Танкисты с любопытством смотрели на его зеленый свитер и серые штатские брюки, заправленные в новенькие армейские сапоги. Свитер и сапоги либо только что были выданы, либо просто украдены с военного склада.
   — Мой размер, — на глаз определил Черешняк, когда встречный поравнялся с ним.
   Мужчина отпустил ручку, и коляска с разгона прокатилась еще несколько метров. Вытянувшись по стойке «смирно», немец медленно поднял руки. Теперь только друзья заметили, что вместо правой руки от локтя у него кожаный протез на металлических шинах.
   — Если брать, так бери, — буркнул Елень.
   — Нет, — решил Черешняк, — дохожу в старых.
   Не оглядываясь больше на инвалида, они пошли дальше.
   — Интересно, скольких он расстрелял, прежде чем потерял руку? — спросил Григорий и, не ожидая ответа, сам тут же добавил: — А может, и не расстреливал…
   Мостовая кончилась, и вдоль рва мимо большого сада они вышли на окраину города. Дальше тянулся пустырь, поросший редким кустарником и сначала полого, а потом все круче поднимавшийся вверх. На склоне рыжели заросшие бурьяном печи, серела крыша сушилки и торчала труба, изгрызенная снарядами.
   Приятели остановились среди яблонь, покрытых лопнувшими бледно-розовыми почками, готовыми вот-вот совсем распуститься. Густлик, выступив на шаг вперед, стал осматривать в бинокль местность и сразу же на фойе рыжеватой поляны заметил овчарку.
   — Старшина правильно говорил, — произнес он, обращаясь к друзьям. — Шарик здесь, — значит, и хозяева недалеко.
   Положив руки на автомат, он широким шагом двинулся вверх по склону. За ним, в нескольких шагах по обе стороны, следовали Григорий и Томаш. Один просматривал местность справа, другой — слева, прикрывая ведущего, — эта привычка сохранится еще долго после войны. Когда-нибудь в будущем сын или дочь обратят на это их внимание, а они улыбнутся смущенно и обратят все в шутку, ибо фронтовые привычки становятся смешными в мирное время.
   В апреле 1945 года шла еще война, но здесь, на окраине Ритцена, было тихо и спокойно. Звуки боя долетали сюда приглушенные расстоянием, а движение на шоссе отсюда слышалось, как шум далекой реки.
   — Пан плютоновый, — проговорил Черешняк после некоторого раздумья.
   — Я же разрешил называть меня по имени, — обернулся Елень.
   — У меня такой вопрос, что лучше по званию.
   — Ну, что тебе?
   — Если бы мы не так спешили вперед, меньше бы людей погибло, а?
   — Неправильно, — горячо возразил Саакашвили. — Если фрица не гнать, то он через километр зароется в окопы, нашвыряет мин, и опять его выкуривай… Надо гнать, пока не опомнится.
   — Это одно, — поддержал его Елень. — А другое дело — в лагерях и тюрьмах томятся люди. Что ни час, то смерть новые тысячи косит. — Он задумался на минуту и вспомнил: — Кугель говорил, что здесь на заводе какой-то узник прячется, бежавший из лагеря…
   Они подошли к Шарику, который давно уже поглядывал в их сторону, махал хвостом, но с места не трогался.
   — Где Янек? Где Маруся? — спросил Григорий.
   Пес заскулил и ткнул носом в палку: ведено, мол, караулить, так что с места сойти не может.
   — Ну, я это возьму. — Густлик поднял палку. — Теперь пошли?
   Опустив к земле нос, ловя четкий запах следа, собака двинулась в сторону трубы и печей, полускрытых неровностью местности.
   — Давайте покричим, — предложил Томаш, набирая в легкие воздух.
   — Молчи, — остановил его Густлик и добавил с лукавой миной: — Застигнем их врасплох.
   Все трое рассмеялись и пригнулись пониже, чтобы Янек не заметил их раньше времени. Бежавший впереди Шарик вдруг остановился и застыл с поднятой передней лапой, словно делал стойку на зверя. Он не издал ни единого звука, только ощетинил на загривке шерсть и яростно оскалил клыки.
   Выражение озорного веселья вмиг слетело с лиц танкистов. Пригнувшись к земле, они взвели затворы автоматов. Потом, скрываясь за кустами, осторожно двинулись вперед, пока перед ними не открылся вид на основание трубы и лечь для обжига кирпича.
   Там стоял здоровенный детина в сапогах и черных брюках галифе. Сжимая в руке пистолет, он выглядывал из пролома в стене печи и поминутно бросал нетерпеливые взгляды на часы.
   Григорий и Томаш вопросительно взглянули на Густлика. Елень прижал палец к губам, а потом широким взмахом руки показал, чтобы они обходили печь с тыла. Сердце у него сжалось в предчувствии беды. «Черт его знает, сколько там в развалинах сидит таких вот с пистолетами».
   Затем он вместе с Шариком отступил немного назад и пополз к заводу через заросли сирени.
   Со стороны города, с ратуши, донесся глухой, низкий бой часов, пробивших половину одиннадцатого и возвещавших уцелевшим жителям о том, что начался отсчет нового времени.


12. Расставание


   Еще тогда, на рассвете, когда она прикрыла ему глаза своими маленькими ладошками, от которых так сладко пахло йодом и свежестью, уже тогда вместе с радостью от встречи он ощутил где-то в глубине души смутную грусть. Он подавил это чувство, забыл о нем, прижав к себе девушку, стройную и гибкую, как лесная лань. Не вспоминал он об этом чувстве и потом, занявшись туалетом, чисткой оружия и обмундирования, но сейчас эта льдинка печали возникла вновь и никак не хотела таять.
   Обнявшись, они шли по склону холма, среди кустов, покрытых яркой весенней зеленью. Город, отступая вниз, издали казался привлекательнее, спрятав серые стены домов среди бледно-розовых ветвей садов и прикрывшись красными шапками черепичных крыш. Янек подумал, что где-то там между домами цветут розы обер-ефрейтора Кугеля, и порадовался, что они уцелели; благодаря своевременно принятым мерам напор воды был ослаблен, и это спасло от затопления более удаленные от канала улицы.
   Маруся, словно почувствовав, что он думает не о ней, заглянула ему в глаза и остановилась. Янек прижал ее крепче, поцеловал. Губы у нее были словно весенний дождь — ароматные и свежие. Шарик, шнырявший впереди в кустах, тут же вернулся, тявкнул и прыгнул, коснувшись их передними лапами. Высунув кончик розового языка, он протягивал морду то к ней, то к нему: тоже, наверное, хотел поцеловаться.
   — Не мешай, Шарик, — попросила Маруся.
   Янек поднял с земли палку, сделал вид, что поплевал на нее, и забросил подальше в кусты. Овчарка бросилась за ней, схватила и хотела нести обратно, но ее приковала к месту резкая команда:
   — Стеречь!
   Шарик присел возле палки, недовольно заскулил, но прижал уши — приказ есть приказ.
   Огонек рассмеялась:
   — Вот как приказы выполняет.
   — Как и мы, — ответил Кос. — Налево, направо, прямо, шагом марш, стой… — невесело закончил он.
   Встречались они в последнее время часто: армия, в которую входили разведчики Черноусова, действовала по соседству, примыкая флангом к польской армии. В уставах ничего не говорится о подразделениях, связанных особой дружбой, но на практике командующие фронтами охотно выделяют на соседние участки войска, которым уже приходилось сражаться плечом к плечу, а командующие армиями выделяют на стыки дивизии, имеющие опыт взаимодействия. Знают друг друга члены их штабов, командиры полков, а если есть дружба — легче побеждать и реже поражения.
   В этом и таилась причина частых встреч под Варшавой, под Гдыней и в Гданьске, на восточном и западном берегах Одера. Когда армии действовали по соседству, тогда и удавалось встречаться сержанту Косу с Огоньком, хотя, правда, не надолго — на день, на час, на несколько минут. Отсюда и этот холодок грусти при каждой встрече. Того и жди, последует приказ — одному вперед, а другому оставаться на месте.
   — Давай сегодня же и напишем, — проговорил Янек, продолжая, видимо, давно начатый разговор. — Сразу как вернемся. Я своему командующему армией, а ты своему.
   — Тебе-то проще: попросил разрешение на свадьбу, и все, — ответила она грустно. — А мне надо писать рапорт не только о переводе в другую часть, не только о сиене формы, но и о смене родины.
   — Нет, зачем, — возразил он. — Теперь все будет не так, как до войны. Граница теперь не стена, а мост. Ведь и я никогда не забуду ни последних лет, ни Ефима Семеновича, ни избы из кедрачей в Приморье. Будет теперь у нас у каждого по две родины…
   — Придется разлучиться со старшиной Черноусовым, а ведь он стал для меня вторым отцом, — продолжала она, не обращая внимания на слова Янека. — На берегах Волги, на выжженных полях, остались женщины и тысячи искалеченных пулями и осколками. Какие бы слова я ни писала в рапорте, они будут значить, что я не хочу вернуться к этим людям.
   — Нигде после этой войны, а в Польше особенно, не будет недостатка в людях, которым понадобятся твои добрые руки, твоя помощь, — тихо ответил Янек. — В том, что ты говоришь, конечно, много правды, все верно, но только я не могу теперь представить себе жизни без тебя.
   — И я без тебя, — прошептала она.
   — Значит, надо писать. Сегодня же.
   С минуту они стояли молча. Война приучила их к проблемам, хотя и решаемым ценой жизни или смерти, но однозначным: там враг, здесь друг; там позор, здесь слава; там фашизм, здесь свобода. Логика войны не оставляла места для сомнений, а частности разрешал приказ.
   Теперь же им обоим предстояло решать вопрос, касавшийся не столько последних дней войны, сколько грядущих дней мира. А приказ надо было отдать собственному сердцу.
   — Улыбнись, — попросила девушка.
   Голос и взгляд ее, словно ветерок, согнал тучу с его лица. Он тряхнул головой и, схватив Марусю за руку, потащил за собой по травянистому склону в сторону кирпичного завода. Они бежали, весело смеясь. Огонек слегка прихрамывала: чужой сапог был ей все-таки немного великоват.
   Завод встретил их могильной тишиной. Громада изгрызенной снарядами трубы; длинная, заросшая бурьяном печь с зияющим проломом в стене; брошенные тачки и ржавый котел… Оба невольно притихли.
   Янек обнял девушку, долго и нежно целовал ее лоб, щеки, губы. Потом она, тыча пальчиком то в себя, то в него — как это делают дети, играя в считалочку, — продекламировала по слогам:
   — Я те-бя лю-блю. А ты?
   В заброшенной печи раздался какой-то звук. Янек мгновенно обернулся и схватился за рукоятку маузера. По мелкому, как пыль, песку скатывались комочки жженой глины. Янек пожал плечами, сделал шаг вперед и через пролом вытащил из печи серый кирпич:
   — Необожженные, пересыхают и лопаются.
   — Пойдем обратно. Нам же надо еще сегодня написать рапорта.
   — Успеем. Подожди тут минутку. — На обрыве за печью он заметил распустившуюся сирень.
   Маруся присела на опрокинутые тачки, сняла с нога взятый напрокат сапог и, старательно вытряхнув из него камешки, стала перематывать портянку.
   И вдруг она услышала сзади шорох; хотела обернуться, но не успела: кто-то громадный и сильный одной рукой схватил ее за горло, другой — натренированным движением воткнул в раскрытый в крике рот кляп и, выкрутив за спину руки, потащил за собой. С минуту она еще видела снятый с ноги сапог, валявшийся возле тачки на утрамбованной глине, поросшей кое-где кустиками свежей травки, а потом на голову ей набросили пропахшую потом куртку из грубого солдатского сукна.
   Карабкаясь по крутому обрыву сзади печи и насвистывая песенку, Янек выбирал в кустах сирени самые распустившиеся ветки, лиловые и белые, складывая их в букет. Взглянув вниз и не увидев на опрокинутых тачках Маруси, он не удивился, решив, что ей, наверное, вздумалось поиграть в прятки.
   Подпрыгивая и пригибая высокие кусты, он сломал еще несколько веток, обвязал букет вынутым из кармана обрывком провода и побежал вниз, прыгая через камни. При этом он весело распевал:
   — Это я, это я, выйди, милая моя…
   Возле тачек он остановился и внезапно умолк, увидев брошенный сапог. Переложив цветы в левую руку, он хотел было расстегнуть кобуру, но в тот же миг в спину ему уперся ствол и кто-то сзади выхватил из кобуры его маузер.
   — Молчать. Кругом, — шепотом проговорил нападавший и, крепко ухватив его за плечо, заставил выполнить приказ.
   Повернувшись, Кос остолбенел: в проломе печи стояла Маруся с кляпом во рту и скрученными руками, а рослый эсэсовский офицер упирался штыком ей в шею — кожа слегка вдавливалась под острием.
   — Ваша девушка… Смерть или жизнь. — Тот второй, что направлял на него пистолет с расстояния двух шагов, медленно подбирал слова. — Труп или живой, — пытался объяснить он на ломаном русском языке, жестами показывая, что хочет переодеться.
   Янек утвердительно кивнул головой, а тот, растопырив пальцы руки, продолжал объяснять:
   — Пять костюмов… гражданских, не военных. У тебя десять минут. — Он снова показал на пальцах, что речь идет о пяти костюмах и десяти минутах. — Или… — Эсэсовец, стоявший возле Маруси, отвел штык и изобразил выпад. — Ясно?
   Кос вторично кивнул и по разрешающему жесту немца бросился бежать в ту сторону, где к склону ближе всего подступали дома городка.
   Он бежал. Голова, ноги, руки, все тело были будто налиты страхом. Кусты, трава и приближавшиеся дома виделись ему сквозь липкую серую мглу, пронизанную блеском штыка, приставленного к Марусиной шее.
   Янек не заметил и даже потом, значительно позже, не мог вспомнить, в какой дом он забежал, из какого шкафа не то сундука вынул пять мужских костюмов. Опомнился он только на обратном пути, споткнувшись о труп солдата, которого догнала на окраине города какая-то шальная очередь. Убитый лежал навзничь, распластав руки, а рядом валялись в траве выпавшие из сумки яйцеобразные гранаты в крокодиловых оболочках. Кос машинально отметил, что взрыватели в них вставлены, и тут же вспомнил, что каждая из них дает свыше ста осколков с радиусом убойной силы в пятьдесят метров.
   Задержавшись всего на долю секунды, он продолжал бежать дальше. Подъем становился все круче, затрудняя бег. По лицу текли крупные капли пота, заливали глаза, мешали смотреть. Груда одежды, переброшенная через левую руку, становилась все тяжелее. Основания трубы не было еще видно за скатом, когда он, боясь опоздать, стал кричать:
   — Алло! Алло! — Он жадно хватал воздух и, когда был уже совсем близко, спросил: — Кому отдать костюмы?
   — Мне, — ответил эсэсовец в рубашке и черных брюках галифе, выходя ему навстречу с автоматом в руках. — Ты говоришь по-немецки? — заметил он с удовольствием и протянул руку, чтобы забрать одежду.
   Кос отступил на шаг назад.
   — Где девушка?
   Со стороны города звучным одиночным ударом отозвались часы, возвещая половину какого-то часа. Немец секунду прислушивался, не ударят ли еще раз, а потом поднял дуло автомата и, переменив тон, гаркнул:
   — Твоя девушка, ты, идиот… — Он схватил левой рукой пиджаки и брюки, а выражение его лица не сулило ничего доброго.
   Поняв, что рассчитывать на эсэсовское слово не приходится, Янек одним движением швырнул одежду на ствол автомата. Приглушенная очередь разорвала воздух. Кос вырвал чеку из зажатой в руке гранаты, схватил немца за горло и подсунул ему под самый нос рубчатый корпус.
   — Моя девушка или…
   Немец высвободил уже автомат из-под одежды, но при виде гранаты опустил оружие.
   В этот момент внутри печи рухнул штабель кирпичей, сквозь отверстие в стене вырвался клуб рыжей пыли и раздались испуганные крики. Словно из катапульты, оттуда выскочили два эсэсовца, сделал сальто в воздухе третий, свалился на землю четвертый — их гнал Шарик.
   Вдруг из темного жерла печи вышли Густлик и Томаш, засучивая рукава и оглядывая кулаки.
   — Четверо были внутри, а этот пятый, — пересчитал Елень. — Ты зачем им одежду нес?
   — Они грозились убить Марусю. — Кос показал глазами на Григория, выводившего под руку девушку из кирпичной печи, и, виновато улыбнувшись, добавил: — Постойте, а то я держу в руке гранату без чеки, у меня уже пальцы одеревенели.
   Янек подбежал к трубе, в отверстие, пробитое снарядом в метре от земли, швырнул стальное яйцо и отпрыгнул в сторону.
   Раздался приглушенный взрыв, в воздухе просвистело несколько осколков, наружу вырвался клуб сажи, и вдруг откуда-то снизу донесся стон, а потом слабый призыв:
   — Люди! Помогите!
   — Черт, — встревоженно выругался Густлик и первым бросился в траншею, ведущую под трубу.
   — Томаш, посторожи этих живодеров, — сказал Янек.
   Схватив автомат, он бросился за Еленем.
   — Огонек, что с тобой? — допытывался Григорий, глядя на побледневшее лицо девушки.
   — Милая ты моя! — испуганно воскликнул Томаш.
   — Ранили. В последний момент ткнул меня штыком. — Маруся кончиками пальцев коснулась липкого пятна, проступившего на левом рукаве гимнастерки. — Ну ничего, это легко, до свадьбы заживет.
   Тем временем Густлик на руках вынес из-под трубы очень исхудавшего человека с бритой головой. Нетрудно было догадаться, что это тот пленный, о котором упоминал Кугель. В окровавленной на груди рубашке, в изорванных штанах, из которых торчали тонкие, как палки, ноги в едва державшихся деревянных башмаках, беглец выглядел ужасно. Только темные, прищуренные от света глаза на его мертвенно бледном лице свидетельствовали, что он еще жив.
   — Огонек, бинты! — закричал Янек, не зная еще, что девушка тоже ранена. — Черт побери, осколком от моей гранаты…
   Шарик шел рядом. Немец с ужасом следил за каждым движением пса и пытался защититься от него бессильно свисавшей рукой.

 

 
   Кузов санитарной машины, медленно пробиравшейся в гору навстречу движению по главной улице Ритцена, был забит до отказа. Раненые лежали на носилках, подвешенных друг над другом по три с каждой стороны. Сзади у дверцы, одна половина которой была оторвана снарядом, сидел со спущенными ногами Юзек Шавелло и перебранивался с Константином, лежавшим на нижних нарах и тянувшим махорку из огромной козьей ножки.
   В боковой улочке Константин заметил группу танкистов, он разогнал рукой густое облако махорочного дыма, разглядел Томаша и Марусю, а за ними пленных, которые несли еще кого-то на плащ-палатке.
   — Стой, стой! — закричал он и, схватив с пола палку, служившую ему костылем, забарабанил по кабине.
   В прямоугольнике окошка, давно уже лишенного стекла, показалось лицо перепуганного фельдшера.
   — Налет? — Резкая морщина пролегла у него между бровями.
   — Нет, раненого еще возьмем, — объяснил сержант и добавил, обращаясь к брату: — Подвинься, освободи место.
   Заметив, что санитарная машина притормозила, танкисты ускорили шаг. Кос подбежал к машине и, приветственно махнув рукой Шавелло, заглянул в кабину.
   — Гражданин хорунжий, сержант Ян Кос, разрешите обратиться?
   — Станислав Зубрык, — протягивая руку через открытое окно, совсем по-граждански представился тот. — Из Минска-Мазовецкого.
   — Возьмите двоих раненых.
   — Разве это можно? Меня, брат, три недели как призвали, я фельдшер, но сам еще не знаю, что можно, а чего нельзя. А тут еще стреляют со всех сторон…
   — Что мы, на потолок их положим? — пробурчал шофер.
   — Что вы! — возмутился сержант Шавелло. — Мы сейчас подвинемся, места всем хватит. — Он сполз на пол и охнул от боли. — Пуля-дура ногу зацепила.
   Густлик и Томаш осторожно сняли раненого с плащ-палатки и под угрюмыми взглядами эсэсовцев уложили его на освободившиеся носилки.
   — Ну и худющий! — поразился Шавелло. — Ротный повар у вас наверняка сволочь, — вступил он в беседу с новичком.
   — Он не понимает, — пояснил Кос. — Немец.
   — Выматывайтесь с ним. Холера! Своим места не хватает, — разозлился шофер и, выпрыгнув из кабины, подошел с автоматом в руках.
   — Спокойно. — Кос положил руку на кобуру. — Хорунжий разрешил.
   — Конечно, если поместится, — заглянув в кузов через окошечко, сказал фельдшер.
   — Что же это такое, чтобы я немцу место уступал? — скорее удивился, чем разгневался сержант.
   — Пан Шавелло, — вмешался Томаш, — этого немца гестапо в лагерь загнало. Он честный человек.
   — Ребята, я не поеду, останусь с вами, — просила Маруся тихим голосом. — Зачем в госпиталь?
   — Черт его знает, что это был за штык, — убеждал ее Янек. — Там тебе сделают укол, продезинфицируют… А заодно последи, чтобы и немца подлечили как следует.
   Она сама понимала, что Кос прав, и кивнула головой в знак согласия, но тут же упрямо добавила:
   — Забирай свое кольцо, раз ты такой!
   — Ну и заберу, — улыбнулся Кос, помогая ей залезть в машину. — Только возвращайся за ним поскорей.
   Шарик, предчувствуя разлуку, громко заскулил и, опершись лапами о машину, норовил лизнуть девушку, гладившую его по голове.
   — С тобой я ничего не боюсь, а одна…
   — Вот видишь. — Янек погладил ее по лицу. — В госпитале напиши рапорт и пришли.
   — Разве же ты одна, голубка? Мы ведь с тобой, — басовито успокаивал ее Константин.
   Томаш извлекал из своих необъятных карманов какие-то консервы и совал их в руки старику.
   — Пан Шавелло, присмотрите там за ней, не оставляйте ее одну.
   Мотор заурчал, шофер со скрежетом включил скорость.
   — Где вас искать? — крикнула Маруся.
   — В Берлине! — прокричал в ответ Кос, надевая колечко на мизинец.
   Они весело махали руками вслед отъезжающей машине, пока она не скрылась в глубине улицы, запруженной войсками. Но потом лица их сразу погрустнели.
   — Как под Студзянками, — проговорил Янек.
   — Ну и что, — пытался утешить его Григорий. — И тогда месяца не прошло, как снова встретились.
   — В госпитале…
   — Тьфу, типун тебе на язык, — разозлился Густлик. — А вообще-то с бабами одни только хлопоты, это факт. Я спешить не буду — женюсь, когда поседею.
   — Товарищ, — Саакашвили задержал красноармейца, ведущего группу пленных, — возьми наших.
   — Своих хватает, — покачал головой тот.
   — Твои — мелкота, клячи переодетые, мобилизованные, — оживился Елень, — а наши, сам посмотри, что ни гусь — важнее самого Гитлера. За таких можешь медаль получить.
   — Дашь закурить — возьму, — согласился конвойный.
   Томаш загнал пленных, взятых на кирпичном заводе, в колонну, медленно двигавшуюся в сторону Одера, с минуту шел рядом и, убедившись, что никто на него не смотрит, хватил каблуком эсэсовца, грозившего штыком Марусе.
   — Чтобы другой раз с девушками не воевал, — бросил он на прощание захромавшему.
   На это ушло несколько минут, и ему пришлось потом догонять свой экипаж, пробираясь между нескончаемыми колоннами. Догнал он их уже у входа в кирпичный дом на треугольной площади в центре Ритцена. Тут уже их ждал Черноусов со своими разведчиками.
   — Где Огонек? — спросил он встревоженно.
   — Ранена в руку, — ответил Кос.
   — Не уберегли, значит, — проговорил старшина с упреком. — А она у нас в отряде все равно что дочка.
   — В засаду попали, — пытался оправдаться Янек, но, видя, что второпях здесь, на улице, никого ничем не убедить, добавил: — Через полчаса будет в госпитале, а через несколько дней вернется.
   — Из нашей армии части идут, пора прощаться.
   Черноусов хотел на прощание обняться, но его остановил Томаш.
   — Там наверху никого нет?
   — Все здесь.
   — А вещи?
   — Боишься, кто-нибудь часы заберет? — вмешался Густлик.
   — Нет, вещмешок там остался. — Обеспокоенный Черешняк торопливо пожал руку Черноусову и бегом бросился в дом.
   — Где теперь встретимся? — проговорил старшина.
   — Давай в Берлине, — предложил Янек. — С Марусей тоже так договорились.
   — Давай. В самом центре, откуда Гитлер командует.


13. Глубокая разведка


   — Разведчики, становись! Смирно!
   Без спешки и суеты отряд молниеносно построился в колонну по четыре. В ней не нашлось бы двух гимнастерок одинакового цвета, одинаково выгоревших на солнце, двух пилоток, одинаково надвинутых на лоб, двух похожих лиц, и тем не менее с первого взгляда можно было понять, что этот отряд, связанный невидимыми нитями, крепче, чем любая семья.
   — Шагом марш! — подал команду старшина Черноусов.
   Танкисты с минуту наблюдали, как колонна, отпечатав три шага, мерно заколыхалась в марше и влилась в человеческий поток, текущий по шоссе, а потом поднялись по лестнице на второй этаж. Саакашвили, заметив, что у Коса грустное лицо, взял его под руку:
   — Ты же не нарочно с гранатой. А что Маруся в госпитале, оно и лучше. На фронт вернется, а фронта и нет.
   — Как это нет? — удивился Густлик.
   — А так. Заседают за столом все союзники вместе. Фронта нет, никто никого не убивает.
   С улицы донесся низкий рокот дизельного мотора и характерный лязг гусениц. Саакашвили оглянулся, собираясь было вернуться и посмотреть, что там, но в этот момент Шарик вдруг рявкнул и прыгнул вперед, распахнув дверь передними лапами. Подгоняемый любопытством, Кос перемахнул две оставшиеся ступеньки и остановился в дверях как вкопанный. Григорий и Густлик налетели на него, застыли на месте и с удивлением наблюдали, как по полу перекатывается сплетенный клубок рук и ног. Шарик приготовился прыгнуть.
   — Стоять, — приказал ему Янек и тут же скомандовал друзьям: — Хватай обоих!
   Они бросились вперед, растащили борющихся. Густлик схватил Томаша и зажал его двойным нельсоном, а Кос и Саакашвили удерживали незнакомого солдата. Стройный, в ладно пригнанном комбинезоне, он не вырывался, только тяжело дышал и облизывал языком рассеченную губу.