После размолвки с Александром I в 1804 г. занят второстепенными дипломатическими поручениями за рубежом. С 1813 г. вице-президент временного управления Варшавским герцогством, с переименованием герцогства в Царство Польское (1815) главный делегат при его правительственном совете, с 1821 г. состоял при наместнике, великом князе Константине Павловиче. Жесткость политики Новосильцева способствовала развитию восстания 1830 г. В 1831 г. отозван в Россию. В 1832 г. – председатель Государственного совета. В 1833 г. получил титул графа. Во время пребывания в Польше составил огромную коллекцию рукописей, в значительной своей части погибшую в 1831 г. в Варшаве.
   Спустя семьдесят лет, иначе сказать – в канун Первой мировой войны, о новосильцевских бумагах будет официально заявлено, что ничего, кроме копий, они не содержали. Так утверждал Блудов. Предположим. Копии отдельных документов из государственных архивов могли представлять интерес для настоящего собирателя, каким и стал Новосильцев. Но вот каким образом и при каких обстоятельствах эти копии оказались сняты, кто и с какой целью ими занимался? По чьей воле, вине или умыслу образовалась та щель недосмотра, которая позволила нечто подобное предпринять?
   Возможно, Николаю I, несмотря ни на что, понравилась жесткость Новосильцева-чиновника и наверняка импонировала его политика «железной руки», спровоцировавшая, по мнению позднейших историков, остроту польских событий 1831 года. Новосильцев отзывается в Петербург, чтобы занять одновременно две должности – председателя Государственного совета и председателя Комитета министров. История – это факты, но история – это и люди. «Кто» слишком часто означает и «что», и «почему». Простил ли Новосильцев свое слишком долгое изгнание, удовлетворился ли службой? Чем объяснить, что, зная напряженный интерес двора к таинственной княжне и разговорам вокруг нее, Новосильцев не поторопился известить ни бывшего высокого друга, ни тем более его преемника о своих находках? Забывчивость или расчет – чем определялось неизменное молчание новоявленного и неожиданно ставшего всемогущим графа? Или, слишком опытный государственный деятель, он не захотел повторить ошибки известного дипломата А. П. Бестужева-Рюмина, который во времена Анны Иоанновны ухитрился выкрасть для императрицы из голштинских архивов обращенное против нее завещание Екатерины I – услуга огромная, неоценимая – и в награду лишился всякой надежды вернуться в Петербург? Ретивые слуги всегда опаснее нерадивых.
   Поспешность Николая I с изъятием бумаг Новосильцева не имела особого смысла: кто знает, скольких людей граф захотел и успел приобщить к этой слишком небезразличной для императорского дома тайне? Тем не менее таракановское дело возвращается в Государственный архив, чтобы совершенно неожиданно быть затребованным Блудовым... в 1843 году. Упоминающий об этом факте В. Н. Панин не приводит никаких обоснований действий Блудова, никакой причины нового интереса к делу. Он не указывает и того, как долго материалы оставались в руках управляющего II Отделением Собственной канцелярии. И кстати, почему вообще об очередном изъятии таракановских материалов надо было упоминать спустя много лет? Любовь к точности, совершенно необязательная для министра внутренних дел, или необходимость, смысл которой остался не выясненным историками? Существовал же негласный запрет, наложенный на тему «самозванки». Среди многочисленных исторических публикаций, которыми полны издания тех лет, ее имени нет. Лишь очень косвенно можно с ним соотнести промелькнувшее в «Москвитянине» краткое сообщение профессора Московского университета И. М. Снегирева о народных преданиях, будто была обвенчана Елизавета Петровна с Алексеем Разумовским.
   Но ведь у всех действий николаевского режима есть свой особый подтекст – противостоять любой ценой нарастающей во всей Европе волне революционных настроений. 1842 год – это начало издания «Рейнской газеты» под редакцией К. Маркса, 1847-й – создание Союза коммунистов, а 1848-й – февральская революция во Франции и публикация «Манифеста коммунистической партии». Всякое сомнение в законности власти и непогрешимости ее носителей превращалось в глазах Николая I в преступление против государства, предполагавшее немедленное и жесточайшее пресечение, шел ли разговор о событиях современности или самого далекого прошлого. В 1843 году цензоры отсиживают один за другим сроки ареста на гауптвахте за каждую едва уловимую мелочь, вроде недостаточно почтительного отношения к офицерам вообще или фельдъегерям тоже вообще, а министр народного просвещения граф С. С. Уваров откровенно заявляет одному из них, что «хочет, чтобы, наконец, русская литература прекратилась. Тогда, по крайней мере, будет что-нибудь определенное, а главное – я буду спать спокойно». «Политическая религия, – заявит тот же министр, – имеет свои догматы неприкосновенные, подобные христианской религии. У нас они – самодержавие и крепостное право; зачем же их касаться, когда они, к счастию для России, утверждены сильною и крепкою рукой».
   В России суровость цензурных запретов достигает в последующие годы своего апогея. Запрещается образование каких бы то ни было новых периодических изданий, наблюдение за старыми осуществляется с редкой мелочностью и жестокостью. А вот на сцене парижского театра «Жимназ драматик» в канун революции 1848 года появляется комедия-водевиль в двух действиях «Превращение» Шарля Лафонта и Багарля. Среди действующих лиц императрица Елизавета Петровна, Алексей Романовский (Разумовский), начальник Тайной канцелярии Шувалов, вымышленные персонажи – комендант Петропавловской крепости майор Дракен и его дочь Феодора. Первое действие происходило в Петропавловской крепости, второе – в Летнем дворце. Успех комедии, не щадившей репутации русской монархини и пытавшейся пролить свет на историю Таракановой, был огромным. В репертуаре театра она продержалась больше десяти лет. Кстати, Ш. Лафонт – сын известного инструменталиста, который – в течение 1808–1814 годов служил придворным солистом-скрипачом в Петербурге. Круги нежелательной информации расходились по Европе, и II Отделение бессильно было этому противостоять.
   На русском престоле новый самодержец – Александр II. Вынужденная, хотя и недолгая, либерализация. Готовившаяся отмена крепостного права со всем накалом сопутствующих ей политических страстей и... Тараканова! Дела Собственной канцелярии обстоятельно и равнодушно свидетельствуют, что очередной император, целиком поглощенный предстоящими переменами, отдает распоряжение все тому же неизменному Блудову подготовить мемориал о княжне.
   История времен Николая I начинала повторяться. Впрочем, не совсем так. Александр II не спешит, но требует чего-то совсем иного по сравнению со своим предшественником, даже если Блудову понадобится целых семь лет, чтобы составить нужный доклад. А пока все документы – отныне они числятся за II Отделением Кабинета – названы выданными «для ревизии».
   Но что можно так кропотливо выискивать в изученном до последних мелочей материале, тем более не историку, не ученому – высокому чиновнику? Чему служило бесконечное перечитывание едва ли не на память заученных бумаг? Установление новых связей, взаимосвязей, выводы, касающиеся все более удаляющихся в прошлое дней? Или это не поиск, а какая-то иная цель и форма работы над документами? Обстоятельность и тщательность Александр II здесь явно предпочитает поспешности.
   Только и этого мемориала в делах Кабинета нет. Зато есть... секретные донесения о разговорах по поводу княжны Таракановой. Кто только не начал говорить о ней! Либерально настроенная интеллигенция, чиновники, студенты – круги расходились все шире и шире. Авантюристка прошлого века как тема актуальных обсуждений и те же обсуждения как предмет политического сыска, вплоть до личных докладов царю, – неясностей становилось все больше. А факты – факты ничего не выясняли, скорее наоборот.
   Тараканова – из всех подобных фигур в русской истории она ближе всего к Самозванцу. Погиб ли царевич Дмитрий в Угличе? Выдавал ли себя за него именно Григорий Отрепьев или кто-то иной? Существовал ли вообще Отрепьев? На эти вопросы пока нет определенных и, во всяком случае, документально обоснованных ответов. Зато никто и никогда не выражал сомнения в том, что на престоле в Смутное время оказался именно самозванец, именно Лжедмитрий. А здесь?
   То, что царевич Дмитрий родился, жил, был сыном Ивана Грозного и Марии Нагой, – исторический факт. О дочери Елизаветы Петровны никогда и никаких официальных сведений не промелькнуло ни в елизаветинские годы, ни вообще в XVIII веке. Что в таком случае меняло, был ли ее отцом Алексей Разумовский, которого молва – и только молва! – считала обвенчанным супругом царицы, или пришедший ему на смену «незаконный» Иван Шувалов? «Необъявленная» при жизни матери, она, вернее – ее имя, даже скорее, чем имя царевича Дмитрия, могло быть при желании использовано любой искательницей приключений. Ничего не проверишь. Правда, – и это тоже бросалось в глаза – и мало чего добьешься. Права «самозванки» рисовались слишком сомнительными, а претензии для тех, кто по тем или иным соображениям захотел бы ее поддержать, слишком неубедительными. Игра не стоила свеч!
   Донесения тайного сыска не отличались многословием, и все же из сравнения скупых строк становилось очевидным: в княжне видели не только жертву произвола, но и законную наследницу русского престола. Родная дочь Елизаветы Петровны, родная внучка самого Петра – за этим упрямым акцентом на родственной связи читался намек на тех, кто этой связью не обладал, и прежде всего на Екатерину II. Великая Екатерина – через сколько трупов переступила она и ее сподвижники, чтобы захватить никаким образом не предназначавшийся и не принадлежавший ей по существовавшим правам престол. Нет, с ней был связан не простой дворцовый переворот, не семейный розыгрыш власти, а настоящая узурпация.
   Кстати сказать, дневник Валуева сохранил знаменательный разговор Александра II, тогда еще наследника, все с тем же графом Блудовым, преподававшим ему основы законности и государственного устройства. Александр задал своему наставнику вопрос: есть ли разница между монархией и деспотией? Блудов ответил, что, конечно, есть. Монарх сам устанавливает законы, но и подчиняется им. Деспот не признает никаких законов, в том числе и им самим установленных.
   На русском престоле продолжали оставаться наследники именно Екатерины. Закон, законность, право – каким горьким ироническим смыслом наполнялись относительно их правления эти понятия. А что оставалось от излюбленного аргумента «благонамеренных» – об исконности государственных установлений! Россия переживала произвол самодержавия, но самодержавия, преступившего притом все законы своего собственного института. Какие принципы следовало после этого свято хранить, каким сохранять нерушимую верность?
   И очередное «но». Все это было верным относительно Петра III, задушенного по приказу Екатерины братьями Орловыми, Ивана Антоновича, по ее же указанию зарубленного саблями военного караула после двадцати с лишним лет одиночного заключения. Но как могла фигурировать в той же связи «незаконнорожденная» княжна Тараканова, почему на ней одной сосредоточилось общественное внимание?
   Донесения о разговорах помечены 1859–1862 годами. Но, значит, буквально в их атмосфере рождается картина Флавицкого: она появилась на академической выставке в 1864 году. И вот поправка к такому привычному, устоявшемуся представлению историков искусства.
   В любом обзоре истории русской живописи «Княжна Тараканова» – типичный пример искусства позднего, отживающего академизма. Утрированные чувства, утрированные обстоятельства, нарочитая красивость героини и далекая от жизни тема. Как легко противопоставлялась она жанровым картинам первых бытописателей, проповедям молодого И. Н. Крамского. Тем более что ее появление относится к году знаменитого «бунта 14» – выхода из Академии художеств ее воспитанников, отказавшихся писать программные картины на исторические темы.
   Оказывается, при всем формальном сходстве с полотнами академизма, при всем том, что Флавицкий действительно был и любимым выучеником, и послушным последователем его адептов, смысл картины для русских зрителей тех лет был совсем иным. Отсюда толпы перебудораженных зрителей, восторги, слезы, все новые толки в частных беседах, переписке, впервые на страницах печати, – что могло укрыться от недреманного ока политического сыска? В неожиданном успехе картины для историков искусства всегда было лишнее свидетельство склонности современного зрителя к салонному сентиментализму. Ну а для политического сыска тех лет – новый опасный симптом общественного возбуждения.
   Как определить, какую роль сыграло полотно Флавицкого в выступлении начальника II Отделения Собственной канцелярии В. Н. Панина? Хронологически именно после появления картины он предлагает раз и навсегда положить конец «пустым толкам». В делах Кабинета появляется его записка о необходимости опубликовать в связи с делом Таракановой... записки Блудова. Да-да, не документы, не оригиналы, которыми располагал Кабинет, а те выводы и соображения, которые были сделаны по ним Блудовым. Согласно официальному комментарию 1905 года, «к этому его могла побудить картина живописца-поляка, которая сделалась известна во всей России и содержание которой лживо». По меньшей мере необычная идея!
   Но даже с блудовскими записками дело обстоит совсем не просто. Александр II дает согласие на публикацию, как видно, с определенным условием, потому что следующим встает вопрос об их обработке и подготовке. Речь идет не об обычном специалисте – издательском работнике или литераторе, тем более не об историке, а о наиболее доверенном из чиновников. Если здесь кто и нужен, то лицо, допущенное к выполнению наиболее секретных поручений. Выбор падает на чиновника Кабинета Бреверна. Ему передаются блудовские дневники и... весь архив Таракановой. Зачем? Единственным логическим объяснением было установление синхронности: впечатления Блудова должны точно соответствовать содержанию наличных материалов, и наоборот. Вот по окончании такой работы документы впервые оказалось возможным сдать в Государственный архив. Так, во всяком случае, утверждали официальные историки, хотя вплоть до революции ни одному из них не удалось заглянуть в этот фонд.
   И все равно блудовские записки – это интересно. Откуда еще можно узнать, чем определялся интерес царствующих особ к давно исчезнувшей авантюристке? Иными словами, здесь могло быть начало разгадки. Но первый же шаг на пути к ней означал и первые осложнения.
   В фондах Кабинета рукописи записок не значилось. Ничего удивительного. Но, несмотря на совершенно определенное свидетельство документов, не существовало и никакой публикации записок Блудова по поводу Таракановой. Зато библиографические справочники указывали на существование документов из архива Таракановой, подготовленных к печати В. Н. Паниным. Причем эта книга появилась в указанный год в Лейпциге на немецком языке. Метаморфоза неожиданная и противоречащая самой элементарной логике чтобы положить конец опасным пересудам в России, опровергающие их документы печатались в чужой стране и на чужом языке! Только позже они появятся под видом научной публикации в одном из русских исторических изданий с достаточно ограниченным тиражом, и Панин будет представлен в ней не в своей служебной должности, но как почетный член Общества истории и древностей российских. Отсюда и ссылки на документы, и указание номеров архивной росписи – все как в настоящем исследовании.
   ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА. ПанинВиктор Никитич (1801–1874) – государственный деятель. Получил домашнее образование. В 1819 г. выдержал экзамен при Московском университете и поступил на службу в Коллегию иностранных дел. С 1824 г. секретарь посольства в Мадриде, с 1829-го – поверенный в делах в Греции. В 1832 г. – помощник министра юстиции, с 1839-го – управляющий министерством, в 1841–1862 гг. – министр юстиции. В связи с отменой телесных наказаний, убежденным сторонником которых он был, вышел в отставку. Представлял основной тормоз в проведении реформы по отмене крепостного права. С 1864 г. – главноуправляющий II Отделением Собственной канцелярии. Будучи председателем редакционных комиссий реформы, добился резкого снижения максимального надела земель для крестьян. Автор двух исторических сочинений: «Краткая история Елизаветы Алексеевны Таракановой» («Чтения» Московского Общества истории и древностей российских, 1867) и отдельного издания «О самозванке, выдававшей себя за дочь императрицы Елизаветы Петровны» (М., 1867).
   Снова архив, но на этот раз с панинскими указаниями: дело Самозванки, отдел II, № 425, отдел I, № 287... Все выглядело как нельзя проще, только... только, несмотря на все розыски, никаких следов фонда Таракановой найти не удавалось. Скрупулезная точность «почетного члена» превращалась в миф. Может быть, какие-то указания заключались в трудах историков, работавших над этой темой?
   Исследователи XIX века еще не умели придавать должное значение ссылкам, как и точному следованию букве документа. Но вот последнее по времени предреволюционное исследование о Таракановой, в полном смысле слова монография, изданная в канун Первой мировой войны в Кракове на польском языке и почти тут же переведенная на русский. Ее автор, Э. Лунинский, благодарил сотрудников Государственного архива за любезно предоставленные копии документов: оригиналов ему увидеть не привелось. Ну а предшественники краковского историка? Оказывается, Э. Лунинский не одинок – ни одному из них не довелось ни работать над оригиналами, ни просто держать их в руках. Княжна Тараканова, или та, что скрывалась под этим именем, оставалась неуловимой.
* * *
   В наше время уже утеряли значение политические причины, заставлявшие скрывать многое, что может бросить истинный свет на неясные события русской исторической жизни. Неужели русская история осуждена на ложь и пробелы на все время, начиная с Петра I?
Журнал «Русская беседа», 1859. Из предисловия к статье о Таракановой

   По сравнению со скупостью архивов количество печатных материалов о Таракановой казалось ошеломляющим. Чего тут только не было – от монографий и научных сообщений до душещипательных романов, от повестей до сомнительного свойства поэмы И. В. Шпажинского, разоблачавшей «самозванку» в рифмованных строках. Но, просматривая эту россыпь, нельзя было не обратить внимания на одну ее особенность. Статьи и книги складывались в упрямую и четкую схему сражения – взглядов, убеждений, по сути дела, партий, только не научных, а политических. И это сражение развертывается сразу после вступления на престол Александра II.
   Ведь если строго придерживаться фактов опубликованных, откуда читатель вообще мог знать о Таракановой, бледной, безгласной тени, промелькнувшей между привезшим ее военным кораблем и петропавловским казематом, к тому же на фоне еще до конца не завершившихся бурных и волнующих пугачевских событий? Ни разу, кажется, до того времени ее имя не упоминалось в печати, тем более не было предметом публичных обсуждений. Ни для кого ее не существовало, а тут сразу обширнейшие материалы, сложнейшие обстоятельства судьбы как нечто само собой разумеющееся, всем безусловно знакомое.
   Правда, любой архивист болеет скрытым или откровенным недоверием к «печатному». Не потому, что есть в душе хоть тень надежды все открыть заново самому, – такая мысль быстро проходит еще на студенческой скамье. Просто историческая наука как наука не так уж стара, а практика обращения с архивными документами, принцип безусловного уважения к каждому из них, к каждому их слову еще моложе. «Доказано» – «не доказано» еще до сих пор не всегда корректируются принципом «чем доказано», и вместо удельного веса каждого отдельного довода вводится некая абстрактная относительно конкретных посылок величина. Но здесь были существенными даже не приводившиеся факты – без научных доказательств они и так не выходили из области легенд, – но точка зрения сторон. В публикациях угадывался возраставший накал ожесточенного внутреннего спора, который выносился на суд читателя. И значит, существовала народная память, способная принимать и не принимать, отвергать доказательства или с ними соглашаться.
 
    Неизвестный художник. Екатерина II. Из собрания П. А. Демидова
 
   1859 год. «Русская беседа». Обращение редакции: «Неужели русская история осуждена на ложь и пробелы на все время, начиная с Петра I?» И дальше материалы о Таракановой. Донесения лиц, знавших Тараканову в Италии, свидетельства современников, встречавших ее в детстве в Петербурге. Личные, сугубо секретные донесения Екатерине II Алексея Орлова о ходе охоты за княжной – в Европе она носила имя принцессы Елизаветы, – изложенная им самим история ее похищения. Его же письмо Таракановой на немецком языке, полуграмотное, уклончивое, трусливое. Ответ княжны, полный достоинства, с великолепными придворными французскими оборотами. Наконец, записка Екатерины II контр-адмиралу, доставившему княжну в Петербург со своей эскадрой: благоволение, особая благодарность, инструкция на будущее.
   Редакция журнала не обсуждала происхождения княжны: «знаменитая интриганка, выдававшая себя за дочь Елизаветы Петровны от Разумовского». Не приводила версий ее конца: «Что сталось с Таракановой по прибытии в Россию, неизвестно. Кажется, она умерла в заточении». Это была позиция нарочитой отстраненности по принципу: пусть факты говорят сами за себя. И они говорили – языком «самозванки», богатым, привычным ко всем хитросплетениям придворных оборотов, ее знанием политической ситуации в каждой из европейских стран, знакомствами и связями. В чем, в чем, а в образованности, совсем необычной, слишком широкой и разносторонней для женщины тех лет, Таракановой никак нельзя отказать. Такой ли уж просвещенной монархиней смотрелась рядом с ее строками сама Екатерина в ее неустанных усилиях создавать видимость выдающегося ума?
   Факты говорили беззаконностью действий Алексея Орлова и его сомнительных подручных, которые могли захватить в чужой стране группу лиц, являвшихся по меньшей мере подданными других государств. Они говорили и позицией Екатерины II, откровенно инспирировавшей похищение и не задумавшейся сгноить без суда и следствия «самозванку». Государственное преступление, покушение на власть? Пусть так. Но ведь и они могут быть осуждены по закону, открыто, без тайных застенков и бесследных исчезновений. Речь шла даже не о конкретном человеке, хотя и его черты начинали прорисовываться достаточно четко, – о прецеденте, факте.
   Конечно, можно сказать: монарх, правитель – это характер, иногда – личность. Но точнее – обстоятельства, всегда и прежде всего обстоятельства. Николай I мог отвергнуть саму идею отмены крепостного права, хотя и понимал ее неизбежность: в 1840-х годах монархия в России была достаточно сильна. Александр II вынужден обратиться к той же идее. Соображение, что лучше отменить крепостное право сверху, чем ждать, пока его свергнут снизу, диктовалось обстоятельствами. Опять-таки обстоятельства заставляют Александра II в напряженнейшей обстановке ожидания политических перемен по самым острым, волновавшим общественное мнение вопросам выступать первым, предпочитая неожиданную атаку обороне. Да и есть ли в обороне надежда если не переломить общественное мнение, то хотя бы существенно повлиять на него?
   Но вот с Таракановой Александр II явно опаздывал. Инициативу перехватывает на первых порах «Русская беседа». Оставалось защищаться – либеральная эпоха не допускала слишком явных цензурных окриков. С завидной быстротой (шесть месяцев разве срок для большого исследования!) в печати появляется другой материал – в «Русском вестнике». Никаких ссылок на «Русскую беседу», никакой открытой полемики – нa первый взгляд только факты. Другое дело – их зашифрованный подтекст.
   Жалобы редакции «Русской беседы» на нехватку источников? Но что, кроме исторических анекдотов и нe поддающихся проверке слухов, может существовать в отношении такой фигуры, как Тараканова? М.Н. Лонгинов так и называет свою статью «Из анекдотической хроники XVIII века». К услугам читателей обширный обзор иностранных, явно благоволивших к княжне источников – разве разберешься в их противоречиях и неточностях? А чего стоят бесчисленные версии о происхождении Таракановой – от знатной польки до дочери пражского трактирщика, от наследницы турецкого султана до безродного подкидыша. Или варианты ее смерти – согласно легендам, тут и усилившаяся в заключении чахотка, и смерть в водах Невы.
   Но маленькая корректирующая деталь. Тараканова якобы – М. Н. Лонгинов в этом уверен – родила в крепости сына от Алексея Орлова, и ребенка крестил сам генерал-прокурор А. А. Вяземский и супруга коменданта крепости. Не так-то страшен каземат, как это могло бы показаться. Правда, автор спешил добавить, что судьба ребенка неизвестна и слухи о том, что будто это Александр Алексеевич Чесменский, конногвардейский офицер, едва не ставший в конце 1780-х годов очередным фаворитом Екатерины, лишены всяких оснований. Продолжение рода Таракановой все же представлялось слишком нежелательным. Единственное, что не подлежало, по Лонгинову, сомнению в хитросплетениях жизни княжны, – связь ее появления на европейском горизонте с польскими конфедератами – эдакий модернизированный вариант Дмитрия Самозванца.