на первую батарею. Откинув рогожу, закрывавшую вход, они вошли в просторный
шалаш. Внутри ярко горел керосиновый фонарь. Тут же, на ящике, стоял
телефонный аппарат, возле которого пристроились командир батареи и
молоденький телефонист.
Мороз усиливался. Хотя в шалаше топилась железная печурка, Драницын
сразу почувствовал, как стынут у него ноги в сапогах.
То и дело попискивал телефон. Батарейный командир принимал сообщения от
наблюдателей. На позициях противника все было спокойно. То одна, то другая
батарея вызывала Саклина. Все ждали приказа открыть огонь.
- Соедини меня со штабом! - приказал Фролов телефонисту.
- Готово, товарищ комиссар, - через минуту сказал телефонист,
протягивая Фролову трубку.
- Бородин? Что там у тебя? - спросил Фролов.
Бородин ответил, что все роты уже находятся на своих исходных позициях
перед Лукьяновской и Усть-Паденьгой.
- Из Вологды, - добавил Бородин, - сообщают, что восточная колонна
встретила противника на полдороге между Кодемой и Шенкурском и уже ведет
бой.
- Уже ведет бой? - взволнованно переспросил Фролов.
- Так точно. Инженерная рота пошла в обход, по лесным просекам.
Очевидно, хотят зайти во фланг американцам.
- Там тоже американцы?
- Оказывается, тоже.
- А что западная колонна?
- Ничего особенного. Вошла в Тарнянскую волость.
Рассказав Драницыну о новостях, Фролов вместе с ним вышел из шалаша.
Саклин по-прежнему сопровождал их.
- Да, мороз крутой, - сказал комиссар, похлопывая руками. - Даже в
варежках пальцы мерзнут.
- Америка, поди, запряталась в шубы, - беспечно отозвался Саклин. - А
мы тут и ахнем! Дадим жару!
Комиссар посмотрел на часы. Бой должен был начаться с минуты на минуту.
Фролову казалось, что стрелки движутся с невероятной медленностью.
Шагах в десяти от командиров, возле небольшого костра, грелись
артиллеристы. Фролов крикнул им:
- Желаю успеха, товарищи! Сегодня вы должны показать, что советская
артиллерия - первая в мире!
- Есть, товарищ комиссар, - ответили бойцы. - Постараемся!
Слегка ссутулившись и нахлобучив на уши свою папаху, Фролов пошел по
тропинке к саням.
Тройка снова выехала на тракт. Небо на востоке уже посерело, повсюду
разливалась предутренняя мгла.
Сидя в возке рядом с комиссаром, Драницын молчал. Сосредоточенное,
хмурое лицо Фролова не располагало к разговору. "Волнуется", - думал
Драницын.
Фролов испытывал то чувство, которое было уже знакомо ему по первому
бою под Ческой, когда он "полез" в тыл к американцам. Сейчас ему снова
мучительно хотелось "полезть самому". Тогда сразу стало бы гораздо легче.
Лежа в цепи стрелков, он думал бы только о том, чтобы добежать до вражеских
окопов и забросать их гранатами. Но сегодня он не имел права зря рисковать
собой. Ведь ему доверена судьба всей колонны... В эту минуту загрохотала
артиллерия. - Саклин начал, - сказал Драницын. Комиссар выпрямился и опустил
воротник тулупа, словно для того, чтобы лучше слышать артиллерийские залпы.
Канонада то усиливалась, то ослабевала.
Вдруг сидевший на облучке Соколов резко обернулся к Фролову:
- Зарево, Павел Игнатьевич! Видите?
- Вижу... Над Лукьяновской! Давай скорее!
- Сейчас шрапнель разорвалась над лесом, - сказал Драницын. - Над
саклинскими батареями. Это уже американцы стреляют.
Тройка въехала в молодой хвойный лесок. Теперь к орудийным выстрелам
присоединились звуки винтовочной и пулеметной стрельбы. Фролов заметил
несколько бойцов, стоявших с винтовками около легковых санок, принадлежавших
батальонному штабу. Тут же стоял и адъютант штаба с двумя телефонистами. По
выражению их лиц комиссар почувствовал что-то неладное и приказал Соколову
остановиться.
Подбежавший адъютант доложил, что бойцы стрелкового батальона залегли
под огнем противника.
Фролов посмотрел на его дрожащие губы.
- Без паники, молодой человек, - спокойно сказал он. - Проводи нас к
опушке. Это близко?
- Рядом, - ответил адъютант.
- А где Сергунько?
- С бойцами. В поле. С первой ротой.
Они быстро выбрались из леса и пошли по снеговому окопу. Уже рассвело.
В деревне Лукьяновской, будто факел, пылало какое-то строение, очевидно,
полный сена 312
сарай. С окраины деревни ожесточенно стреляли вражеские пулеметы. Из
Усть-Паденьги американцы и англичане также вели непрерывный огонь,
винтовочный и пулеметный.
Плотность огня была такая, что бойцы, цепью рассыпавшиеся по полю,
лежали, не поднимая голов.
Фролов взглянул на Драницына.
- Случилось самое страшное, Павел Игнатьевич, - встревоженно сказал
Драницын. - Люди зря гибнут.
- Нельзя терять ни одной минуты. Надо сейчас же идти в штыковую атаку.
Это единственно правильный выход. Я подыму людей.
- Павел Игнатьевич!
- Товарищ Драницын, примите командование. Фролов сбросил с себя тулуп и
надел ватник, который
подал ему один из находившихся в окопе бойцов.
- Товарищ комиссар, возьмите сопровождающего, - предупредительно сказал
адъютант.
Фролов махнул рукой. Но к нему уже шел боец.
За спущенными, со всех сторон закрывавшими голову краями папахи Фролов
разглядел побелевшее от мороза лицо Любы Нестеровой.
- Люба? - Фролов на мгновение задумался. - Не боишься?
- Я, Павел Игнатьевич, так буду драться, что чертям станет тошно! - с
трудом шевеля потрескавшимися от морозного ветра губами, ответила Люба. -
Андрею, небось, не легче приходится...
"Сергунько рассказал ей", - подумал Фролов.
- Ладно, - сказал он. - Давай.
Комиссар перемахнул за бруствер, Люба последовала за ним.
Припавший к брустверу Драницын видел, как две фигуры быстро поползли по
снегу, приближаясь к бойцам, лежавшим под неприятельским огнем.
Фролов потерял одну из своих варежек, и обледеневший снег, будто
наждаком, драл ему кожу. Люба ползла шагах в десяти за ним. Вражеский огонь
то и дело прижимал их к земле. "Вперед, только вперед", - думал Фролов и
полз дальше.
Бойцы лежали неподалеку от колючей проволоки, опоясавшей деревню. Когда
комиссар добрался до них, они подняли головы.
- Комиссар здесь, - услышал он чей-то хриплый голос.
Живые лежали на снегу вперемежку с мертвыми. У тех и других были
.одинаково белые, безжизненные лица.
- Где батальонный?! - крикнул Фролов.
Через несколько минут к нему подполз Сергунько. Нос у него был
совершенно белый, точно сделанный из воска. На щеках белели два больших
круглых пятна.
- Пойдем в штыки, - сказал ему комиссар. - Как люди?
- Выполнят приказание, - ответил Валерий со спокойствием человека,
который уже не придает никакого значения смерти.
- Готовь атаку!
Взводные и отделенные тотчас передали команду бойцам. Людям сообщили,
что комиссар пойдет вместе с ними. Цепь сразу зашевелилась. Фролов подобрал
лежавшую рядом с убитым бойцом винтовку и с нетерпением ждал сигнала.
Ожидание было мучительным. Саклин стрелял мастерски. Снаряды рвались на
огневых точках противника.
В шрапнельном дыму, похожем на куски ваты, вдруг сверкал желто-белый
огонек, как у молнии, и раздавался треск, затем вата рассеивалась в мелкие
клочья.
- Давай, Саклин, давай! - кричал Фролов, словно его крик мог долететь
до артиллерийских позиций.
Когда над деревней перестали рваться снаряды и плавно пошла в небо
зеленая ракета, обозначавшая начало атаки, Фролов вскочил во весь рост.
- За мной, товарищи! - крикнул он и побежал вперед, сжимая в руках
винтовку. "Неужели не поднимутся?" - мелькнуло в голове, но в это время
Фролов услыхал, как за его спиной раздалось дружное громкое "ура", и он
почувствовал, что стопудовая тяжесть свалилась у него с плеч. Некоторые
бойцы уже опередили его, резали ножницами проволоку, бросали на нее шинели и
ватники. Первые несколько человек ворвались в неприятельский окоп. Комиссар
прыгнул вслед за ними, упал, тотчас поднялся и увидел бежавшую от него
фигуру в желтой шубе.
Американские солдаты без оглядки удирали по боковому ходу сообщения. Он
бросился за ними.
- Бей интервентов! - раздался где-то позади яростный голос Валерия
Сергунько.
Фролов стоял возле вражеского разбитого блокгауза, теперь
представлявшего собой беспорядочное нагромождение обуглившихся и расколотых
бревен.
"Неужели все?" - думал он, утирая рукавом ватника потное, горевшее,
несмотря на мороз, лицо.
В деревне еще слышались крики бойцов. Люди обшаривали погреба,
прикладами взламывали подполья, вылавливая прятавшихся там американских и
английских солдат.
Вдруг Фролов увидел Соколова. Матрос шел, устало переваливаясь, с
карабином в руках. Завидев комиссара, он обрадовался и бросился к нему.
Обрадовался и комиссар.
- Ты как сюда попал?
- За вами полз... Не заметили?
Матрос вынул что-то из кармана и подал комиссару.
- Ваша?
- Моя?.. Да, моя. Спасибо, друг!.. - удивленно и растроганно проговорил
комиссар, надевая варежку.
- Не за что, - пробормотал Соколов.
- Ну, теперь пойдем наводить порядок, - сказал комиссар.
Повсюду были видны вспаханные снарядами остатки окопов, исковерканные
пулеметные гнезда, поврежденные и разбитые орудия. Валялись трупы в
маскировочных халатах, в брезентовых шубах.
Неожиданно в одном из блокгаузов опять затрещал пулемет. Проходившие
мимо бойцы бросились на землю.
-"Чего прячетесь? - крикнул им чей-то грубый голос. - Наши бьют. Не
видите, что ли?
Это стрелял Сергунько. В уцелевшем блокгаузе на краю деревни он нашел
исправный пулемет и обстреливал из него дорогу, по которой скакали упряжки
канадской артиллерии. Он не отрывался от пулемета до тех пор, пока не
кончились патроны. Тогда Валерий сел на пол и, поводя налитыми кровью
глазами, сказал:
- Ну, отстрелялся... - Руки у него дрожали. - А комиссар жив?
- Жив, - отвечали ему бойцы.
Между тем Усть-Паденьга еще держалась. Явившийся из морского батальона
связной сообщил, что бойцы лежат в снегу на опушке возле Удельного дома.
Потери очень велики, ранен командир батальона Дерябин.
Командование принял Жилин. Он и прислал связного, приказав ему во что
бы то ни стало найти комиссара и доложить обстановку.
Разыскав в кармане клочок бумаги, Фролов торопливо написал:
"Лукьяновская взята. В пять часов вечера будем штурмовать Усть-Паденьгу. А
ты жми на Удельный дом, атакуй этот блокгауз и возьми его во что бы то ни
стало. Это необходимо для штурма Усть-Паденьги".
Лицо связного было обморожено, он тяжело дышал.
- Быстро дойдешь? - спросил его комиссар, передавая записку.
- Через час буду, - ответил связной, становясь на лыжи.
- Давай! Сегодня снег должен гореть под ногами. Комиссар лично
руководил штурмом, то с одной, то с другой стороны подбрасывая к
Усть-Паденьге атакующие группы, не давая противнику ни минуты передышки. Все
огневые средства были пущены в ход. Саклинская артиллерия то стреляла по
деревне, то переносила огонь на фланги и тылы противника, то вспахивала
снарядами его круговую оборону и разрушала вражеские блиндажи. Фролов знал,
что гарнизон Усть-Паденьги очень силен, и ему хотелось создать впечатление,
что наступающие значительно превосходят противника как в людях, так и в
технике.
Когда комиссару доложили, что из окрестностей Шенкурска стреляют
тяжелые орудия, он даже обрадовался.
- Прекрасно! Значит, испугались и запросили у своих подмоги. Расчет наш
оправдался. Теперь не ослаблять нажима! Понадобится десять раз идти в атаку
- пойдем десять! Двадцать - пойдем двадцать!..
Воздух дрожал, земля содрогалась от взрывов.
Известие о взятии Лукьяновской пришло в Архангельск около полудня 19
января. По старому стилю это был праздник Крещенья. В Троицком соборе шла
обедня, после которой на Двине должна была состояться церемония
"водосвятия".
Солдат строем пригнали на берег, и они с унылым видом стояли на
набережной, замерзая в своих подбитых ветром английских шинелях. Среди
форменных офицерских пальто виднелись шубы купцов, чиновников, иностранных
дипломатов.
Крестный ход вышел из собора и спустился на лед. Возле сделанной ночью
проруби была поставлена парусиновая палатка. Место для церемонии огородили
елками.
Возгласы архиерея в сверкающем саккосе и позолоченной митре сменились
песнопениями хора. Затем архиерей взял в красные, мясистые руки золотой
крест, унизанный драгоценными каменьями, и важно, со значительным лицом
троекратно опустил его в прорубь. На Соборной площади сверкнули огни. Пехота
выстрелила холостыми патронами.
Именно в эту минуту на Соборную площадь приехал из штаба полковник
Брагин. Ему волей-неволей пришлось ждать конца молебна. Улучив, наконец,
подходящий момент, он подошел к Миллеру и на ухо, чтобы не слышали соседи,
изложил содержание телеграмм, только что полученных с фронта.
Миллер выслушал его с невозмутимым видом. По мнению генерала, сейчас не
следовало соваться в дела союзников.
- Уместнее выждать, - философски сказал он. - Ведь они командуют
Важским участком.
Вечером Миллер встретил Айронсайда в клубе георгиевских кавалеров. Они
обменялись двумя-тремя фразами. Из слов Айронсайда Миллер понял, что тот не
придает действиям на Ваге никакого значения.
- Большевики хотят отвлечь наше внимание от Восточного фронта. Вот они
и устраивают маленькую ложную демонстрацию. А вы уж, наверное, испугались? -
Айронсайд улыбнулся. - Вы, русские, страдаете преувеличениями. Вага - это
болотный пузырь. Дайте только этой несчастной горсточке сумасшедших
большевиков добраться до Высокой горы... Их там разнесут! Мы посылаем туда
резервы. Все меры приняты. Шенкурск - это северный Верден. Мы заманиваем
большевиков в ловушку. Ведь и Верден отдавал свои форты и все-таки оставался
Верденом. А до Высокой горы у нас есть еще такая совершенно неприступная
зимой позиция, как Усть-Паденьга, - самоуверенно продолжал Айронсайд, -
сильнейший форт, окруженный несколькими линиями прекрасно сделанных окопов,
имеющий много блокгаузов и превосходную артиллерию.
Он еще не знал, что почти вся эта артиллерия вместе с боевым запасом
уже досталась Фролову. Усть-Паденьга была взята центральной колонной в шесть
часов вечера. Американцы и англичане отступили, ничего не успев вывезти.
...Обед накрыли в столовой клуба, помещавшейся в подвале. Стены подвала
были украшены зеленью и флагами. Долговязый Айронсайд в мешковатом френче с
отвислыми карманами сидел во главе стола и весело рассказывал о своих
охотничьих похождениях в Южной Африке.
Неподалеку от него восседали генералы Миллер и Марушевский. Среди
штатских были иностранные дипломаты, управляющий финансами граф Куракин,
заведующий управлением торговли и промышленности доктор Мефодиев, юрист
Городецкий, все члены "правительства". Присутствовали также члены кадетской
партии, не занимающие правительственных должностей, вроде адвоката
Абросимова.
На диване, у шампанского и вазы с фруктами, удобно расположился толстый
Кыркалов, владелец десятка лесопильных заводов. Щурясь на всех и согревая в
руке бокал с красным вином, он молча курил папиросу за папиросой.
Когда Айронсайд исчерпал, наконец, свои охотничьи рассказы, разговор
зашел о Париже. Глава правительства Чайковский завтра уезжал туда на так
называемое "политическое совещание" представителей всех белых "правительств"
России. Все считали, что после этого "совещания" военное положение коренным
образом изменится и что новый, 1919 год сулит присутствующим только одни
радости. Миллер произнес тост за здоровье Колчака таким громким голосом,
словно он обращался к эскадрону юнкеров.
Но успевший уже опьянеть Кыркалов как будто не слыхал этого тоста.
- Чего там дурака валять! - сказал он, поворачиваясь к Айронсайду всем
своим тяжелым туловищем. - Вся надежда на вас, господа союзнички. Да, лучше
сгореть всем моим заводам, лучше мне провалиться сквозь землю, чем
что-нибудь отдать большевикам. Бейте их! Последней рубахи для вас не
пожалею! Только бейте, господин Айронсайд!
Находившимся в этом обществе белым офицерам слова Кыркалова показались
обидными. Назревал скандал. Положение спас Абросимов. Он мигом очутился
возле Миллера и Айронсайда.
- За цивилизацию и порядок! - выкрикнул адвокат, поднимая бокал. - За
белую Россию! За доблестную Британию, за героическую Францию и великую
Америку! За их военные силы! За всеобщую встречу в Москве под звон
кремлевских колоколов!.. Ура!
Офицеры подхватили этот клич. Все потянулись к Айронсайду и Миллеру с
рюмками и бокалами.
В конце обеда, когда за столом остались только избранные, опьяневший
Айронсайд вдруг сказал:
- Если бы я был на месте Черчилля, я бы поступал по-другому... Я бы
воевал без всяких планов. Ведь наступление на Вятку не вышло, теперь это
ясно видно. Большевики всполошились и подняли на ноги все! Значит, уже нет
надежды, что наши войска в этом районе соединятся с войсками Колчака. В этой
стране нельзя воевать по плану.
- Потерпите, боевое счастье изменчиво, - осторожно заметил Миллер.
- Я бы предпочел, - в запале выкрикнул Айронсайд, - чтобы оно изменяло
большевикам, черт возьми!
Белые офицеры один за другим поднимались из-за стола и уходили в
соседние комнаты, где начинались танцы.
"Ну и шушера!.. - презрительно подумал о них Айронсайд. - Что за
самомнение! Эти господа действительно думают, что мы пришли сюда им
помогать... Идиоты! Они помогут нам справиться с мужиками, а потом мы их
пошлем к черту! Эта страна будет нашей страной!.. Как Галлия для Цезаря!"
Тупыми, осоловевшими глазами он оглядел стол.
- Теперь, когда русские ушли, я позволю себе быть откровенным...
Миллер смущенно усмехнулся.
- А вас я не считаю за русского, генерал, - бесцеремонно заявил
Айронсайд. - Простите меня, но это так...
Он наклонился к бригадному генералу Ричардсону, командующему
американскими войсками:
- Вы правы! Помните, вы мне как-то сказали, что лучше бы нам не
вступать в бой с большевиками, а пройти огнем и мечом среди мирного
населения, смыть начисто большевистское пятно с цивилизации... Ограбить...
Да, ограбить Россию! Я знаю, так и делают наши офицеры. Наслаждаются жизнью,
как может наслаждаться солдат, не боящийся крови...
Айронсайд засмеялся.
- Когда я был в Лондоне, я поделился этими мыслями с Черчиллем. Он был
в восторге. Он мне сказал: "Прекрасно... Так и действуйте. Но не забывайте
все-таки и о стратегической обстановке..." - Он допил вино. - Нам надо
действовать, как в Африке! Ведь русские ничем не отличаются от негров.
...Пользуясь тем, что благодаря празднику в центре города было
некоторое "оживление", Греков с соблюдением всяческих предосторожностей
решил вечером навестить Базыкину.
Шурочка уже спала. Услыхав стук в окно, она мгновенно проснулась. "За
мной", - подумала Шура и, соскочив с кровати, подбежала к замерзшему окну.
На дворе было пустынно. Босиком, в одной рубашке она вышла в холодные сени.
- Кто там? - дрожа от холода и страха, прошептала Шура.
- Не бойся, Александра Михайловна, - раздался знакомый голос. - Свои!
Шура вернулась в комнату, накинула на себя пальто и открыла дверь.
- Ты только не волнуйся, - сказал Греков, входя вслед за ней. -
Говорят, пришел ледокол с Мудьюга и привез заключенных. Сейчас они в
Архангельской тюрьме. И Коля здесь, и шенкурский Егоров, и еще кто-то. Ты
только не волнуйся.
- Я не волнуюсь, я все знаю.
Шура сообщила ему о своем разговоре с Ларри.
- Меня, конечно, арестуют. Он меня нарочно отпустил. Я завтра
собиралась сказать Дементию, чтобы ты не заходил.
- Что ж, дело! - сказал Греков. - Пожалуй, мне не следует к тебе
ходить. Держи связь со мной только через Силина. Приходи на Рыбный рынок
утречком, пораньше. Дементий почти каждый день там бывает. Возьми еще
немного деньжонок. От рабочих... В случае ареста мы тебе поможем. Не
беспокойся. И Максим Максимович и Чесноков поддержат полностью. Я надеюсь,
что через одного надзирателя нам удастся передать Коле посылку. И тебе
передадим в случае чего... Но, может быть, все и обойдется. Не волнуйся,
Александра Михайловна! Не так уж страшен черт...
Греков ушел. Осматриваясь по сторонам, он вышел на набережную. Мимо
пронесся санный поезд. На передних санях, держась одной рукой за плечо
кучера и размахивая другой, стояла дочь Кыркалова. Ее поддерживал
иностранный офицер. "Гай-да тройка, снег пушистый", - пела она на всю улицу.
- Сволочи, - пробормотал Греков. - Волчья стая!..
Под утро к Шурочке Базыкиной пришел офицер из контрразведки в
сопровождении двух солдат. Он предъявил ордер, подписанный подполковником
Ларри.
Солдаты долго обыскивали комнату, даже выстукивали стены, но ничего не
нашли.
- Одевайтесь! И одевайте детей, - сказал офицер, когда обыск был
закончен.
- Но, позвольте, при чем же здесь дети? - возразила Шура. - Я отправлю
их к соседке.
- Мне приказано забрать всех... Дети вписаны в ордер.
- Я категорически протестую!
- Одевайтесь! А то я вас сам одену, - с угрозой проговорил офицер. -
Одевайте их... - сказал он, указывая солдатам на девочек.
Людмила с рыданием бросилась к матери:
- Мама, я не хочу... Я не хочу в тюрьму! Мамочка! Побледневшая Шура
стояла посредине комнаты, заложив руки за спину.
- Одевайте детей, - приказал ей офицер.
- Ни за что... - ответила Шура.
Девочки вырывались. Один из солдат облапил Леночку, поднял ее на
воздух, другой в это время напяливал на девочку платьишко, шубенку. Ветхая
шубенка затрещала.
- Мама... Мамуля! - что есть силы кричала Леночка. - Возьми меня...
Возьми меня!
Шура не выдержала и вырвала из рук солдата дочку.
- Их-то за что?! - дрожа от гнева и ненависти, крикнула она. - И вы...
- она обратилась к офицеру, который хладнокровно наблюдал за всем
происходящим, - вы... офи-цер?!.. Так не поступают даже на большой дороге!
- Мамочка, не спорь с ним, - в ужасе зашептала Людмила. - Я с тобою,
мама.
Страх и отчаянье увидела Шура в глазах дочки. Шура прижала ее к себе.
- Успокойся, доченька... - зашептала она. - Только успокойся.
Через полчаса всех троих вывели солдаты. Шура несла рыдающую Леночку на
руках. Затем всех втолкнули в крытый брезентом грузовик. Он затарахтел и
поехал по набережной в тюрьму.

Бойцы буквально на плечах у неприятеля ворвались в его окопы, прошли
все три линии вражеской обороны и, преследуя его, вступили в Усть-Паденьгу.
Интервентов охватило смятение. Артиллеристы бросали орудия. Офицерам
никто не повиновался.
К этому времени вызванный Фроловым с Ваги свежий батальон зашел в тыл
Усть-Паденьге, чтобы перерезать отступающим дорогу. Батальон возглавил
Драницын, приехавший в это время на передовую, на помощь Бородину.
Интервенты попробовали спуститься к Ваге, но попали под,яростный
пулеметный обстрел. Они решили скрыться в лесу, но взрывы тяжелых снарядов
выгнали их оттуда.
Осталось только одно - поднять руки. Это они и сделали. Солдаты
выходили из своих убежищ с белыми платками на винтовках.
- Рош!.. Боло!.. Сдаюс! - кричали они. Бой за Усть-Паденьгу длился
шесть часов.
Еще дымились сгоревшие деревенские избы, возле разбитых блокгаузов еще
валялись трупы интервентов, но на перекрестках уже горели костры, а в
уцелевших домах и сараях крепко спали изнуренные от боя люди.
Бодрствовали только патрули да выставленные вокруг деревни посты и
секреты.
Штаб разместился в большом многооконном доме с. развороченной тесовой
крышей и разбитыми окнами. Напротив штаба тоже горел костер. Бойцы собрались
вокруг него и негромко беседовали.
- Американ только издали садит, а штыка боится. Пырх-пырх, будто
рябчик, - насмешливо сказал кудрявый, раненный в ногу артиллерист.
- Нет, граждане, - заметил пожилой партизан в длинном, до колен,
пиджаке из самотканного сукна. - Они остервеневши. Я наскочил на одного да
штыком!.. А он на меня вроде медведя, не то чтоб бежать. А уж потом как мы
их приперли, тогда заорали: "Боло!.."
Послышался смех:
- Пьяные! Их виской поят.
- Ромом.
- Нет, это раньше. Теперь виска.
- Да пои их, как хошь, все равно не выстоят! Только гнать их надобно
без задержки, - сказал паренек-пехотинец.
- Верно! - поддержал его Крайнев. Он уезжал в Березник за пополнением и
стоял сейчас у костра, оправляя седло на своей лошади. - Нам ждать нечего.
Это он в блиндажах да в блокгаузах отсиживается. А нам не расчет. Да вот к
примеру! Жили здесь, в Усть-Паденьге, люди, а он их вовсе выселил да еще
дома поджег, которые не нужны ему были. Разорение народу...
- У нас в Панькове та же история, - вмешался в разговор другой
партизан, горбоносый, с черными усами. - Нагрянули архаровцы в декабре и
определила с деревни сотню пар валенок, да две дюжины саней, да столько же
сбруи. Наутро пришла рота в шубах с капитаном. Переводчик пошел по деревне и
говорит мужикам: "Вы, ребята, не сопротивляйтесь. Нам такая власть дадена,
что можем на месте расстрелять". Для острастки, чтобы мужиков напугать,
взяли Сеню, председателя нашей кожевенной артели, да плетюгов надавали. А
потом привязали к своим саням да как пустят лошадь. Версты две она его
волочила, так он и помер...
- Вот звери! - выругавшись, сказал артиллерист.
- Ну, народ испугался, конечно... Отдали сани, валенки. И тут им, вишь,
мало показалось. Всю артель ограбили. Еще на семь тысяч взято было одних
бурой! Вот как чисто сработали!.. Да чтоб след замести, склад сожгли. Все
добро погорело. Что дальше, то больше. Чего ж нам ждать?
В штабе командиры подводили итоги длившемуся весь день бою за