Убийство Чайны положило конец всему этому.
   Чайна почти не умела играть на гитаре, но размахивала ею как вспомогательным средством. Это была видавшая виды «Вокс» в форме капли, с которой она обращалась отнюдь не бережно. Я знал об этом, поскольку два оркестранта, неуклюжие косноязычные доходяги Скёрт и Бранкуси, относились серьезно к своим инструментам и, когда в этом возникала необходимость, приходили к Робин. Во время одного из своих безудержных приступов ярости Чайна повредила шейку своего «Вокса», и эти ребята дали ей номер телефона Робин.
   Помню день, когда Чайна посетила ее. Это был на редкость неприятный июльский день, удушливый от промышленных ядовитых выбросов западного побережья и влажности, распространявшейся с восточного побережья. Когда восемь раз подряд прозвонил дверной звонок — Робин работала позади дома, а я сидел в своем кабинете, — я подошел к парадной двери и открыл ее, впустив бледную пышную женщину со стоящими торчком волосами, такими же черными и лоснящимися, как деготь типа «Ла-Бреа». Она держала свою гитару в мягкой парусиновой сумке так, словно оценивала ее вес, и смотрела на меня как на незваного гостя. Внизу у террасы стоял большой пыльный «бьюик» горчичного цвета.
   — Кто вы такой, черт побери, и попала ли я туда, куда хотела? — спросила она.
   — А куда вы собирались?
   — В рай, где наслаждаются девственными мальчиками. Здесь работает леди, ремонтирующая гитары? Она постукивала каблуками. Покачивала плечами. Веко правого глаза дергалось. Внешне она ничего особенного собой не представляла, но производила бы приятное впечатление, если бы расслабилась. Бледность лица отчасти была следствием густо наложенного макияжа из прессованной пудры пепельно-серого цвета, которая сильно контрастировала с накрашенными веками. Все прочее свидетельствовало о нездоровых привычках. Левую руку покрывала татуировка, сделанная черными чернилами и изображавшая трясущиеся абстрактные фигуры. На правой стороне лица — там, где линия подбородка подходит к мочке уха, — красовался иссиня-черный крест. Оба уха провисали под тяжестью набора колец и прочей чепухи. Все это плюс пирсинг на бровях и в носу вопияло: «Обратите на меня внимание!» Ее темно-голубая хлопчатобумажная кофточка, видимо, взятая из платяного шкафа «Лиги плюща»note 3, была заправлена в плиссированную мини-юбку, какие обязывают носить маленьких учениц приходской школы. Наряд завершали белые гольфы до колен и высокие ботинки со шнурками военного образца. Все это словно говорило: «И не пытайся в этом разобраться».
   — Леди, занимающаяся гитарами, по другую сторону дома.
   — Где это «по другую сторону»? Я не собираюсь тыркаться здесь по углам, не зная точного направления. Это место сводит с ума.
   — Почему?
   — Здесь, наверное, водятся койоты или какое-нибудь другое дерьмо.
   — Койоты приходят только по ночам.
   — Я тоже… ну давай, показывай, у меня глаза устали.
   Я провел ее вниз по ступеням террасы, вокруг одной из сторон дома и через сад. Она была мало тренирована, и к тому времени, когда мы подошли к пруду, уже задыхалась. Едва мы приблизились к воде, Чайна обогнала меня и, размахивая сумкой, быстро пошла вперед. Потом остановилась и начала пристально разглядывать карпов.
   — Большие рыбины, — заметила она. — Все, что вы едите, — это сухой рис с сырой рыбой в огромных количествах?
   — Такое кушанье дорого стоит.
   Улыбка выпрямила ее кривоватые губы.
   — Эй, мистер яппи, незачем лезть за нимфой, хранительницей вод. Я не намерена воровать ваших маленьких рыбок. Я вегетарианка. — Она осмотрелась, облизнула губы. — Все эти зеленые красоты для богатеньких, а где она?
   Я показал на мастерскую.
   — О'кей, мальчик с долларами, на сегодняшний день все свои добрые дела ты совершил. Возвращайся к своим биржевым ведомостям. — И она повернулась ко мне спиной.
   Несколько часов спустя, когда Робин появилась в доме одна, я сказал ей:
   — Ну что за очаровательная у тебя клиентура!
   — А, это Чайна Маранга. Она визжит под аккомпанемент оркестра.
   — Какого?
   — «Чайна уайтбой».
   — Скёрт и Бранкуси, — проговорил я, вспомнив худых как щепка парней с дешевыми электрогитарами.
   — Это они напели ей про меня. Нам предстоит перекинуться парой слов.
   Она потянулась и пошла переодеваться. Я налил себе «Чивас» и принес стаканчик вина ей.
   — Спасибо, это мне пригодится. Мы сели на кровать.
   — И хорошо ли визжит эта молодая леди?
   — У нее большой диапазон. От звука, который ногти издают на классной доске, до звука на той же доске, но еще более громкого. Она не играет на гитаре, но просто крутит ее так, словно хочет кого-то больно ударить. Прошлым вечером ее нападению подверглась подставка для микрофона, отчего сломалась шейка. Я пыталась убедить Чайну в том, что ремонтировать гитару нет смысла, но она заплакала.
   — В буквальном смысле?
   — Настоящими слезами. И топая ногами, как капризный ребенок. Мне следовало бы предложить ей проконсультироваться у тебя.
   — Это вне моей компетенции.
   Поставив свой стакан, Робин провела пальцами по моим волосам.
   — Я запросила с нее самую высокую цену за то, чтобы поставить одну из шеек типа «Фендер», которые продаю оптом, и за то, что мне придется потратить на нее время. На следующей неделе Чайна вытворит что-нибудь еще более омерзительное, поэтому лучше, если она расплатится наличными. А теперь покончим с этой болтовней и приступим к делу.
   — Что это за дело?
   — То, что вполне в пределах твоей компетенции.
   Когда, неделю спустя, Чайна пришла за своей гитарой, я сидел в мастерской и пил с Робин кофе.
   На этот раз на Чайне была засаленная куртка мотоциклиста поверх длинного платья с кружевами, когда-то белого, а теперь бежевого. Розовые атласные туфли-лодочки на высоком каблуке. Шотландский берет прикрывал черный ежик волос.
   Робин достала «Вокс», ставший гибридом.
   Чайна держала инструмент на расстоянии вытянутой руки.
   — Ну и уродина, и я должна вам за это платить?
   — Так обычно и делают.
   Чайна пристально посмотрела на Робин, перевела взгляд на меня, потом снова на нее. Опустив руку в карман кожаной куртки, она вынула несколько скомканных банкнот и бросила их на верстак.
   Робин пересчитала деньги.
   — Это на сорок долларов больше.
   Чайна промаршировала к двери, остановилась и презрительно посмотрела на нас.
   — Купите себе трахнутой рыбы.
   Узнав, что ее убили, Робин покачала головой и сказала: «Как это печально».
   Чайна отличалась от Беби-Боя и Джули Киппер тем, что ей не хватало настоящего таланта. Но у нее был имидж восходящей звезды, которую пристукнули на полпути к зениту славы.
   Я размышлял над тем, не обнаружила ли Робин годы спустя какой-либо связи между их убийствами. Убийствами двух ее клиентов — одного любимого, другого ненавистного.
   Если и обнаружила, то мне об этом ничего не сказала.
   Да и зачем ей это?

11

   Дом Джульетты Киппер был один из двух уродливых серых боксов, втиснутых на небольшой участок. Никакого заднего дворика. Перед домом — скользкая железобетонная плита. Единственная зелень — волнистый толь, покрывающий крышу.
   На окнах решетки. Доступ к владению преграждал ржавый металлический забор. Вдоль тыльной части протянулась желтая лента, колыхавшаяся под натиском океанского бриза. Я вышел из машины. Ворота в заборе были закрыты на замок. Ни дверного звонка, ни переговорного устройства я не увидел. По улице фланировал бритоголовый мальчишка лет шестнадцати, прогуливавший на поводке красноносого питбуля. Как хозяин, так и его пес не обратили на меня никакого внимания, но двое других бритоголовых, проезжавших мимо в «шеви-нова», притормозили и осмотрели меня с ног до головы.
   Не имея никакой причины находиться там, я сел в машину, поехал по Пико в сторону Линкольна, а потом на юг к Роуз-стрит, в Венис.
   Дом Робин, белый коттедж под защищенной от вибрации остроконечной крышей, выглядел очень привлекательно. Красивые цветы перед фасадом были посажены месяца три назад. Я никогда не замечал, чтобы Робин нравилось работать в саду. Может, Тим имел опыт садовода.
   Его «Вольво» стоял на подъездной дорожке за грузовым «фордиком» Робин. Я подумал, не стоит ли уехать.
   — К чертям собачьим все это! — выругался я. — Права хозяина дома и все прочее.
   Я надеялся, что к двери подойдет Робин, но подошел он.
   — Алекс.
   — Тим.
   Мы напряженно улыбнулись, обменялись небрежными рукопожатиями. На нем, как обычно, была рубашка в клеточку с длинными рукавами, брюки защитного цвета, коричневые мокасины. Мистер Расслабленность во плоти. Очки без оправы придавали его голубым глазам мечтательное выражение. Тим на год моложе меня, но мне приятно думать, что выглядит он старше, потому что лысеет. Оставшиеся пряди цвета жженого сахара слишком длинные — он явно маскирует облысение. В бороде появилась седина. Глаза выражают душевные переживания.
   И потом, голос. Самый привлекательный, самый звучный глубокий бас, какой вы когда-либо слышали. Каждое слово Тим произносил четко и с мягкой модуляцией. Живая реклама его ремесла.
   Он преподаватель вокала, один из лучших. Работает с оперными певцами, рок-звездами и известными публичными ораторами, много путешествует. Робин познакомилась с ним на сеансе звукозаписи через месяц после того, как мы расстались. Тима попросили помочь одной диве, застудившей гортань, и они с Робин разговорились. Ее тоже позвали по неотложному случаю — несколько инструментов были повреждены во время перевозки.
   Я подумал о внутреннем смысле их неотложного вызова. Оба они жили в совершенно чужом мне мире.
   Мне уже было известно, что Тим — человек спокойный, покладистый, редко сам начинает разговор, если никто к нему не обращается. Он развелся с женой, тоже преподающей вокал, и имел двадцатилетнюю дочь. Она училась в Джиллиарде и боготворила отца.
   Через неделю после знакомства с Тимом Робин позвонила мне. После того как мы обменялись ничего не значащими фразами, я понял, что она просит моего разрешения.
   Я сказал, что она не нуждается в нем, пожелал ей всего хорошего и повесил трубку. Потом с головой ушел в свои дела, а через месяц они с Тимом уже жили вместе.
   — Итак, — сказал он.
   Профессионально модулированный голос наполнил это слово глубиной. Может, он родился с такими дыхательными путями, но это слово вызвало у меня раздражение.
   — Как дела, Тим?
   — Нормально. А у тебя?
   — Тоже.
   Он прислонился к дверному косяку.
   — Вообще-то я собирался уходить.
   — Снова в дорогу?
   — Да. В дорогу на Бербанк — звучит как кинофильм Хоупа и Кросби.
   — Желаю повеселиться.
   — Ты приехал сюда, чтобы…
   — Повидаться со Спайком.
   — Жаль, но он сейчас в ветлечебнице. Ему чистят зубы.
   — Да, есть еще кое-что, о чем мне хотелось бы поговорить с Робин.
   Сначала Тим стоял неподвижно, потом отступил.
   Я прошел мимо него через небольшую темную гостиную, обставленную его прочной дубовой мебелью и кое-чем из того, что Робин взяла с собой. Старый чулан в коридоре был превращен в проход между отдельными частями дома. Через дверь я слышал звук пилы.
   — Алекс? — Я обернулся. — Пожалуйста, не расстраивай ее.
   — Я и не собирался.
   — Знаю, я буду откровенен с тобой. Ваш последний разговор очень огорчил Робин.
   — Эта беседа произошла по ее инициативе. Робин сама приехала ко мне.
   Он протянул ко мне руки ладонями вперед, демонстрируя миролюбие.
   — Да, Алекс. Она хотела поговорить с тобой о Беби-Бое Ли. Спасибо тебе.
   — За что?
   — За то, что выслушал ее.
   — Однако ты считаешь, что я ее расстроил.
   — Извини меня. Мне не следовало ничего говорить. Просто… — Я ждал. — Забудь это. — Тим повернулся, чтобы уйти.
   — Ты знал Беби-Боя? — спросил я. Он вздрогнул.
   — Я слышал о нем.
   — Работал с ним когда-нибудь?
   — Никогда.
   — А как насчет Чайны Маранга?
   — Это имя мне неизвестно.
   — Она была певицей, — пояснил я. — Точнее, пищалкой. Поэтому я и решил, что Чайна могла консультироваться у тебя. — Пищалки ко мне обращаются редко.
   — Она мертва. Убита, как Беби-Бой.
   — Так ты поэтому пришел? Алекс, я в самом деле считаю, что Робин больше не следует подвергать…
   — Учту это. — Я направился к двери, соединяющей части дома.
   — Прекрасно, — сказал мне вдогонку Тим. — Ты человек бескомпромиссный. Отдать тебе должное. Но может, на этот раз подумаешь о Робин?
   «На этот раз». Наживка повисла, я не клюнул на нее и поплыл дальше.
   Меня охватили тепло работающей машины и запах твердой древесины. Пол покрывал слой опилок. Несколько изделий — гитар и мандолин разной степени готовности — висели на стене. Робин, стоя ко мне спиной, надвигала на вращающееся полотнище пилы чурбан розового дерева. Волосы она собрала под одним из тех цветных платков, которые коллекционирует. Робин подняла защитные очки и маску-респиратор против пыли. На ней была облегающая белая безрукавка и просторные хлопчатобумажные брюки, на ногах — белые теннисные туфли. Темная древесина издавала свистящий звук и разбрасывала вокруг то, что походило на шоколадные чипсы. Чтобы мое неожиданное появление не испугало Робин, я стоял неподвижно, пока она не щелкнула переключателем и не отошла от пилы, визг которой сменился громким ворчанием.
   — Привет, — сказал я.
   Робин обернулась, посмотрела на меня сквозь защитные очки, сняла маску и положила обрезанный чурбан розового дерева на верстак.
   — Привет. — Она вытерла тряпкой руки.
   — Только что встретился с выходящим на улицу Тимом. Он опасается, как бы я не расстроил тебя.
   — А ты расстроишь?
   — Возможно.
   — Пойдем, я хочу пить. — Робин отбросила маску назад.
   Я последовал за ней в небольшую кухоньку в тыльной стороне двухэтажной квартиры. Старые приспособления белого цвета, желтый кафель, некоторые плитки склеены. Размеры помещения были в три раза меньше новой красивой кухни, созданной по нашему с Робин проекту. Но, как и в той, здесь так же царила чистота и каждый предмет занимал свое место.
   Достав кувшин с охлажденным чаем, Робин налила два стакана и отнесла их на покрытый огнеупорным пластиком стол, едва помещавшийся на кухне. Возле него было лишь два стула. Надо думать, много гостей у них не собиралось. Занимались, наверное, тем, что угощали друг друга…
   — Будем здоровы, — сказала она, не проявив при этом никакой радости.
   Мы выпили чаю. Робин взглянула на часы.
   — Если ты занята…
   — Нет, я устала. Работаю с шести часов, и мне пора прикорнуть.
   В прежние дни я предложил бы ей прикорнуть вместе.
   — Тогда я пойду.
   — Нет. Что у тебя на уме, Алекс?
   — Чайна Маранга.
   — Что с ней?
   — Я думал. Она и Беби-Бой. Что между ними общего.
   — С Чайной? В каком смысле?
   Я объяснил и перечислил основные факты по делу об убийстве Джули Киппер.
   Робин побледнела.
   — Думаю, что да… но есть и множество различий.
   — Ты, наверное, права.
   — Карьера Чайны была на подъеме. Ее записи продавались лучше, чем ожидали. Но тем не менее… Алекс, надеюсь, ты ошибаешься. Это было бы ужасно.
   — Уничтожение искусства?
   — Уничтожение людей искусства потому, что они на пути к успеху.
   — Ну вот, я снова в своем амплуа. Приношу тебе дурные вести. — Я встал. — Я ошибался. Тим прав.
   — В чем?
   — Наша последняя встреча расстроила тебя. Мне следовало быть более осторожным.
   — Тим пытается защитить меня. — Робин нахмурилась. — Я была расстроена, но не по твоей вине.
   — Что же тебя расстроило? — Все. Состояние мира — все эти перемены. Я знаю, что мы поступили правильно, но… потом Беби-Бой. Сегодня я с ним разговариваю, а завтра его уже нет. Думаю, в то время я была особенно уязвима. Сейчас мне лучше. Разговор с тобой помог.
   — Лишь до сегодняшнего дня.
   — Даже сейчас.
   Она взяла меня за запястье.
   — Ты был там ради меня.
   — Ради разнообразия.
   — Со всем тем, через что мы прошли, ты все еще ждешь комплиментов? — Робин отпустила мою руку. — Сядь, — предложила она, — пожалуйста. Выпей еще чаю. Мы можем оставаться в рамках благопристойности.
   Я сел.
   — Беби-Бой был моим другом, — сказала Робин. — С Чайной я не имела никаких отношений. Я общалась с ней только раз, в связи с работой, и она ей не понравилась. Помнишь, как Чайна обошлась со мной?
   — Обошлась с нами, — уточнил я. — Думаю, это я ей не понравился. Она все время называла меня яппи.
   — Чайна вела себя отвратительно… Она очень отличалась от Беби-Боя. Он был милейшим в мире человеком и по-настоящему талантливым. А ее тело было похоронено… нет, я не понимаю этого, Алекс. Думаю, ее подхватил не тот человек, может, она не к месту раскрыла рот и поплатилась за это.
   — Разумно. Чайна ушла со встречи взбешенной. А что с ее оркестром? Кто-нибудь из его состава проявлял какие-либо агрессивные наклонности?
   — Эти ребята? Едва ли. Они подобны Чайне. Школьники, играющие роль детей-баловников. Да и зачем им убивать Чайну? Когда она умерла, вместе с ней умер и оркестр. А что об этом думает Майло?
   — Я пока не спрашивал его.
   — Так ты сначала пришел сюда?
   — Ты выглядишь значительно лучше.
   — Как посмотреть.
   — Нет, даже Рик сказал бы, что ты проницательнее. — Я снова встал. — Спасибо и извини, что я нарушил твой биоритм. Поспи хорошенько. — Я направился к двери.
   — Они очень важны, правда? — спросила она.
   — Что?
   — Нарушения биоритмов. Тим относится ко мне прекрасно, но иногда я ловлю себя на том, что говорю про себя что-то тебе… Как у тебя дела?
   — Превосходно.
   — Хорошо ли она к тебе относится?
   — Да. А как Спайк?
   — Как жаль, что его здесь нет. Проблемы с околозубной областью.
   — Ну надо же.
   — Они оставили его на ночь. Ты можешь нанести ему визит. Позвони предварительно и убедись, что кто-нибудь дома.
   — Спасибо.
   — О'кей. — Робин встала. — Я провожу тебя.
   — В этом нет необходимости.
   — Есть необходимость в том, чтобы проявить внимание. Мамино воспитание было правильным.
   Она проводила меня до обочины тротуара.
   — Я подумаю о Чайне еще, поспрашиваю людей. Если что-нибудь узнаю, сообщу тебе. — Она широко улыбнулась. — Эй, взгляни на меня — на детектива в юбке.
   — Даже не помышляй об этом. Робин сжала мою руку.
   — Алекс, ты меня не расстраивал. Ни тогда, ни сегодня.
   — Большая крутая девочка?
   Она посмотрела на меня и улыбнулась.
   — Я все еще такая же маленькая.
   «Однажды ты завладела большим участком моего сердца», — подумал я.
   — Только не для меня.
   — Тебе всегда это удавалось… заставить меня чувствовать себя человеком важным. Я не уверена, что делала то же самое с тобой.
   — Ну, конечно же, делала, — возразил я.
   Она великолепна. Что, черт побери, случилось?
   Элисон великолепна…
   Я отпустил ее руку, сел в машину, завел двигатель и повернулся, чтобы махнуть Робин на прощание рукой. Но она уже вернулась в дом.

12

   Партнер. Только этого Петре и не хватало. Но выбора у нее не было. После того как Петра отдежурила половину смены, Шулькопф вызвал ее в свой кабинет и потряс клочком бумаги перед ее лицом. Распоряжение о переводе по службе.
   — Откуда? — спросила она.
   — Из армии. Он новичок в нашем управлении, но у него есть хороший опыт военного следователя, поэтому не обращайтесь с ним как с несмышленышем.
   — Капитан, я и одна неплохо работала…
   — Ну и прекрасно, Коннор. Я рад, что служба приносит вам особое удовольствие. Так что дерзайте…
   Петра взяла бумажку, но читать не стала и стояла, помахивая ею.
   — Идите, — сказал Шулькопф. — Он явится через пару часов. Найдите ему рабочий стол и создайте такие условия, чтобы он чувствовал себя как дома.
   — Должна ли я угощать его пирожными собственного изготовления, сэр?
   Большие черные усы капитана разошлись в стороны и открыли слишком белые коронки. Прошлым летом он три недели отсутствовал и вернулся невероятно загорелым, с новым расположением зубов и, казалось, с увеличившимся волосяным покровом спереди.
   — Если именно в этом состоят ваши девичьи таланты, детектив, валяйте. Лично я предпочитаю овсяные хлопья. — И капитан сделал ей знак удалиться. — С этим армянином дело улажено? — спросил капитан, когда Петра подходила к двери.
   — Похоже, так.
   — Похоже?
   — Все обсуждено с окружным прокурором.
   — А чем вы занимаетесь теперь?
   — Поножовщиной Нуньеса.
   — Это кто такой?
   — Мануэль Нуньес, каменщик, замуровавший жену…
   — Да да, кровавый известковый раствор. Справляетесь?
   — Убийца по этому делу известен, — сказала Петра. — Когда началось посинение, Нуньес держал мастерок.
   Петра едва подавила соблазн скорчить этому ублюдку глупую рожу.
   — Хорошо. Кстати, о повисших делах. Вам удалось чего-нибудь добиться в расследовании дела об убийстве музыканта, толстяка Ли?
   — Нет, сэр.
   — Значит, следствие по этому делу зашло в тупик?
   — Боюсь, что да.
   — Что, какой-то псих пришел и просто задушил его?
   — Я могу принести вам дело…
   — Не надо. Итак, вы в тупике. А знаете, иногда это идет вам на пользу. Прибавляет немного скромности. — Еще один оскал белых коронок. — Вам еще повезло, что он не был выдающейся знаменитостью. Когда дело касается такой мелкоты, то на неудачное расследование всем наплевать. Как насчет его семьи? Кто-нибудь лезет к вам со своими жалобами?
   — У него не было многочисленного семейства.
   — И снова вам повезло. — Широкая улыбка Шулькопфа сменилась гримасой ярости. Их отношения с самого начала не ладились, и что бы Петра теперь ни делала, она знала: это все равно плохо.
   — Вы довольно удачливая девушка… прошу прощения — женщина, не правда ли?
   — Стараюсь изо всех сил.
   — Разумеется, стараетесь. О'кей, закончим на этом. Введите рядового Джо в курс дела. Возможно, он тоже окажется удачливым парнем.
   Вернувшись в кабинет детективов, Петра привела в порядок нервы и посмотрела на бумажку, надеясь найти там краткий послужной список своего нового партнера. Но Шулькопф нацарапал там только имя: Эрик Шталь.
   Эрик. Звучит приятно. Военный. Петра налила себе горячего шоколада из автомата, находившегося этажом ниже, и вернулась наверх. Ее воображение разыгралось. Она представила себе Эрика твердолобым человеком, влюбленным в свое дело, — вроде Клинта Иствуда, возможно, одним из тех солдафонов, подстриженных «ежиком», которые во всем стремятся к четкости. Таким, кому не по душе кабинетная работа, пижоном, занимающимся серфингом, ездой на велосипеде, парашютным спортом; прыгающим с моста с помощью эластичного троса, то есть делающим все то, что повышает содержание адреналина в крови.
   Энергичный партнер ей пригодится. Он мог бы водить машину.
   Партнер появился через двадцать минут. Петра оказалась права только по части фасона стрижки.
   Эрику Шталю было около тридцати; очень худой, сутулый и неуклюжий. С «ежиком» каштановых волос, стоящих торчком и окружавших узкое задумчивое лицо голодающего поэта. Бог мой, этот человек явно принадлежал к категории порядочных! Цвет его лица наводил на мысль, что он слишком много времени проводит в библиотеке. Розовые пятна на щеках, выступившие от нервного возбуждения, казались совершенно неуместными.
   Ввалившиеся щеки, острый подбородок, тонкие губы, невероятно глубоко посаженные глаза, такие, словно кто-то втолкнул их в череп двумя пальцами. Карие. Неподвижные.
   — Детектив Коннор? — спросил он и представился, не протягивая руки и не двигаясь. Эрик стоял у ее стола в черном костюме и белой сорочке с серым галстуком.
   — Привет, не хотите ли присесть? — Петра указала на стул. Шталь подумал и принял предложение.
   Его черный костюм хорошо гармонировал с ее одеждой — черной брючной парой фирмы «Вестимента», который она приобрела на распродаже в торговом центре Барни два сезона назад. Похороны. Они оба выглядели как комитет для приветствия посетителей «Форестлаун».
   Шталь и глазом не моргнул. Полон энергии. Это лицо… С отросшими волосами, в кожаных брюках и со всякой другой всячиной, которую носят панки, он легко сошел бы за беспутного гуляку из тех, что толпами шатаются по бульвару.
   Младший брат Кейта Ричардса. Сам Кейт в худшие дни своего пристрастия к наркотикам.
   — Итак, что я могу для вас сделать, Эрик? — спросила Петра.
   — Введите меня в курс дела.
   — В какой части?
   — В любой, в какой сочтете нужным.
   Вблизи кожа Шталя казалась мертвенно-бледной. Голос без модуляций. И только пульсирующая на левом виске жилка свидетельствовала о том, что его организм функционирует.
   — Можете пользоваться тем столом, — показала Петра. — А вон там ваш запирающийся шкафчик. — Шталь не сделал ни одного движения. Он ничего с собой не принес. — Не хотите ли проехаться по улицам? Я познакомлю вас с участком.