— Разбавленное, — сказала Творожиха.
   — Ох, и надоела ты! — рассердилась Вера. — Сиди да помалкивай.
   Старуха обиделась, отодвинулась даже, принялась ворчать громко, но невнятно, и все же Вера смогла разобрать шипящие бабкины слова: «…шляется с голыми ногами, до грешного места задралась, тьфу, срамотища какая…»
   — Сейчас ты у меня договоришься! — грозно пообещала Вера.
   Замолкла Творожиха, негодующее шипение ее разом оборвалось, будто регулятор в радиоле остановил стертую корундовую иглу: знала ушлая никольская жительница, с кем следует связываться, а с кем нет. И все же не удержалась с разгону и, сама уже того не желая, пробормотала напоследок:
   — Крапивой бы по этим местам…
   И тут же испуганно заерзала на лавке, кончики черного вечного платка затеребила в ожидании кары, но, на ее счастье, подъехал Колокольников, привез кружку пива.
   — Ну ладно, — сказала Вера Творожихе, принимая кружку, — мы к этому вопросу еще вернемся.
   Пиво было теплое, разбавленное, кисловатое, не принесло облегчения.
   — Верочка, внученька. — взмолилась Творожиха, — оставь глоточек.
   — На, держи, — протянула ей кружку Вера.
   — Пей, бабка, — сказал Колокольников, — но учти: пиво — опиум для народа.
   — Спасибо, Вась. — Вера достала кошелек. — Сколько я тебе должна? Двадцать четыре копейки, что ли?
   — Убери, — обиделся Колокольников. — Ты меня за человека не считаешь, да?
   — Васенька, я молчу.
   — Вот ведь люди пошли, — вздохнул Колокольников, — все на копейки мерят. А можно ли любовь копейками оценить?
   — Чтой-то любовь у тебя такая кислая да жидкая?
   — Какая-никакая, — сказал Колокольников.
   — И за нее спасибо.
   — Вечером к нам придешь?
   Вечером дома у Колокольникова, отец и мать которого гостили у родственников в Люберцах, собирались Верины знакомые отметить день рождения бывшего ее соученика по никольской школе Лешеньки Турчкова.
   — Не знаю, — сказала Вера. — Подумаем. Нет, мы, наверное, не успеем с Ниной вернуться.
   — И Нина не вернется? — озаботился Колокольников.
   — Ее, что ль, сейчас ждешь? — улыбнулась Вера.
   — Ну ладно, — быстро сказал Колокольников, — кружку-то мне надо отвезти.
   — А говоришь — любовь! — крикнула ему вдогонку Вера.
   — Клянусь тебе — любовь! — подтвердил громко и торжественно Колокольников.
   — Вася никогда не врет, — сказала Творожиха, — я его еще вот таким мальчиком помню…
   — Помолчи. А когда электричка придет, садись в другой вагон. Поняла?
   Творожиха, вздохнув, отодвинулась и драгоценный мешок притянула к себе.
   — Слушай, Вер, приходите, а? — Колокольников стоял уже напротив, у вокзальной двери и просил Веру всерьез.
   — Не успеем мы вернуться, Вась. Еще подарок надо искать, мороки-то…
   — Вы без подарков! На кой черт ему подарки!
   — Как же без подарков-то! — сказала Вера. — Нельзя.
   «Ну, если без подарка, — подумала она, — тогда, может, еще и заглянем…» Тут и явилась Верина подруга Нина Власова, голову не повернув, прошагала к вокзальной двери, никого не замечая, но так, чтобы все ее заметили, прошагала летящей деловой походкой, рожденной любовью к полонезу и джайву, — года три Нина всерьез занималась в районной студии бального танца. Была она, как всегда, красивая, тонкая, с чуть полными икрами — они ее, впрочем, не портили, хотя и мешали носить высокие сапоги.
   Минуты через две она уже подходила к Вере, молча шел за ней Колокольников, вел за собой велосипед, как ковбой присмиревшего мустанга.
   — Совесть у тебя есть? — спросила Вера.
   — А что? — удивилась Нина.
   — На какую электричку мы договорились?
   — А разве не на эту?
   — Может, на вечернюю?
   — Нет, правда? Не на эту? Ну, извини. Ну, не сердись.
   — Придете сегодня? — спросил Колокольников. — Нина Олеговна, я на вас очень надеюсь.
   — Вряд ли мы придем, — сказала Вера.
   — А что, у вас ко мне особый интерес? — спросила Нина.
   — Ну, так… — смутился Колокольников.
   — У тебя вроде на Силикатной интерес есть, а?
   — В общем — как хотите, — нахмурился Колокольников и оседлал велосипед.
   — У тебя, говорят, скоро там дети появятся, — сказала ему вдогонку Нина, сказала громко и внятно, чтобы ее слова разобрали и Колокольников, и притихшая Творожиха.
   Во время разговора с Колокольниковым Нина стояла не просто так, а приняв позу, приобретенную все в той же студии бального танца: ноги чуть-чуть расставив, проявив крепкое бедро, — а худое Нинино лицо с чуть широким книзу носом, но все же не утиным, выражения своего не меняло, застыло как бы, в глазах Нининых чувств никаких не проявлялось, лишь ее длинные синие ресницы поднимались иногда, чтобы выказать удивление. Говорила Нина сейчас непривычно для местных жителей старательно, четко, с идеальным московским произношением. Да и во всем ее облике, отполированном, обточенном, было нечто не здешнее, не никольское.
   — Вечно ты меня подводишь, — сказала Вера.
   Серым пятном на сверкающей стальной дороге в дальней серпуховской стороне возникла наконец электричка, разрослась, распухла, отодвинула от края платформы суетливых людей и уж затем остановилась на минуту, распахнула перед Ниной и Верой тугие двери.

3

   На станции Царицыно, знаменитой своей крышей и четырехгранными, крашенными в белое фонарями каренинских времен, дверь распахнулась снова, и никольские подруги были вынуждены выпрыгивать на перрон, спасаясь от контролеров. Контролеры бежать за ними не собирались, только слова какие-то укоризненные говорили. Вера с Ниной остановились, Вера молчала, а Нина — высказывалась и показывала службистам язык, а потом и пальцем повертела возле виска. Уходящей электричке и контролерам она помахала изящной, наманикюренной ручкой, но те-то уехали в Москву, а они вдвоем остались в Царицыне.
   — Опять из-за тебя, — сказала Вера.
   — Отчего ж из-за меня?
   — Смотреть надо было, а не этому старику глазки строить.
   — Сразу вдруг и старику!
   Действительно, было дело, без всякой корысти и перспектив, а просто так, из уважения к себе и чтоб в дороге было не скучно, быстрыми взглядами Нина ответила на нескрываемый к ней интерес сидевшего напротив лысоватого джентльмена с московской, видимо, пропиской. Джентльмен был и вправду стар и нехорош, с рыхлым, бабьим лицом, и Нине он не понравился, хотя она и оценила его манеры и ладно сшитый костюм. Но теперь, после Вериного замечания, Нина обиделась за «своего» старика и готова была защищать его. Появление контролеров она действительно просмотрела, как, впрочем, просмотрела и Вера, и перебегать в соседний вагон было уже поздно. Контролеры попались плохие, предпенсионного возраста, обаяние юности не произвело на них никакого впечатления.
   И это был редкий случай, потому что обычно контролеры отпускали их с миром или же позволяли убежать, а чаще просто делали вид, что не заметили двух смазливых «студенток». Билетов Нина и Вера не брали никогда, как они считали, из принципа, а вовсе не из желания обворовать государство. В детстве привыкли экономить на мороженое — впрочем, и сейчас отдавать рубль шесть копеек за билет в два конца было бы досадно.
   — Фу-ты, жарко, — сказала Вера.
   — Скупнемся, что ли?
   В Царицыне они полагали выйти на обратной дороге, сунули на всякий случай в сумки купальники, но теперь до того расплавила, разморила их утренняя жара, что оставалось только поблагодарить контролеров и вытоптанными в короткой, словно бы подстриженной, траве дорожками отправиться к прудам.
   Берег, пологий, узкий, спускался от полотна железной дороги к темной, взбаламученной воде и, как ялтинский пляж, был усыпан коричневыми ленивыми и энергичными людьми. Раздевалок здесь так и не поставили, и теперь Нине и Вере надо было искать не общипанные пока кусты.
   — Пригнись, пригнись же, дурочка, — зашептала испуганно Нина, — вот с этой стороны ветки жидкие, вон те сейчас на нас обернутся!..
   — Да пусть смотрят, что они, баб, что ли, не видели? — сказала Вера. — А мне с ними на собраниях не сидеть.
   — Ты уж готова, ловкая какая, а я в этом своем японском застряла, прикрой меня, а?
   — Давай быстрее. — засмеялась Вера и легонько, но со звуком шлепнула подругу по голой спине.
   — Вот глупая, что ты делаешь? — затараторила Нина, пригнулась, сжалась вся, платье, как рыцарский щит, прижала к себе.
   Через минуту Нина королевой пляжа в японском купальнике, приобретенном по случаю, пусть и с переплатой, по царицынской мягкой траве, как на помосте показа мод, двигалась к пруду, а потом и в нагретой воде, чуть разбрызгивая ее босыми ногами, продолжала свой путь вдоль берега, романтическая неземная особа, бегущая по волнам, ноги ее ступали неспешно и с грацией, худенькие плечи были развернуты, а голова на трепетной шее откинута назад. Вера шла шагах в пяти позади подруги, не отставала, но и не спешила, к Нининой бальной походке она привыкла, относилась к ней с иронией и снисходительностью взрослого человека, приученного житейскими заботами к практической простоте во всем, но в то же время и завидовала Нине, и, сама того не желая, подражала. И сейчас она шла и смотрела на подругу, знала, что в воду они полезут не сразу, а пройдутся еще по берегу — и других посмотрят, и себя покажут.
   Хождения по царицынскому берегу подругам нравились, зрителей в жаркие дни набиралось много, и все они видели двух ловких, красивых девиц, и не каких-то никольских провинциальных растерях, а московских, чуть надменных» умеющих вести себя с достоинством, готовых в случае нужды пресечь ухмылки и приставания. Впрочем, даже если и слышали они лошадиные восторги в свой адрес или грубые предложения познакомиться, в ответ слов не тратили, а выразительными движениями губ и бровей давали понять, что они выше пляжной пошлости. Про себя при этом отмечали не без удовольствия: «Дураки, конечно, грубияны, а нас заметили, вкус имеют, значит, не конченые люди».
   Но сегодня Вера не намеревалась тратить много времени на купание, о чем сказала подруге и, не выслушав ее возражений, пошла в воду. На зиму воду в пруду спускали, а теперь заполнили яму не до краев — к глубокому месту пришлось шагать долго. Вода была темная, теплая, пахла водорослями. Вера поплыла осторожно, чтобы не замочить лицо и волосы, по-лягушачьи, будто по-иному не умела, старалась не делать брызг.
   — Нинка! Ну чего ты там жаришься?
   Через минуту Нина уже плыла рядом, и удивительные синие ресницы ее изображали недоумение.
   — Чего ты вдруг сорвалась? Ну, не брызгай, не брызгай!
   — Я и не брызгаю, отстань, плавай от меня подальше.
   — Нет, обязательно надо спешить.
   — Спешить, спешить! Ты хоть чувствуешь, как здесь здорово!
   — Здорово, Верк, здорово! Вода прелесть какая, я помолодела на десять лет!
   — А не на пятнадцать?
   — Верочка, а вот почему, когда я плаваю, я думать ни о чем не могу?
   — Отстань ты со своими глупостями. И не фыркай!
   — Давай останемся, а? Не поедем в Москву? А?
   Плавали подруги не напрягаясь, на одном месте, недалеко от берега, лицом к нему, так, чтобы все происходившее на земле заметить и в случае, если бы кто-нибудь заинтересовался их вещами, успеть выскочить из воды. По правде сказать, надо было им разделиться и купаться по очереди, но нынче они приглядели пожилую семейную пару, вызывавшую доверие, и попросили последить за их платьями, туфлями и сумочками. Какая была вода, жизнь делала сносной. «Счастливчики, — думала Вера, — рождаются и живут у моря, вот скоплю денег и в августе вырвусь на юг, в Крым или под Сочи, завтра же сяду за пляжные платья и сарафаны, чтобы в сверкающем, безалаберном краю Никольское не опозорить». Но тут Вера вспомнила о матери.
   — Вылезай. Поехали. Совесть надо знать.
   В электричке они сидели молча и были сердиты, а жара плавила вагон.
   — Таким манером только к вечеру и доедем, — сказала Вера.
   — Что ты на меня шипишь, что ты злишься?
   — Ничего, — сказала Вера резко. Потом смилостивилась: — Это я на себя злюсь. По одной причине.
   Уже узкая и тихая Москва-река осталась позади, и пролетели гремящие, забитые составами пути люблинской сортировочной горки, и явились под окна белые и желтые дома Текстильщиков, и раскаленная, с пеклом коричневых корпусов «Серпа и молота», вставших у железной дороги, приняла электричку Застава Ильича.
   — Времени-то не так уж много, — сказала Нина, но уже миролюбиво, — а там, на пляже, один парень, студент, рыжеватый такой, развитой, как культурист…
   — Ну и что парень?
   — Очень недурной парень, москвич, царицынские-то — они все теперь москвичи…
   — Ну хорошо, ну, москвич…
   — Ну и ничего, — обиделась Нина. Потом сказала: — Уж совсем было мы с ним познакомились в прошлый раз. «Давно, говорит, я вами любуюсь». Мной… И тобой тоже.
   — Невидаль какая. Где сходить-то будем — на Курской или на Каланчевке?
   — На Курской. Там «Людмила» рядом. А на Каланчевке одни овощные ларьки.
   На серой горбатой Курской площади, урезанной, ужатой ремонтными работами, была толчея, была давка, извинения и ругательства, плотное, утрамбованное движение народа во встречных потоках, тишайших, а потому и утомительных и для нетерпеливых москвичей, опаздывающих куда-то, и для транзитных людей, едущих в солнечные, фруктовые и виноградные края, измученных кассовыми хлопотами, столичными ритмами и звуками. А на берегах потоков было спокойствие, была работа, справа у забора стояли десятки южных людей в кепках-аэродромах, весельчаки и оптимисты, они зазывали кавалеров приобрести для своих красивых женщин кавказские пахучие розы. На другом берегу теснились такси, и хитроумные водители молча, но уж внимательно и по-хозяйски, горными орлами, высматривали подходящих клиентов, попростодушнее и попровинциальнее. Подруги наши были в московской толпе своими, действовали локтями и языком, энергично и быстро пересекли оба потока без ущерба для платьев и сумок. Идти им надо было влево, к большому дому, белому с зеленым, где и находился неплохой, с их точки зрения, магазин «Людмила».
   — Этот дом кооперативный, — сказала Нина, — тут живут с телевидения, дикторы всякие, вот тот, который волосы нарастил, знаешь, и женщины…
   — Ты уж мне рассказывала.
   — Деньги у людей есть, — вздохнула Нина, не осуждая хозяев кооперативных квартир, а с сочувствием к самой себе.
   — Девушки, здравствуйте, — сказал проходивший мимо модный молодой человек и, как показалось Вере, поклонился ей.
   — Здравствуйте, здравствуйте, — ответили подруги.
   — Это он кому? — шепотом спросила Нина, а сама как бы невзначай глаза скосила на молодого человека. — Мне или тебе?
   — Тебе, наверно.
   — Да нет, тебе. Знакомый твой? Верка, познакомь.
   — Первый раз вижу. Это он на тебя глядел…
   — Нет, на тебя, — расстроилась Нина. — На тебя все всегда в первую очередь внимание обращают…
   Это было правдой, и Вера знала, что так оно и есть. Всегда, если они были с Ниной на людях, внимание парней, а уж пожилых мужчин тем более, привлекала она, Вера. Она это чувствовала, и Нина это чувствовала. Разумных объяснений этому Вера подыскать не могла, на Нину, с ее точки зрения, каждый прохожий должен был бы смотреть с восхищением — такая она вся ухоженная, стильная и ритмичная. Однако Нину по справедливости оценивали не сразу и не все, а она, Вера Алексеевна Навашина, вызывала тут же восклицательные знаки. «Яркая ты больно, — объясняла Нина, — у меня одни кости, а ты вон какая». И жестами показывала какая.
   — А чего в «Людмиле» будем покупать?
   — Ничего, — сказала Нина. — Зайдем просто так, для разгону. Кто же в первом магазине что-нибудь покупает?
   Действительно, в «Людмиле» ничего они не купили, хотя там и было кое-что, и красивое, и фирменное, и недорогое. Позже они, естественно, жалели, что не купили ничего в «Людмиле», но сейчас выходили из стеклянного магазина спокойные, рассудив, что раз это торговое заведение расположено у вокзала, значит, первым делом в него бросаются суматошные приезжие люди.
   Метро привезло подруг к ГУМу.
   Вера звала идти в секции, где продавали шерстяные вещи и белье, а Нина тянула через переулок, к грампластинкам. Побыли у грампластинок, потолкались среди досужего люда, походили от одной секции к другой и к третьей, прислушивались к мелодиям — не брать же им Кобзона или Миансарову, — получили удовольствие от ритмов джайва и гоу-гоу, и уж потом Нина за рубль шестьдесят в блестящем супрафоновском конверте приобрела Матушку и Карела Готта. Верины секции оглядывали серьезнее и внимательнее. Вера все думала о матери, прикидывала, что бы практичнее и по ее вкусу купить — шерсти, что ли, на кофту или саму кофту фабричной вязки, или белье, теплое, но такое, чтобы мать, непривычную к моде, не испугало. Однако же цены были для Вериных средств неподходящие, Вера нервничала, а Нина не понимала, почему на все ее слова Вера отвечает с раздражением.
   — Ну ладно, пошли из этого ГУМа, — сказала Вера.
   Пошли-то они пошли, и все же не удержались и купили по паре клипсов с длинными подвесками, подешевле, и, проходя туннелем под Манежной площадью и Охотным рядом, радовались им, потому что клипсы и впрямь были удачные.
   — Что-то мы с тобой одни клипсы только и покупаем, — сказала Нина. — Словно уши зря кололи.
   Прошлой осенью они холили в районную поликлинику, хирург проколол им уши. А серы и они так и не носили.
   В ЦУМе, душном, стесненном решительной реконструкцией, Нина заволновалась, как борзая, учуявшая за мокрым кустом зайца. И действительно, что-то несли.
   Нина бросилась куда-то, исчезла на пять минут, растворилась в бурлящей суетне готического магазина, и потом вынырнула из-за колонны, из-за снежной бабы — продавщицы пломбира — и схватила Веру за руку:
   — Пошли! Быстрее! Я заняла очередь! Они еще есть!
   — Где? Что? — не поняла Вера, но вопросы она задавала зряшные, по инерции, а сама уже бежала за Ниной, волнуясь, как и подруга.
   Нина притащила ее почему-то к фотоотделу, обрадовала женщин, стоявших в очереди: «А вот и мы!» Давали сумки, черные и коричневые, прямоугольные, с карманом, на длинном узком ремне, с двумя блестящими металлическими замками, кожаные, немецкие. Ах, какие это были сумки! Нина вытащила из своей несчастной, обреченной сумочки деньги и пересчитала их, хотя надо было еще выписать чек, а уж потом идти в кассу.
   — Хватит, — сказала она и обернулась к Вере.
   И, увидев Веру, она расстроилась и спросила испуганно:
   — Ты тоже, что ль, хочешь такую?
   — Ну а что же! — сказала Вера.
   — Верк, ну зачем тебе-то! Это ведь не твой стиль…
   — Ты так думаешь? — засомневалась Вера.
   — Конечно! Ты прости, но смешно будет смотреть на тебя с такой сумкой. У тебя сила в другом. Я тебе как подруга советую. Ты же что-то другое хотела купить.
   — Ты права. — сказала Вера.
   Продавец, светловолосый парень лет девятнадцати, каждый новый чек выписывал морщась и покачивая раздосадованно головой. У него хватало терпения разъяснять покупательницам, что сумки эти не какие-нибудь, а специальные, кофры для фоторепортеров и фотолюбителей, знающие люди смеяться будут. Он и Нине сказал:
   — Хоть вы-то каплю здравого смысла имеете? Или еще купите фотоувеличитель и привяжете к бедру?
   Нина поглядела на него снисходительно и с жалостью.
   — У меня дядя фоторепортер, — сказала Нина, — я ему в подарок.
   — Ну, берите, берите, — махнул рукой продавец. — Я думал, хоть вы с соображением.
   На эти слова продавца Нина не ответила: что он о ней думает, ее не волновало, а волновало, какую сумку брать — черную или коричневую. Она уж и ту и другую устраивала и на левом плече, и на правом, крутилась с обеими сумками перед Верой, раздражая очередь и продавца, и следы столкновений больших страстей отражались на Нинином лице. Наконец она сделала выбор, со страдальческим выражением глаз сказала: «Черную», — однако на полдороге к кассе она воскликнула: «Ах, что я, дура, наделала!» — побежала к прилавку и зашептала: «Коричневую, будьте добры, коричневую…»
   Она и потом изводила Веру своими сомнениями, все корила себя за глупость: «Надо было черную, а теперь не обменяешь, все разберут», — и заглядывала в Верины глаза, выпрашивала у нее слова, которые подтвердили бы правильность ее выбора.
   — Брось ты причитать, — сказала наконец Вера, — купила и купила. Этот цвет лучше.
   Сомнения были отброшены, яркие перспективы, связанные с сумкой на длинном ремне, открывались перед Ниной.
   — Нет, здорово, здорово! — сказала Нина. — А?
   — Что «а»? — спросила Вера.
   — Как что? Я про сумку. А ты меня не слушаешь, да? Ты расстроилась, что ли? Ты на меня обиделась?
   — С чего мне обижаться-то?
   — Нет, серьезно, эта сумка тебе не к лицу. У тебя же другой стиль, я правду говорю.
   — Ну и хорошо, — сказала Вера, — и кончим о сумке.
   Словами этими она призывала подругу к непосильному подвигу, и та, поколебавшись, замолчала, потому что чувствовала Верино раздражение. Нина и сама страдала теперь оттого, что расстроила подругу, но не сосуществовать же в Никольском двум одинаковым сумкам. Вера думала о приобретении подруги с завистью, к тому же ее обидели слова: «Сумка тебе не к лицу», — почему вдруг не к лицу? — но тут она снова вспомнила о матери, о своих сегодняшних намерениях и сказала резко:
   — Нужна мне такая сумка! Мне матери что-нибудь купить надо, поняла?
   — С чего ты вдруг? Именины, что ли?
   — Не именины. Просто так. Просто жалко мне ее стало.
   Нина посмотрела на подругу с удивлением, но потом вроде бы все поняла, ни о чем не спросила, а принялись они обсуждать, что Вериной матери купить и в какие магазины зайти, — может, отправиться на ярмарку в Лужники?
   — И мне-то, — вздохнула Нина, — зазря бы денег не тратить, а маме…
   И тут они богатым, сверкающим боками Столешниковым переулком вышли на улицу Горького.
   Как хорошо, как празднично было на Горького, как любила эту улицу Вера, утренние никольские страдания забылись, и жизнь не казалась тоскливой, и если бы вспомнила Вера о своих мыслях на крыльце родного дома, наверное, посмеялась бы сейчас над собой. Но до воспоминаний ли было! Толпа двигалась великолепная, разодетая, уважающая себя, не то что у Курского вокзала или ГУМа. Конечно, и тут спешили, но больше прогуливались. И все были одетые по моде, и отличить нашего от иностранца не было никакой возможности.
   — Зимой еще своих заметишь, — сказала Нина, — а летом — нет.
   А уж речь на улице звучала такая разная, наверное, и французская, и арабская, и индийская, и испанская, и всякая; впрочем, какая именно — определить Вера не могла, знала только по-английски несколько выражений из учебника пятого класса и песен битлов, но все говорили вокруг удивительно интересно и красиво.
   — Смотри-ка, Верка, смотри…
   — Чего ты?
   — Да не туда… Тихонов! Вон!
   Прямо на них шел Тихонов. Вера на секунду остановилась, рот открыла от удивления и восторга, но тут же пошла за подругой, поджав губы.
   — Я думала, он красивее, — сказала она, — и ростом выше.
   — Ничего, ничего, — прошептала Нина, — все равно красивый.
   — И с ним идут какие-то все невзрачные…
   — Ну брось ты!
   Нина стояла на своем, а Вера пожимала плечами. «Подумаешь!» — ворчала она, а все равно несколько раз оборачивалась, и смотрела в спину Тихонову, и понимала, что вечером в Никольском она будет рассказывать знакомый девчонкам и парням, как попался им навстречу сам Тихонов, понимала и то, что рассказы эти доставят ей удовольствие. И еще она чувствовала себя в этой великолепной разноязычной толпе своей, со всеми равной — и со знаменитым артистом, чьи фотографии вымаливали они в ларьках Союзпечати, равной и вот с этой заграничной тонконогой дамой в замше — равной, а может, еще и повальяжнее ее. «Смотри-ка, — толкнула ее в бок Нина, — какой фасон!» И правда, плыло перед ними пятнистое короткое платье, ловко так приталенное и расклешенное внизу необыкновенным способом. Нина вся напряглась, нервно извлекла из сумки блокнот и карандаш, на ходу принялась зарисовывать фасон, норовила женщину в удивительном платье обойти, взглянуть на все сбоку и спереди, а Вера не спешила, шла с достоинством и думала: «Ну и что, и впрямь хорошее платье, ну и что, и мы такое сшить можем, и даже еще лучше. Да и сейчас мы никого не хуже. Вон и на нас смотрят…» Кое-какие мужчины и парни и в самом деле обращали внимание на них с Ниной, и от этого прогулка по улице Горького Вере все больше нравилась, и было ей хорошо и празднично.
   — Все, — сказала Нина, — завтра же начну кроить. У меня приличный материал. Только посветлее этого.
   — С цветами, что ли?
   — Ну да, с такими размытыми… Пошли в туннель… Заскочим в рыбный? Я уж проголодалась.
   В переходе она все посматривала в блокнот и шептала что-то — может, прикидывала, хватит ей отреза или нет. Рыбный магазин, самый знаменитый в столице и самый богатый, с довоенным аквариумом в витрине и с декоративными горками консервных банок, вытеснившими осетров из папье-маше, встретил их запахом селедки и шумом очередей. В последнем зале очереди были за рижской салакой горячего копчения.