нас подобрали, шхуна только что миновала мыс Сен-Рок на
тридцать первом градусе западной долготы, так что мы продрейфовали с
севера на юг расстояние не менее чем _градусов в двадцать пять_.
На борту "Джейн Гай" нас окружили таким вниманием, какого и требовало
наше плачевное состояние. За две недели, пока судно следовало тем же
курсом на юго-запад под мягким бризом и при чудесной погоде, мы с Петерсом
полностью оправились от последствий пережитых недавно лишений и
нечеловеческих страданий и теперь вспоминали происшедшее скорее как дурной
сон, от которого так счастливо очнулись, нежели как действительные события
во всей их беспощадной реальности. С тех пор мне не раз приходилось
убедиться, что частичное выпадение памяти, которые я имею в виду, имеет
причиной внезапный переход от радости к отчаянию или от отчаяния к
радости, причем степень забывчивости пропорциональна степени
противоположности наших переживаний. Как бы то ни было, лично я не могу в
полной мере осознать бедствия, которые я перенес после кораблекрушения. Я
помню цепь событий, но никак не чувства, владевшие тогда мной. Знаю
только, что в тот _момент_, когда происходило то или иное событие, мне
казалось, что больших мучений человек вынести не способен.
Несколько недель наше плавание продолжалось без каких-либо
происшествий, если не считать разве что встреч с китобойными судами; еще
чаще попадались черные, или настоящие, киты, которые называются так в
отличие от кашалотов. Правда, главным образом они встречаются южнее
двадцать пятой параллели. Шестнадцатого сентября, находясь в
непосредственной близости от мыса Доброй Надежды, шхуна перенесла первую с
момента отплытия из Ливерпуля серьезную бурю. В этих местах, а еще чаще
южнее и восточнее мыса (мы лежали к западу от него) морякам приходится
вступать в схватку с яростными штормами, надвигающимися с севера. Они
всегда несут сильнейшее волнение, и одна из их опаснейших особенностей
состоит в мгновенной перемене ветра, каковая почти всегда происходит в
самый разгар бури. С севера или северо-востока несется бешеный ураган, и
вдруг в один момент ветер совершенно стихает, а затем с утроенной силой
начинает дуть с юго-запада. Обыкновенно предвещает эту резкую перемену
прояснение в южной части неба, так что на судах успевают принять
необходимые меры предосторожности.
Итак, было шесть часов утра, когда на шхуну с севера, при сравнительно
чистом небе, обрушился шквал. К восьми утра ветер еще более усилился,
подняв такие гигантские волны, каких мне еще не приходилось видеть. Хотя
мы убрали все паруса, шхуна держалась не так, как следовало бы океанскому
паруснику. Ее кидало, как щепку, она то и дело зарывалась носом, и едва
успевала выпрямиться, как накатывалась другая волна и накрывала ее. Мы
следили за небом, и к исходу дня в юго-западной его части появилась ясная
полоска. Спустя час передний парус безжизненно повис на мачте, а через две
минуты, несмотря на все наши приготовления, шхуну точно по волшебству
опрокинуло набок, и огромный поток пены окатил палубу. Дело, к счастью,
ограничилось только шквалом, и нам удалось выровнять шхуну, не получив
никаких повреждений. Поперечное волнение причиняло нам массу беспокойства
еще несколько часов, но к утру на шхуне все было почти в том же порядке,
как и до бури. Капитан Гай считал, что мы спаслись чуть ли не чудом.
Тринадцатого октября, находясь на 46o53' ю.ш. и 37o46' в.д., мы увидели
острова Принс-Эдуард. Два дня спустя мы были у острова Владения, а затем
прошли и острова Крозе, 42o59' ю.ш. и 48o в.д. Восемнадцатого числа мы
достигли острова Кергелен, или, как его еще называют, острова Запустения,
в южной части Индийского океана, и бросили якорь в гавани Рождества на
глубине около четырех саженей.
Этот остров, точнее - группа островов расположена к юго-востоку от мыса
Доброй Надежды, почти в восьмистах лигах от него. Острова были впервые
открыты в 1772 году французом бароном Кергуленом, или Кергеленом, который
принял их за выдающуюся часть южного материка, о чем и доложил на родине,
вызвав большую сенсацию. Правительство заинтересовалось открытием и на
следующий год послало барона исследовать новую землю - тогда-то и
обнаружилась ошибка. В 1777 году на эти острова натолкнулся капитан Кук и
нарек главный из них островом Запустения, какового названия он вполне
заслуживает. Правда, когда впервые приближаешься к острову, этого не
подумаешь, ибо с сентября по март склоны холмов одеты как будто пышной
зеленью. Это ошибочное впечатление вызвано небольшим растением,
напоминающим камнеломку, которая в обилии произрастает среди мха на
болотистой почве. Другой растительности почти нет, если не считать высокую
жесткую траву у самой гавани, лишайников и какого-то низкорослого
кустарника, похожего на семенную капусту, но чрезвычайно горького и
кислого на вкус.
Поверхность острова холмистая, хотя холмы отнюдь не высоки. Вершины их
постоянно покрыты снегом. На острове есть несколько бухт, но гавань
Рождества наиболее удобная из них. Если подходить к острову с
северо-востока, то она будет как раз первой бухтой после мыса Франсуа,
образующего северную оконечность острова и служащего хорошим ориентиром в
силу своей необычной формы. Его выступающая часть заканчивается высокой
скалой с большим естественным проломом, похожим на арку. Координаты
горловины бухты - 48o40' ю.ш. и 69o6' в.д. Войдя в бухту, можно найти
стоянку под прикрытием нескольких крошечных островов, защищающих судно от
восточных ветров. Если двигаться отсюда к востоку, то попадешь в Осиную
бухту, в самой глубине гавани. Этот маленький залив глубиной от трех до
десяти саженей, к которому ведет проход в четыре сажени, со всех сторон
окружен сушей и имеет твердое глинистое дно. Корабль может простоять здесь
на якоре круглый год без малейшей опасности. В западной части Осиной
бухты, у входа в нее, есть легкодоступный ручеек с отличной пресной водой.
На земле Кергелена и сейчас еще можно встретить и тюленей, и котиков, и
множество морских слонов. Что до пернатых, здесь их обитает огромное
множество. Особенно многочисленны пингвины, в основном - четырех различных
видов. Самый крупный вид - королевские пингвины, которых называют так
благодаря величине и яркому оперению. Верхняя часть туловища у
королевского пингвина обычно серая, иногда с лиловым оттенком, а нижняя -
чистейшего белого цвета. Голова у него глянцевая, иссиня-черная, как и
лапы. Главную же прелесть оперения составляют две широкие золотистые
полоски, идущие от головы до груди. Клюв - длинный, розового цвета или
ярко-алый. Ходят они величаво выпрямившись. Головку держат высоко, крылья
опущены, точно две руки, а выступающий хвост несут на одной линии с
лапами; сходство с человеческой фигурой настолько поразительно, что может
обмануть не слишком внимательного наблюдателя и вводит в заблуждение в
темноте. Королевские пингвины, которых мы встретили на Земле Кергелена,
были гораздо больше гуся.
Кроме королевских пингвинов, бывают хохлатые пингвины, пингвины-глупыши
и обыкновенные пингвины. Эти разновидности значительно мельче, не так
красивы и вообще отличаются от королевских.
Помимо пингвинов, на островах обитает множество других птиц, среди
которых можно упомянуть морских курочек, голубых буревестников, чирков,
уток, портэгмондских курочек, бакланов, капских голубков, морских
ласточек, крачек, чаек, всякие виды начурок, буревестников, включая
исполинских, и, наконец, альбатросов.
Исполинский буревестник - хищная птица, величиной с обычного
альбатроса. Иногда его зовут костоломом или скопой. Они нисколько не
боятся людей, и их мясо, если умело приготовить, вполне пригодно в пищу.
Часто они словно плывут над самой водой, широко раскинув крылья и как
будто совсем не шевеля ими.
Альбатрос - одна из самых крупных и хищных птиц среди пернатых
обитателей Южного океана. Принадлежат альбатросы к семейству
буревестников, добычу терзают на лету, а на сушу летят только для
размножения. Между ними и пингвинами существует какая-то странная
привязанность. Они сообща строят гнезда, будто согласно некоему плану,
совместно разработанному: гнездо альбатроса помещается обыкновенно в
середине небольшого квадрата, образованного четырьмя пингвиньими гнездами.
Моряки называют эти гнездовья "птичьим базаром". Описаний этих птичьих
базаров имеется множество, но, поскольку мои читатели могут быть незнакомы
с ними, а мне придется не раз упоминать о пингвинах и альбатросах,
очевидно, не лишне рассказать здесь кое-что об их образе жизни и
гнездовании.
Когда наступает период размножения, птицы собираются огромными стаями и
несколько дней словно бы раздумывают, как устроить гнездовье, и лишь затем
приступают к делу. Прежде всего они находят горизонтальную площадку
подходящих размеров, обычно в три-четыре акра, расположенную как можно
ближе к воде, но вне досягаемости волн. Место выбирается ровное,
предпочтительно без камней. Затем, будто подчиняясь единому побуждению,
они все, как один, разом начинают ходить друг за другом, с математической
точностью вытаптывая квадрат или четырехугольник (в зависимости от