Дэвид Моррелл
Черный вечер (сборник)

   Начните рассказывать, и самое заурядное событие превратится в историю. Именно истории составляют наследие человечества, сквозь их призму люди воспринимают действительность, а некоторые даже пытаются уподобить свою жизнь истории.
   Однако приходится выбирать: либо жить, либо рассказывать.
Жан-Поль Сартр. «Тошнота»

   Филиппу Классу и Уильяму Тенну с бесконечной признательностью

Предисловие

   Перечитывая рассказы из этого сборника, я много думал, вспоминал, переживал. Со дня написания первого прошло более тридцати лет, а ведь, кажется, только вчера я окончил литературный факультет университета Пенсильвании!
   В 1967 году я получил степень магистра по литературе, но, готовясь к поступлению в аспирантуру, решил стать писателем. В тот год на отделении английской литературы начал работать Филипп Класс, известный писатель-фантаст, публиковавшийся под псевдонимом Уильям Тенн. Кроме него, я не знал других профессиональных писателей, вот и попросил давать мне частные уроки. Класс, сославшись на занятость, посоветовал записаться к нему на курс. Я настаивал, что от индивидуальных занятий получу больше. «Вы не единственный, кто так считает, — улыбнулся писатель, — но день от этого длиннее не становится!» Чувствуя, что от меня так легко не отделаться, Класс сказал, что, если я каждую неделю буду приносить по рассказу, он, возможно, передумает. «И сколько всего рассказов нужно написать?» — поинтересовался я. «Сколько потребуется!»
   Было ясно: от меня пытаются избавиться. Выдавать по рассказу в неделю — задача не из легких. Очевидно, Класс рассчитывал, что я опущу руки; и даже если выдержу, ничего определенного он не обещал.
   Я все-таки решил попробовать и по прошествии шести недель получил записку от Класса. «Вот мой шанс! — ликовал я. — Наверняка он в восторге от рассказов и поможет мне их опубликовать». Увы, писатель заявил, что мои опусы непоправимо банальны, и попросил больше не беспокоить.
   — Нужен оригинальный сюжет, — заявил Класс. — А для этого — особенный взгляд на мир, неординарное мировоззрение. Загляните к себе в душу, решите, чего больше всего боитесь, и попробуйте об этом написать. Но я имею в виду не фобии, вроде боязни воды или высоты. Настоящий страх похож на хорька, мечущегося по темным туннелям души, отчаянно желающего, чтобы его не нашли.
   — Все понятно, — глубокомысленно кивнул я.
   — Вот и отлично!
   На самом деле я абсолютно ничего не понял и в замешательстве начал делать то, от чего предостерегал Класс, — писать рассказы о боязни воды и высоты. В моих опусах по-прежнему не было ни вдохновения, ни оригинальности.
   А потом во мне что-то сломалось, наверное, силы воли не хватило. Чтобы писать, нужна определенная самоуверенность. Стоит поддаться сомнениям, уговорить себя, что сидеть целыми днями взаперти и марать бумагу неестественно, и на писательстве можно ставить крест. Настоящих писателей в США не более двухсот. Каковы шансы стать одним из них?
   Как-то раз, устав от литературных потуг, я решил вырваться на природу.
   Жаркий августовский полдень. Я окунулся в густую зеленую прохладу и пошел по узкой тропке, остерегаясь змей, которыми кишели заросли. Внезапно за спиной хрустнула ветка. «Белка», — решил я и двинулся дальше.
   Затем послышался похожий на легкие шаги шорох.
   В лесу кто-то есть!.. Я не сворачивал с тропки, но вот зашелестела опавшая листва, и по спине поползли мурашки. Неизвестно откуда появилось предчувствие: по моим следам идет некто злой и безжалостный. Легкие шаги приближались, однако, как ни вглядывался я в лесной сумрак, ничего, кроме деревьев, не видел.
   Я зашагал быстрее, и, к моей радости, странные звуки прекратились. Через секунду они послышались вновь, на этот раз впереди. Задрожали ноги, я стал испуганно пятиться. Некуда отступать, некуда, теперь страшные шаги за спиной! Напасть могут с любой стороны, что же делать?
   В следующую секунду... В следующую секунду я проснулся. Задремал за печатной машинкой — вот и приснился кошмар. Душа воспарила над бренным телом, и иллюзии стали ярче реальности. Ничего подобного со мной раньше не случалось. Как сказал Класс? «Страх похож на хорька, мечущегося по темным туннелям души, отчаянно желающего, чтобы его не нашли».
   Теперь ясно, чего не хватало в моих ранних рассказах: напряжения, динамики, свежих идей. Сон меня напугал. Не припомню, чтобы о чем-то подобном писали в книгах. «Избавление» Джеймса Дики вышло тремя годами спустя, в 1970-м, и поразило читателей раскрытием новых глубин человеческого страха. А в 1967-м я чувствовал себя пионером. Итак, решено, напишу рассказ, и будь что будет.
   Ощутив небывалый прилив энергии, я приступил к работе. Получился рассказ под названием «Стрелок» — о молодом парне, ежедневно стрелявшем в лесу по мишеням и однажды встретившем другого снайпера, охотника на людей... Мой «Стрелок» появился задолго до того, как серийные убийцы и насильники замелькали на страницах художественной литературы. Филипп Класс прочел рассказ в рекордно короткий срок и на следующий же день предложил встретиться в кофейне.
   Класс удивился, что я смог написать столь увлекательную и не похожую на предыдущие историю. Не читал ли я Джеффри Хаусхолда? «Нет, что еще за Джеффри?» Оказывается, английский писатель, автор приключенческих романов, самые популярные из которых — «Одинокий волк» (1939) и «Ангел сумрака» (1960). В первом романе рассказывается об английском охотнике на львов, который накануне Второй мировой пытался уничтожить Гитлера. Позднее, познакомившись с творчеством Хаусхолда, я уловил некое сходство сюжетов. Больше всего поразили сцены, где герои сталкиваются с потусторонними силами. Беспомощные и испуганные, они напоминали меня самого в том странном сне.
   Встречи с Классом открыли мне глаза на собственную ограниченность: оказывается, я совершенно незнаком с современной приключенческой литературой. Подростком я решил стать писателем, посмотрев сериал «Шоссе 66», сценарий к которому написал Стерлинг Силлифант. Многосерийный фильм, гремевший в Штатах с 1960 по 1964 год, описывает жизнь и приключения двух парней, колесящих по стране на «Корвете». Наверное, Силлифант пытался показать Америку глазами молодых. Помню, в пятнадцать лет мне захотелось написать что-нибудь подобное, а возможно, даже лучше. Это желание и привело в университет Пенсильвании. Я так увлекся Готорном, Мелвиллом и Фолкнером, что не заметил, как начал их копировать, причем раболепно и совершенно бездарно. Теперь этому конец. Пора вспомнить, почему, собственно, я решил стать писателем. Следует прочесть как можно больше современных приключенческих романов, начиная с Хаусхолда. Раз задумал создать свой неповторимый стиль, полезно познакомиться с тем, что уже сделали классики жанра.
   Тот вечер в кофейне пролетел быстро и незаметно. Семь вечера: меня ждут дома к ужину... Но Класс пригласил к себе познакомиться с женой и продолжить интересную беседу. Что делать? Я предупредил домашних и отправился в гости.
   Класс считает: лучшие литературные произведения порождаются непреодолимым желанием поделиться собственными переживаниями. Иногда человек так долго держит их в себе, что, доверив бумаге, уже не помнит, чем именно они были вызваны. Любое произведение — попытка психологического самоанализа, причем проходит он у каждого по-своему. Отличительный признак настоящего писателя в том, что движет им не желание обогатиться, а стремление рассказать о пережитом. Другими словами, настоящие писатели не могут не писать: необходимость высказаться и быть услышанными не дает покоя ни во сне, ни наяву. Именно во сне чаще всего появляются подсознательные сигналы, первые намеки на то, что скоро выйдет из-под пера.
   А что за тайные страхи терзают меня? Класс пообещал, что они проявятся в моих рассказах, так и случилось. Оглядываясь назад, поражаюсь, сколько личного раскрылось: тоска по отцу, погибшему на войне вскоре после моего рождения, нужда, вынудившая мать на время отдать меня в приют... И еще нехватка родительской любви, панический страх перед насилием, заставивший вступить в уличную банду... Список можно продолжить, но в моем случае напрямую говорить о переживаниях неразумно: может исчезнуть желание о них писать.
   Обо всем этом мы беседовали у Класса, а после позднего ужина прямо на кухонном столе разложили рукопись моего рассказа. Проанализировав каждое предложение, Класс объяснил, какие приемы работают, какие нет, рассказал, как можно украсить и обогатить каждый эпизод, чтобы диалоги получились живыми, а описание динамичным.
   Разобрав последнее предложение, писатель передал мне рукопись со словами: «Все, больше мне нечему вас учить». За окном занималась заря, пели первые птицы. Жадно ловя каждое слово, я потерял счет времени, а когда пришла пора прощаться, почувствовал огромную усталость. В тот ранний час я окончательно убедился в том, что знал уже давно: мне суждено быть писателем.
   А что случилось с первым рассказом? «Стрелка» так и не напечатали. Целый год я рассылал его в разные журналы, откуда он неизменно возвращался с пометкой: «Слишком натуралистично». В одном издании его продержали несколько месяцев, и у меня появилась надежда. И все же рукопись вернулась ко мне, мятая, в пятнах кофе... Журнал обанкротился, и новые арендаторы нашли ее в ящике стола. Ничуть не обескураженный, я отложил «Стрелка» в сторону, потому что на уме было новое произведение — роман о бывшем работнике спецслужб, вернувшемся из Вьетнама и не на жизнь, а на смерть схлестнувшемся с ветераном Корейской войны, ныне шефом полиции в маленьком городке. Роман был посвящен конфликту поколений пятидесятых и шестидесятых, Кореи и Вьетнама, ястребов и голубей. Я решил назвать его «Первая кровь» и посвятить Филиппу Классу и Уильяму Тенну, с отдельной благодарностью каждому, потому что один и тот же человек помог мне и как педагог, и как талантливый писатель.
   А «Стрелок» и в этом сборнике не появится. Я его очень ценю, но сейчас он кажется сырым, чем-то вроде ученической работы.
   Рассказы из данного сборника представлены в хронологической последовательности. В них нет ни шпионов, ни международных скандалов. В основе сюжета — эмоции и переживания: страх, дрожь, трепет. Хорек продолжает путешествовать по туннелям души. Эти рассказы — следы его кипучей деятельности.

Капель

   «The Dripping» 1972
   «Капель» — первый из опубликованных моих рассказов, поэтому он дорог мне как память. В 1968 году в университете Пенсильвании я начал роман «Первая кровь», но учеба в аспирантуре, лекции и написание диссертации по творчеству Джона Барта не оставляли времени на творчество. А после переезда в Айова-Сити, где я получил должность помощника профессора, работа и вовсе встала: заседания кафедры, лекции, студенческие конференции не оставляли ни минуты свободного времени. В конце концов роман удалось завершить лишь летом 1971 года. Однако вместо изнеможения я почувствовал прилив энергии и тут же взялся за написание рассказа, который вам предстоит прочесть.
   * * *
   Ту осень мы решили провести в загородном доме моей мамы. Малая родина: здесь я родился и вырос. Не перестаю удивляться: за столько лет в провинции практически ничего не изменилось. Зато изменился я сам и сейчас вижу все глазами взрослого, хотя иногда кажется, какая-то часть души вернулась в прошлое, и я чувствую себя одновременно мальчиком и мужчиной. Порой раздвоение настолько сильное, что не терпится взяться за кисть. Вот магазин скобяных товаров: у входа — бочки с зерном, квадратные колонны, поддерживающие провисший балкон, на котором сидят старики из местного дома престарелых. Кажется, это те же самые старики, которых я видел мальчиком.
   За работой время летит незаметно, и, лишь когда начинает смеркаться, я пускаюсь в долгий путь домой. День был теплым, и вышел я в одной рубашке, о чем сейчас горько жалею. До дома полмили, и в пути попадаю под дождь. Скорее под дерево! Надо же, август на дворе, а листья уже начинают желтеть... Дождь превращается в ливень. Да, похоже, промокну насквозь, но главное — холщовая сумка, в ней зарисовки, краски и кисти. Нужно бежать, иначе исчезнет то, над чем работал целую неделю. Когда наконец добегаю до дома, в ботинках отвратительно хлюпает.
   Дом, примыкающий к нему хлев и моя мама — только они со временем и изменились: побитые дождем, покоробленные ветром, сморщившиеся от зимней стужи и зноя, они не похожи на прежних. Кажется, дом выжимает из мамы все соки, заставляет ее дряхлеть. Приезжая сюда, мы пытаемся оживить это место, принести глоток свежего воздуха. Как-то раз я попробовал убедить маму переехать к нам в город. Ничего не вышло: из шестидесяти четырех лет сорок она прожила здесь и никуда двигаться не хочет.
   Сквозь серую пелену дождя вижу свет в окне кухни. Да, к ужину я опоздал. Дом с хлевом вместе образуют латинскую букву L. Чувствуя, как к телу липнет холодная, мокрая одежда, вхожу в дом. Дверь в хлев по левую руку, на кухню — прямо. В подвале что-то капает.
   — Мэг, прости, опоздал! — кричу жене и, поставив на пол намокшую сумку, открываю дверь на кухню. Никого. Стол не накрыт, на плите пусто. Кухня залита неярким светом шестидесятиваттной лампы, стоваттные мама не признает.
   — Мэг! — снова зову я, но никто не отвечает. Наверное, не дождались меня к ужину и уснули, убаюканные шелестом дождя.
   В подвале по-прежнему капает. Дом, конечно, старый, крыша сыплется, но никогда бы не подумал, что обычный летний ливень может затопить его до самого подвала. Включив свет, спускаюсь по деревянным ступенькам. Лестница поворачивает налево, потом направо. Нет, это не вода капает. Молоко, везде молоко, по стенам и потемневшим балкам стекает на пол, где уже струятся грязноватые белые ручейки.
   Наверное, это сделала Сара — моя маленькая дочь. Ей так понравился кукольный дом, который когда-то давно подарил мне папа. Сейчас голубая краска хлопьями слетает с его стен. Из старой корзины в углу озорница вытащила моих старых солдатиков, машинки, кубики — все они тонут в белом молочном море.
   Интересно, зачем она это сделала? И где столько молока раздобыла?
   — Сара! — позвал я. — Мэг! — Вне себя от гнева поднимаюсь на тихую кухню. — Сара!
   Она вычистит подвал и в наказание не получит сладкого целую неделю.
   Из кухни я прошел в гостиную: обитый выцветшим велюром диван, мои картины, которые мама повесила на стену. В коллеже я писал яркими сочными красками, а последние работы почти монохромные, коричневые, похожие на старые фотографии. Скорее наверх, в спальню. Мокрые ноги путаются в длинном ворсе ковра.
   Второй этаж, спальня Сары справа. В комнате темно, и я включаю свет. Дочки в постели нет, да она, похоже, и не ложилась. В раскрытое окно летят дождевые капли... Насмерть перепугавшись, бросаюсь в нашу комнату. Та же гулкая пустота. Где же они? Неужели в маминой спальне?
   Нет. В приоткрытую дверь видно, что на узкой кровати лежит только мама.
   — Мама, а где Мэг и... — Договорить я не в силах. Почему мама легла в грязных туфлях? Кровь на платье, лице, волосах... Рот, да это и не рот уже, а сплошное багровое месиво... — Боже мой, мама! — срывается с моих губ. Я начинаю трясти ее, пытаясь разбудить. А она не спит: невидящие глаза устремлены к потолку, каждый вздох похож на полустон-полувсхлип.
   — Мама, что случилось? Кто это сделал? Где Мэг и Сара?
   Она меня не слышит. Невидящие глаза устремлены к потолку.
   — Ради бога, мама, посмотри на меня! Скажи хоть слово... Что случилось?
   Бесполезно. В глазах пустота, и между вздохами она лежит неподвижно, как статуя.
   * * *
   Нет, то, что я думаю, — неправда! Не может быть! Нужно найти Мэг и Сару! Они, наверное, в том же состоянии, как и мама. Или даже хуже... Я должен их найти. Только где? И как оставить маму? Когда очнется, ей будет больно, одиноко и страшно.
   В комнате никаких следов борьбы, значит, все случилось в другом месте, а мама как-то доползла до кровати. Полоска крови тянется по всему холлу к лестнице. Кто это сделал? Где этот негодяй? Кто поднял руку на седую, разбитую артритом женщину? Зачем она ему? Бедная мама, суставы, наверное, страшно болели, когда она пыталась сопротивляться.
   И, возможно, нападавший до сих пор в доме, караулит меня...
   Леденящий страх уступает место панике, и, не успев понять, что делаю, я хватаю трость, которую мама всегда держит у кровати, распахиваю дверцы древнего шкафа и молочу по выцветшим, пропахшим нафталином платьям.
   Никого. Может, под кроватью? Ни души. За дверью? Тоже никого.
   Одну за другой проверяю все комнаты. В шкафах, под кроватями, за дверью... Я бил палкой с такой силой, что наверняка проломил бы незваному гостю череп. Никого.
   — Мэг! Сара!
   В ответ ни звука. Почему я не слышу даже собственное эхо?
   Чердака здесь нет, лишь небольшой лаз над карнизом, но его давно забили досками. Нет, сюда никто не залезал.
   Скорее вниз! На лестнице бурые пятна — это спасалась от страшного гостя мама. С порожденной отчаянием тщательностью обыскиваю первый этаж: большой шкаф, между креслами и диваном, за шторами.
   Никого.
   Я запру входную дверь! Если этот зверь затаился на улице, пусть там и остается. Ставни тоже лучше закрыть... Надо же, ливень так и не перестал.
   — Мэг! Сара!
   Нужно вызвать полицию, а маме нужен доктор. Судорожно поднимаю трубку старого телефона. Неужели кабель перерезали? Нет, слава богу, есть гудок. Слава богу! Первый звонок в полицию.
   * * *
   Они обещали приехать и привезти доктора. «Не двигайтесь и ничего не трогайте!» — велели они. Разве я могу бездействовать? А как же Сара и Мэг?
   Нужно их найти. Наверняка не в залитом молоком подвале: там ведь пусто и негде прятать тела. Не далее как в прошлую субботу мы вынесли весь хлам, оставив лишь старые игрушки.
   А под лестницей? Забыл посмотреть под лестницей! Вихрем спускаюсь в подвал, старясь не глядеть на текущие по полу молочные реки. Ничего, только паутина... Кажется, пауки работают с бешеной скоростью, ведь в субботу мы все тут убрали. В полном отчаянии поднимаю глаза на ручку боковой двери. Она шевелится, или мне только кажется? А что, если в дом прорывается эта нелюдь? Быстрее молнии взлетаю по лестнице и запираю боковую дверь и ту, что ведет в хлев.
   А вдруг Мэг и Сара в хлеву? Надо заставить себя подняться и открыть дверь... Он ведь тоже там! Не на улице под проливным дождем, а за толстыми стенами хлева.
   И при чем тут молоко? Или его разлила Сара? Нет, слишком свежее, значит, это все-таки он... Зачем? Кто он: бродяга или уголовник, из тюрьмы сбежал? Или из психиатрической лечебницы? Нет, ближайшее заведение за много миль отсюда, значит, он из города или с одной из местных ферм.
   Все ясно, я задаю себе эти вопросы, чтобы не идти в хлев. Нет, мне нужно, я обязан. Взяв маленький фонарик, быстро отпираю дверь. Покосившиеся стойла, маслобойки, мешалки, сепараторы — пыльные и грязные. Везде плесень, гнилое сено, ветер, дующий сквозь щели в стене.
   Услышав жуткий скрип, чуть не роняю фонарик. Что это было? Неужели на сквозняке скрипят рассохшиеся стойла? Когда-то давно в хлеву было сухо и тепло, наши коровы терпеливо ждали, когда папа их подоит. В те годы двери, соединяющей хлев с домом, еще не было: папа не хотел, чтобы маме мешал неприятный запах.
   Освещая мрачные стены, невольно вспоминаю, как однажды, в конце ноября, пошел снег, такой сильный, что намело сугробы высотой в человеческий рост. Метель бушевала всю ночь, а папа утром ушел в хлев подоить корову. Он не вернулся ни к обеду, ни к ужину. Ветром оборвало линии электропередачи, так что помощи было ждать неоткуда. Лишь на следующее утро, ясное и безоблачное, мы с мамой отважились выйти из дома. Из хлева доносилось громкое мычание коров, которых не доили уже два дня. Папу мы нашли на соседнем поле: среди беснующейся метели он потерял дорогу и замерз насмерть.
   Из-за обморожений с папиного лица сошла кожа, так что даже во время торжественного прощания гроб оставался закрытым. В начале декабря наступила оттепель, и снег перед домом превратился в грязь, но насмерть перепуганная мама наняла мастеров, которые прорубили дверь в хлев прямо из дома. Папе следовало привязать к поясу веревку, тогда бы он не заблудился и смог вернуться в дом. Впрочем, он об этом и сам наверняка знал... Просто папа всегда торопился, не успевал подумать о себе. Мне тогда было десять лет.
   Дрожащей рукой освещаю одно стойло за другим. При мысли о том, что могу здесь найти, хочется лечь, заткнуть уши, чтобы не слышать стука дождевых капель, и тихо умереть. Папочка, тебе все видно с небес, помоги найти Мэг и Сару! Я любил помогать отцу: вдыхать запах свежего сена и зерна, смотреть, как в кружку бьют тугие струи молока. Нужно думать о хорошем, иначе с ума сойду. Господи, пожалуйста, пусть я найду их живыми!
   Что мог с ними сделать этот зверь? Если изнасиловал Сару, то бедная девочка умрет от кровопотери. Конечно, ей же всего пять.
   В эту самую секунду слышу мамин крик. Она зовет на помощь! Почему-то никакого облегчения не чувствую. А как же Мэг и Сара? Нужно их найти, спасти, из беды вызволить. Мама снова кричит, и, взяв себя в руки, делаю шаг к двери. Сейчас мама объяснит, что случилось, скажет, где искать моих бедных девочек!
   * * *
   Мама сидит на постели неподвижно, словно статуя. Хочется схватить ее за плечи и трясти, трясти, пока она не расскажет все. Но так я ничего от нее не добьюсь, только еще сильнее испугаю.
   — Мама! — как можно спокойнее говорю я и беру за руку. — Мамочка, кто это сделал? Где Мэг и Сара?
   Мое присутствие действует успокаивающе, она робко улыбается, но по-прежнему не может произнести ни слова.
   — Мамочка, знаю, было страшно и очень-очень больно, но, пожалуйста, помоги! Где мои жена и дочь?
   — Куклы... — говорит она одними губами.
   От страха начинает бить озноб.
   — Какие куклы, мама? Тот человек пришел с куклами? Что он хотел? Может, он был похож на куклу? На нем была кукольная маска, да, мам?
   Слишком много вопросов. Она бессильно закрывает глаза.
   — Ну, пожалуйста, постарайся! Скажи, где Мэг и Сара!
   — Куклы...
   Впервые дыхание страха я почувствовал, когда увидел нерасправленную постель Сары, а сейчас мое сердце сжали ледяные щупальца. Неужели все так, как я думаю? Нет, не может быть!
   — Да, куклы, — автоматически повторяю я. Пока остается хоть тень надежды, я не верю... — Пожалуйста, скажи, где Мэг и Сара!
   — Ты уже большой мальчик! Хватит вести себя как дитя неразумное! Твой папа умер... Значит, теперь ты остался за мужчину. Нужно быть смелым...
   — Но мама...
   Грудь сейчас разорвется от боли!
   — Появится много новых обязанностей, да только не думай роптать! Господь испытывает нас, посылая беды и горести. Он забрал нашего папу... Значит, тебе пора стать мужчиной!
   — Мама, нет! Не-е-ет!
   — Мужчине куклы ни к чему!
   Слезы застилают глаза, комната плывет, и я без сил опускаюсь на пол. Высохшая рубашка снова промокает насквозь. Мама улыбается, протягивая мне руки, но я кубарем спускаюсь вниз по лестнице. Мне нужно в подвал, к молочному морю. В облупившемся кукольном домике — малышка Сара, рядом, в большой плетеной корзине, — Мэг. Вот зачем вытащили игрушки! Не для Сары, а чтобы освободить место для Мэг. Девочки мои! Обе лежат со вспоротыми животами. Свежие раны набиты опилками, а глаза... Глаза круглые и остекленевшие, как у кукол.
   В дверь стучатся: полиция приехала. А у меня нет сил пошевелиться. Они выламывают дверь и, спустившись в подвал, недоуменно смотрят на меня. С длинных накидок стекает дождевая вода.
   — Молоко! — говорю я.
   Никто не понимает. Полицейские осматривают то, что спрятано в кукольном домике и плетеной корзине, а потом поднимаются наверх, в мамину комнату. Я неподвижно стою посреди молочного моря и вслушиваюсь в шорох дождевых капель.
   — Молоко... — повторяю я, когда они возвращаются. Неужели не ясно?
   — Мэг и Сару убила ваша мать, — устало говорит седой капитан. — Но при чем тут молоко?
   Полицейские отправляются к соседям. У них мама и купила молоко, настояв, что донесет тяжелые бидоны сама. Как у нее болела спина! Объяснить я смог, лишь когда в стойлах нашли нож и пустые бидоны.
   — Молоко... Представляете, сколько было крови! Нужно как-то ее смыть, вот мама и решила использовать молоко. Очистилась, сняла с себя грех. А в хлеву снова появилось молоко, как при папе...
   Ту осень мы решили провести в загородном доме моей мамы. Малая родина: здесь я родился и вырос. Не перестаю удивляться: за столько лет в провинции практически ничего не изменилось. Зато изменился я сам и сейчас вижу все глазами взрослого, хотя иногда кажется, какая-то часть души вернулась в прошлое, и я чувствую себя одновременно мальчиком и мужчиной.

Партнеры

   «The Partnership» 1981
   Следующие несколько лет были посвящены исключительно романам. В 1971 году, закончив «Первую кровь», я написал несколько романов различного плана: шпионский «Завет», мистический «Тотем» и исторический «Последняя побудка». Параллельно занимался преподавательской работой, так что на рассказы не оставалось ни времени, ни сил. Перебороть себя я смог лишь в 1981 году, написав «Партнеров». Вдохновил меня один студент-старшекурсник, страшно беспокоившийся, что не сможет найти работу. У него все сложилось удачно, но я задумался о том, на какие крайности готовы пойти студенты ради «хлебной» должности.