Зубы у него были гнилые, однако улыбка показалась мне искренней.
   - Уиска есть, хозяин? - осведомился я.
   Грязно-серые брови поднялись: он обдумывал мой вопрос.
   - Уиска, хм-м?.. Не, не, такого нет. Степняки ща с нами не торгуют, а все из-за того, что Эллас поддержала Кэйлдон в давешней войне.
   В его светло-карих глазах явственно читалось, что он принял нас за уроженцев Кэйлдон: мой выговор только утвердил его в этом мнении. По меньшей мере, он считал кэйлдонцем меня, Финн не имел ни малейшего сходства с ними... разумеется.
   - Чего еще желаете?
   В неярком мутном свете глаза Финна казались почти черными, но я увидел, как в них вспыхнул огонек:
   - Как насчет хомейнского меда?
   Хозяин сдвинул серо-седые брови. В его коротко стриженных волосах была заметна сильная проседь, на щеке расплывалось пятно - видно, отметина какой-то давней, может, еще в детстве перенесенной болезни. В глазах его не было ни тени недоверия или подозрения, только неясное отвращение:
   - Не-а, такого тоже не водится. Это же хомейнское пойло, как вы сами изволили сказать, а нынче мало что доходит сюда из Хомейны.
   Несколько мгновений он разглядывал золотую серьгу в ухе Финна. Мне не составляло большого труда угадать мысли элласийца: мало что - и мало кто доходит сюда из Хомейны... если, конечно, не считать Чэйсули.
   И - охотников за Чэйсули.
   - Что, совсем худо с торговлей? - поинтересовался я.
   Хозяин подергал завязки фартука, испещренного винными пятнами. Он быстро оглядел зал опытным взглядом - не нужно ли кому чего, - потом ответил:
   - Оно, конечно, торговля идет помаленьку, да только не с Хомейной. С ентим их солиндским королем, с Беллэмом, значится, - он мотнул головой в сторону Финна. - Должно, ты знаешь об этом.
   Финн не улыбнулся.
   - Может, и так, - спокойно сказал он. - Но я покинул Хомейну, когда Беллэм выиграл войну, а потому мало знаю о том, что теперь происходит у меня на родине.
   Элласиец долго изучающе разглядывал его, потом наклонился вперед, опершись на столешницу ладонями:
   - Скажу я тебе, муторно видеть, до чего страну довели. Как только земля носит этого Солиндца! А тут еще этот, демоны его забери... чернокнижник-Айлини евойный, не к ночи будь помянут...
   Итак, вот мы и мы добрались до вопроса, к которому я вел, не желая сам заводить об этом речь. Теперь, не поддержи я беседу и не начни задавать вопросов, я показался бы либо полным тупицей, либо подозрительным типом. Хозяин оказался разговорчивым, этим можно было воспользоваться.
   - Разве Хомейна не счастлива ныне? - я спросил об этом скучающим тоном, без видимого интереса, просто - чужестранец, проводящий время за беседой, из вежливости задавший вопрос.
   Элласиец загоготал:
   - Счастлива? С чего бы это? Уж не с того ли, что на ее троне сидит Беллэм, а на горле лежит лапа Тинстара? Не, не счастлива она, вовсе нет... скорее, беспомощна. Мы тут много чего наслушались об огромных налогах и жестоких судьях. У нас-то, хвала небу, о таком слыхом не слыхивали, при нашем-то добром короле, - он хмыкнул и смачно сплюнул на земляной пол. - Слыхал я, будто Беллэм хочет союза с самим Родри, да только тот мараться не станет. Беллэм жадная дрянь, Родри - нет. Нужен ему такой союз, как же - с его-то шестью сыновьями! он ухмыльнулся. - Слыхал я еще, будто Беллэм предлагает свою единственную дочь в жены аж самому Наследному Принцу, да только нужна она ему, как прошлогодний снег. Куинн может найти себе пару и получше, чем эта солиндская шлюшка Электра!..
   Разговор перешел на женщин, как это всегда бывает в мужской компании. Но только до тех пор, пока элласиец не отправился заниматься нашим ужином. Больше о женщинах не было сказано ни слова: нас скорее занимала Хомейна. И Беллэм марионетка в руках Тинстара.
   - Шесть сыновей... - размышлял Финн. - Будь царствующий дом более плодовитым, не быть бы Хомейне сейчас под властью Солиндца.
   Я хмуро поглядел на него. Мне не нужно было напоминать, что царствующий дом Хомейны был, мягко говоря, не слишком богат наследниками. Именно потому, что у Мухаара Шейна не было ни одного сына, - о шести и говорить нечего! наследовал ему единственный сын его брата. О да, плодовитость и бесплодие...
   Как это изменило и мою судьбу, и судьбу Финна... Именно потому, что у Шейна не было детей, кроме единственной непокорной дочери, он передал всю полноту власти своему племяннику, Кэриллону Хомейнскому, и Изменяющемуся-Чэйсули, служившему ему. Трон Льва - по смерти Мухаара, и грядущая война - вот что досталось мне в наследство.
   И еще одно: священное истребление. Кумаалин.
   Вернулся хозяин - с хлебом и блюдом дымящегося мяса, каковое блюдо он и водрузил в центре стола, за ним следовал парнишка, доставивший нам кувшин доброго элласийского вина, кожаное подобие кружек и увесистый кусок желтого сыра. Я заметил, как мальчишка уставился в лицо Финна, в янтарном свете свечей казавшееся отлитым из черной бронзы: наверняка он заметил и предательски-желтые глаза, однако не проронил ни слова. Должно быть. Финн был первым Чэйсули, которого он встретил в жизни.
   Ни хозяин, ни мальчишка не стали задерживаться у нашего стола - дел у них и без нас хватало, - и мы немедленно принялись поглощать трапезу с жадностью изголодавшихся путников. Не то чтобы мы вправду умирали с голоду: успели перекусить в середине дня, но одно дело - перехватить промерзший кусок, который в горло-то только с голодухи и полезет, да еще в этот буран, будь он неладен, и совсем другое - горячее мясо и тепло постоялого двора. Я уж и забыть успел, когда последний раз ел в тепле.
   Я вытащил нож, отхватил им приличный ломоть оленины и шлепнул мясо на деревянную доску, заменявшую здесь тарелку. Нож был кэйлдонским, хорошей работы: стальной клинок прекрасной заточки, отполированный почти до зеркального блеска, рукоять, покрытая резьбой и вязью рун, - из берцовой кости какого-то громадного зверя, по крайней мере, так мне сказал король Кэйлдон. Поистине, королевский подарок: как раз по руке, красив, не слишком легок и не слишком тяжел... Да все же не мой кинжал, мой-то собственный, работы Чэйсули, до времени был запрятан в седельный мешок, чтобы не попался на глаза кому не надо.
   Наелись, что называется, до отвала: с места сдвинуться - и то тяжело было.
   Я заказал еще вина и как раз наполнял наши кружки, когда мое внимание привлек усилившийся шум. Мы оба одновременно обернулись, пытаясь понять, что же вызвало столь бурное оживление.
   По скрипучей лестнице спускался арфист - судя по зажатому у него подмышкой инструменту. Синее одеяние, скрепленное на груди серебряной цепью, густые вьющиеся волосы, темной волной спадающие на плечи, перехвачены серебряным обручем... Что-что, а нищим бродягой он не был - как, впрочем, и большинство его собратьев: из тех, что поют пред тронами королей, не скупящихся на золото и драгоценности. Жилось ему, по всему видать, неплохо, да и силой, как видно, не обделен - высок, широкоплеч, и даже свободное одеяние не может скрыть мускулистой фигуры. Такому, пожалуй, бояться нечего, пусть все его оружие арфа.
   Синеглазый музыкант улыбнулся привычной дружеской и располагающей улыбкой.
   Двое быстро освободили ему место в центре комнаты и пододвинули стул, он тихо поблагодарил и сел, пристроив сбоку арфу. Хороша была арфа, сразу видно тем более тому, кто перевидал их немало у дядюшки в Хомейна-Мухаар: дерево густого медово-золотого цвета, отполированное до блеска за долгие годы, единственный зеленый камень-украшение, в чаду и неверных отблесках свечей струны серебрились, как паутинные нити, и мерцающий трепет их был - обещание чуда. И обещание сбылось, едва арфист коснулся струн...
   ...Подобна женщине была она - женщине, чуткой к ласке возлюбленного, женщине, чей голос - музыка, струящаяся словно колдовской туман, дивная и нежная, чарующая и манящая музыка, заставляющая умолкнуть голоса... Нет среди живущих никого, кто не поддался бы волшебству звуков арфы - разве что он глух, как тетерев, или туп, как пень, Голос арфиста звучал столь же чудесно напевно, как и струны. Он не был схож с голосом женщины, - а я частенько встречал у музыкантов такие голоса, оставаясь глубоким, певучим и мелодичным, как и требовало это ремесло. Ему не приходилось говорить громко: голос его и без того проникал во все уголки зала.
   Он - говорил. Все прочие - внимали.
   - Отрадой для меня будет усладить ваш слух, - тихо начал он, - сколь возможно это для моей Леди и меня самого. Но прежде должно исполнить то, что возложено на меня...
   Он вытащил из-за рукава свернутый листок, расправил его на колене и начал читать. Голос его был ровным и спокойным: невозможно было понять, какие чувства вызывает у него послание - вызывает ли оно хоть какие-то чувства. Он только читал - но довольно было и просто слов.
   Узнайте же ныне, что Беллэм Мухаар, Король Солиндский, Мухаар Хомейны, Господин городов Мухаара и Лестра, объявляет награду в пятьсот золотых тем, кто слово иль весть ему о Кэриллоне, что зовет себя Принцем Хомейны, доставит: весть о том самозванце, что к трону стремится.
   Узнайте же ныне, что Беллэм Мухаар еще более жаждет узреть самозванца, потому - кто доставит в Хомейну-Мухаар Кэриллона, живым или мертвым, получит вдовое больше награду из рук государя.
   Окончив чтение, арфист снова свернул указ и сунул его назад в рукав. Глаза его, в полумраке казавшиеся черными, пристально вглядывались в лица людей, словно он пытался понять, какие чувства вызвали у собравшихся слова указа. Куда подевалась его ленивая мягкость? Теперь я видел ловкого, хитроумного и твердого человека. И человек этот выжидал.
   Может, он нанят? Может, он из людей Беллэма, разыскивающих меня и стремящихся получить золото за кровь? И теперь развлекается, мысленно подсчитывая барыш?.. Пять сотен золотых, если он знает, что я здесь. Тысяча, если он доставит меня домой, в Хомейну-Мухаар.
   Домой. Где я попаду в руки Беллэма - или Тинстара: вот он я, делайте, что хотите!..
   Я разглядывал элласийцев: было несложно понять, о чем они думают сейчас.
   Золото и слава. Деяние и награда. Они ненадолго попытались представить себе, что значит быть богатым. Только ненадолго - потому что потом они подумали о своей земле. Здесь Эллас, не Хомейна: Эллас. Королевство Родри. А тот, кто сейчас предлагал им золото за кровь, однажды уже проглотил целое королевство...
   Я видел, что элласийцы не станут делать ничего за золото Беллэма, но в зале были не только они, и - кто может поручиться за остальных?..
   Я перевел взгляд на Финна. Лицо его, как всегда, казалось застывшей маской, ликом бронзовой статуи, живыми были только глаза - невероятные желтые глаза, говорившие о древних временах и о чарах.
   Арфист запел. Голос его, глубокий и сладостный, мастерски передавал чувства певца и вызывал нужный ему отклик. Он пел о горечи поражения и о безумной бойне войны. Он пел о мальчишках, оставшихся на залитых кровью полях, и о командирах, сраженных мечами Солинды и Атвии. Пел о короле, скрывшемся за розово-алыми стенами Хомейны-Мухаар, полубезумном одержимом короле. Он пел о брате короля, убитом в бою, о сыне его, чьи руки были скованы железом, а душа отчаяньем. Он пел об этом мальчике, ныне свободном и ставшим зрелым мужем, жившем в изгнании, бежавшем от преследований Айлини. Он пел обо мне, этот чужестранец, и воспоминания пробуждались в моей душе...
   О боги... воспоминания...
   Как могло случиться, что арфист знает об этом? Как мог он узнать все, что было, узнать самою мою суть - чем я был, чем хотел стать? Как может он петь мою песню, когда я сам - я сижу здесь, потерянный, не ведающий, что происходит, знающие лишь то, что все - правда, мечтающий лишь о том, чтобы так не было?
   Как он это делает?.. Горечь воспоминаний и колдовское наваждение... Я вздрогнул и уставился на потемневшую исцарапанную столешницу - а запястья обожгла давняя боль, ставшая, скорее, уже только памятью о боли. Я не мог поднять глаз на арфиста. Только не теперь, когда он рассказывал мою историю, говорил о моем родстве, о моем праве, моем наследии и о земле - моей земле, вовлеченной в смертоносную борьбу.
   - Великие боги... - пробормотал я и замолчал.
   Я чувствовал на себе пристальный взгляд Финна. Но он не проронил ни слова.
   Глава 3
   - Я Лахлэн, - представился музыкант, - Я арфист, но также и служитель Лодхи Всемудрого, Лодхи Всеотца, хотите ли, я спою вам о Нем?
   Молчание было ему ответом - молчание, полное благоговейного ужаса и глубочайшего почтения. Он улыбнулся, его длинные сильные пальцы вновь легли на струны:
   - Ходят слухи о том, что мы, служители Лодхи, обладаем тайной магией. И слухи не лгут. Вы ведь слышали об этом прежде, не так ли?
   Я огляделся вокруг: постояльцы словно окаменели на своих скамьях и табуретах, все взгляды были прикованы к арфисту. Я всерьез задумался о том, что же он собирается делать.
   - Всеотец наделил нас даром песни, даром исцеления. даром слова. Но немного среди нас тех, кто одарен всеми тремя дарами...
   Он улыбнулся - загадочной и мудрой улыбкой:
   - Я - один из таких, и этой ночью хочу поделиться всем, что у меня есть, с вами.
   Зеленый блик камня скользнул по его пальцам, начавшим замысловатый танец на струнах, и звуки, рожденные этим танцем, заставили меня затрепетать. Взгляд его вновь скользнул по лицам собравшихся, на миг останавливаясь на каждом, словно заглядывая в душу, читая сокровенные мысли. Он по-прежнему улыбался.
   - Некоторые зовут нас чародеями, - тихо продолжал он. - Я не стану отрицать этого. Сотни лиг прошел я с моей Леди, многие земли повидали мы, я учился всему, чему мог. То, чем ныне я хочу одарить вас, желанно многим: многие хотят вернуться во времена невинного отрочества, в те времена, когда бремя мирских тревог и страстей еще не утяжелило душу, в то беззаботное и светлое время. Ныне вы вновь переживете все, что было лучшего в вашей жизни...
   Синие глаза арфиста потемнели, став непроглядно-черными.
   - Слушайте же - внемлите лишь мне и моей Леди - и да снизойдет на вас Дар Лодхи. Слушайте...
   Зазвучала музыка, в первое мгновение показавшаяся мне самой обыкновенной я слышал такое тысячи раз. Потом - скорее ощутил, чем услышал странную, ускользающую, неуловимую мелодию, вплетающуюся в песню струн. Непривычную мелодию, вроде бы и вовсе лишнюю в основной теме, смутно отличающуюся от обычной музыки. Я уставился на руки арфиста, свивающие мелодию - тени и блики скользили по ним, тени и блики, тончайшая паутина, кружево света и сумрака... И внезапно почувствовал все это - в себе.
   Я растворился в музыке, стал одинокой нотой, вплетенной в общую ткань.
   Звенела струна - снова и снова: струна моей души под пальцами арфиста. Я смотрел и смотрел на тонкие чуткие пальцы, касавшиеся струн, и музыка заполняла меня...
   Все вокруг теряло цвет - становилось тоскливым и бессмысленным, как пустой запыленный кубок. Все поглощало серое, бесконечное множество полутонов, светлых - без белого, темных - без черного: я погружался в мир теней, и тенью казался сам музыкант - серые одежды, серые волосы, серые глаза... Лишь арфа осталась такой, как была - медово-золотой, мерцающей, и зеленый камень поблескивал изумрудным оком... А потом исчезло и это.
   Ни страха - ни крови - ни жажды мести... Только память былого, ощущение прошлого - юных дней, юного Кэриллона, с восхищенным изумлением разглядывающего великолепного гнедого боевого коня - подарок отца в день восемнадцатилетия. Я прекрасно помнил и тот день, и все, что подумал тогда об этом коне. Великий день - ибо в этот день я был наречен Принцем Хомейны и наследником Трона Льва.
   ...Я снова сбегал по винтовой лестнице в Жуаенне, рассеянно кивая в ответ приветствовавшим меня слугам, все мысли мои были только об обещанном подарке. Я давно знал, что это будет боевой конь - не знал. только, какой. Я надеялся...
   ...и мои надежды оправдались. Сын огромного рыжего королевского жеребца и лучшей кобылы в королевских конюшнях был достоин своих родителей. И он был моим. Наконец-то - моим! Взрослый, великолепно обученный - мечта любого воина.
   Я-то, конечно, был далеко не воином: все, что я пока видел - фехтовальный зал да турниры, но я был готов доказать, что достоин такого прекрасного дара...
   Случай вскоре представился - гораздо быстрее, чем я того желал.
   Теперь я видел, чем оборачивается "дар" арфиста. Верно, он дал мне возможность вновь пережить счастливейший день в моей жизни - но ни на минуту не позволил забыть о том, что произошло потом, и в сравнении с прошлым счастьем это знание причиняло мучительную боль. Нарочно не подберешь картины прошлого, которая пробуждала бы больше воспоминаний, должно быть, проклятый певец долго копался у меня в мозгах, прежде чем найти его, но - нашел и показал мне.
   Картины-воспоминания менялись. Я больше не был юным принцем, гладящим шелковую гриву великолепного скакуна, нет. Теперь я был другим: измученным мальчишкой, перемазанным кровью и грязью. Меч у меня отняли, а руки сковали атвийским железом. Сам Торн, сын Кеуфа, чьим пленником я и был, приказал заковать меня в кандалы - великая честь!
   Мое тело непроизвольно напряглось, на коже выступили крупные капли пота. Я снова сидел в общем зале маленькой элласийской харчевни, битком набитом людьми, за стеной ревела вьюга - а я был мокрым, как мышь, и ничего не мог с этим поделать.
   А потом внезапно мир вновь обрел цвет, перестал быть чем-то призрачным и туманным. Чадили и потрескивали свечи в грубых подсвечниках, выхватывая из полумрака людские лица... Все снова было на своих местах. Я по-прежнему сидел за столом, и запястье мое охватывали не кандалы, а пальцы Финна - стискивали изо всех сил. Мгновением позже я понял, почему. Моя правая рука сжимала костяную ручку ножа, а острие его было направлено на арфиста.
   - Не теперь, - спокойно и бесстрастно проговорил Финн. - Позже, может быть, когда мы узнаем его истинные намерения.
   Во мне медленно закипал гнев - гнев на Финна, и гнев не праведный. Мне нужен был арфист - проклятый колдун, для которого я был лишь марионеткой на веревочках, за веревочки же дергал этот... Лахлэн. Финн просто, что называется, под руку попался.
   Я выпустил нож - и Финн тут же разжал пальцы. Я принялся растирать запястье - там, где его пересекал след старого кольцевого шрама, след от наручника, - и поднял мрачный злой взгляд на Изменяющегося:
   - А ты что увидел? Чэйсули на троне, а? Финн не улыбнулся:
   - Нет. Аликс.
   У меня горло перехватило. Аликс. Конечно же. Единственно, чем можно пронять Финна - напомнить ему о женщине, которую он желал настолько, что решился похитить. О женщине, которая отказала ему, чтобы стать супругой его брата Дункана.
   Моя двоюродная сестра - а я желал видеть ее своей женщиной... Я горько рассмеялся:
   - Искусный арфист, что и говорить!.. а вернее - чародей, как он сам и сказал.
   Я перевел взгляд на человека в синих одеждах - его просили спеть еще, он вежливо отказывался. - Думаешь, он - Айлини? И Беллэм его прислал, чтобы заманить нас в ловушку? Финн покачал головой:
   - Нет, не Айлини: я бы почувствовал. И о боге-Всеотце я слышал, - он поморщился с явным неудовольствием. - Элласийское божество, следовательно, не первостепенное, но все же могущественное.
   Он пододвинулся к столу и налил себе еще вина:
   - Я поговорю с ним.
   Тот, кто назвался Лахлэном, теперь обходил зал, собирая плату - монетами или вином: арфа в одной руке, чаша - в другой. Отблески света играли на серебряных звеньях цепи и обруче, охватывающем голову. Он был молод - примерно одних со мной лет - и высок, но уже в кости и несколько меньше меня ростом, хотя не казался хрупким, а во всей его фигуре чувствовалась сила - неявная, но и немалая.
   Наш стол был последним, к которому он подошел: я ждал этого, пододвинул ему кувшин с вином - дескать, угощайся, коли хочешь, - и ногой пихнул к нему стул.
   - Садись. Отведай вина. И возьми, - я вытащил из пояса потертую золотую монету с грубым рисунком. Полновесное золото - вряд ли кто-нибудь по нынешним временам обратил бы внимание на варварскую чеканку. Я подтолкнул монету пальцем по столу - она скользнула вдоль лезвия ножа.
   Арфист улыбнулся, кивнул и присел на табурет. Густо-синий цвет его одежды удивительно подходил к цвету глаз, а волосы в неярком свете казались темными и тусклыми - словно солнце никогда не касалось их, чтобы подарить им золотистый или рыжеватый отблеск. Я подумал, что он, вероятно, красит волосы, и усмехнулся про себя.
   Он налил себе вина в ту чашу, которую держал в руке - серебряную, искусной работы, хотя и слегка потемневшую от времени. Видно, здесь ее приберегали именно для таких гостей, а потому пользовались редко. Вряд ли она - его собственная.
   - Золото Степей, - заметил он, подняв монету.
   - Мне нечасто доводится получать такую плату. Он поднял глаза от монеты на мое лицо:
   - Мое нехитрое искусство не стоит, думается мне, таких денег: заберите это назад, - он положил монету обратно.
   Оскорбление, хотя и неявное, было тщательно продумано и безупречно вежливо высказано. Непонятно, преследовало ли оно какую-либо определенную цель, но меня задело. Может, это просто любопытный, подцепивший рыбину не по себе? или какой-нибудь принц в изгнании?..
   - Можешь взять себе или оставить - воля твоя, - я взялся за кружку. - Мы я и мой спутник - вернулись с войны Кэйлдон и Степей - живыми и здоровыми вернулись, видишь ли - а потому мы щедры.
   Я говорил на элласийском, но с явным акцентом Кэйлдон. Арфист - Лахлэн налил себе вина в чашу.
   - Понравился ли вам мой дар? - осведомился он. Я уставился на него поверх кружки с туповатым видом:
   - А что, должен был? Он улыбнулся:
   - Песня арфы ни к чему не принуждает: я просто разделил свой дар - дар Лодхи - с теми, кто слушал меня, а уж они вольны были делать с ним, что угодно.
   Воспоминания принадлежали вам, не мне: как я мог указывать, что видеть каждому из вас? - перевел взгляд на Финна, словно ждал ответа от него.
   Финн, казалось, не обратил на это ни малейшего внимания. Он спокойно восседал на своем табурете, и похоже было, что абсолютно расслабился - хотя Такой вот "расслабившийся" Чэйсули способен отреагировать на любое происшествие быстрее, чем любой человек настороже. Длинные пальцы Изменяющегося лениво крутили опустевшую кружку, глаза были полуприкрыты, как у хищной птицы, но даже из-под век посверкивала яркая звериная желтизна радужки.
   - Кэйлдон - арфист продолжил разговор так, условно понял, что не вытянет из Финна ни слова. - Ты говоришь, вы сражались на стороне Кэйлдон, но сами вы не кэйлдонцы. Я узнаю Чэйсули с первого взгляда, - он улыбнулся и взглянул на меня. - А что до тебя, господин - ты говоришь на правильном элласийском, хотя и недостаточно правильном. Горло у тебя к этому не приспособлено. Но ты и не из Кэйлдон, я достаточно повидал тамошнего народа... - глаза его сузились. Солинда либо Хомейна. А для Фейлиа в тебе не хватает живости.
   - Мы наемники, - отчетливо сказал я. Это было правдой - по крайней мере, когда-то. - Мы ищем не тронов, а службы.
   Лахлэн снова взглянул на меня. Вид у меня сейчас был не слишком цивилизованный: густая борода, отросшие волосы, выгоревшие на солнце, неровными прядями спадающие на плечи... Шнур наемника с красной лентой, который носил пять лет, я снял - что означало, что я свободный человек, и мой меч готов к услугам. В компании с Чэйсули я был весьма ценен, короли платили бы мне за службу золотом.
   - Не тронов... - раздумчиво промолвил певец, его улыбка начинала меня раздражать. Он поднялся, забрал арфу и кубок и кивком поблагодарил за вино.
   - Возьми плату, - повторил я, - она от чистого сердца.
   - И от чистого сердца я отказываюсь от нее, - он покачал головой. - Вам золото нужно больше, чем мне. Мне не придется собирать армию.
   Я громко расхохотался:
   - Ты плохо понимаешь наемников, арфист. Мы не собираем армий, мы служим в них.
   - Я сказал именно то, что хотел сказать, - лицо его было спокойно, почти торжественно, но глаза поглядывали на нас лукаво, он отвернулся и пошел прочь.
   Финн протянул руку за своим кинжалом. Строго говоря, не совсем своим: свой он прятал до времени, как и я. Вместо того он носил кинжал степняка, и пользовался им весьма умело. Как и любым другим, впрочем.
   - Этой ночью, - тихо проговорил он, - я побеседую с ним.
   Я мельком задумался об элласийском боге, которому, по его словам, служил арфист. Вмешается ли Лодхи? Или сам Лахлэн окажется достаточно уступчивым?
   Я улыбнулся.
   - Делай, что должно.
   Метель загнала сюда многих, а потому на отдельную комнату рассчитывать не приходилось. Все, что я мог сделать - заплатить трактирщику золотом за две подстилки на полу комнаты, в которой устроились на ночлег еще трое. Я зашел туда один, добрался до своих "апартаментов" позже, чем рассчитывал, и остальные двое уже спали. Я прислушался, прислонившись к дверям и замерев: что, если это ловушка, и они только притворяются спящими, чтобы усыпить мое внимание? Но все трое спали глубоким сном. Я закрыл дверь, улегся, вытянув ноги, на грязной блохастой подстилке, положил рядом меч в ножнах и затих, ожидая Финна.
   Как он вошел, я не слышал: сделал он это совершенно бесшумно, даже дверь не скрипнула за ним, как за мной. Он просто оказался в комнате.
   - Арфист исчез, - сообщил он. Не шепот - тень звука, но я научился слышать это.
   Я фыркнул, Финн уже успел устроиться на подстилке рядом со мной:
   - В такой-то буран?
   - Его здесь нет.
   Я сел и прислонился к стене, с бессмысленной задумчивостью уставившись во тьму. Рука привычно легла на замотанную кожаными ремнями рукоять меча.