Кряж замялся.
   — Так, княже, ничего! Не серчай на холопишку! — И он подал ему стремя.
   Петр вскочил на коня, оправился и медленно выехал за ворота в сопровождении своего стремянного, но говорить с ним на народе было негоже, и он молча ехал до своего полка, что стоял за Сивцевым оврагом, занимая собою как бы отдельную слободу.
   Солдаты со своими женами и детьми жили по отдельным избам, а холостые жили в избах по трое и по четверо, ведя немудреное домовое хозяйство.
   Князь проехал в полковничью избу и встретился там с Тугаевым. Они поцеловались.
   — А на тебя ноне глядеть радостно, — сказал Тугаев.
   — А что?
   — Будто повеселел ты. Али радость какая? Может, нашлась…
   Петр нахмурился и махнул рукою.
   — Не вороши старого, Павел Ильич! — сказал он и снова улыбнулся. — Ты вот что тучею смотришь, ко мне не заглянешь. А намедни я к себе на охоту ездил, за тобой заглянул, ан говорят, ты с утра на своем аргамаке ускакал и слуг не взял.
   Тугаев побледнел, а потом весь вспыхнул. Спустя мгновение он ответил:
   — Не вороши и ты, Петр Михайлович! Мое впереди будет. Может, счастье великое, может, горе лютое. Как-нибудь спокаюсь тебе, а теперь скажи, — спросил он вдруг пониженным голосом, — ты в присуху веришь?
   — С нами сила Господня! — перекрестился князь. — Да ведь ты женатый. Что ж тебе?
   Тугаев побледнел и опустился на лавку.
   — В том и горе мое, — прошептал он побелевшими губами.
   Петр покачал головою.
   — Слушай, — сказал он, — я басням этим всяким не верю, а все ж есть что-то чудное. У нас в Коломне такой ведун живет, Еремейкой звать. Он тебе, может, и снимет присуху, коли она наложена.
   Тугаев вздрогнул, и глаза его сверкнули. Он быстро вскочил с лавки.
   — В Коломне?
   — Мой Кряж его знает. Хочешь, сведет?
   — Князь, друже! — взмолился Тугаев. — Дай его мне на сегодня. Я к вечеру поеду!
   Он весь дрожал от волнения. Петр хотел улыбнуться, но вспомнил свое приключение и только кивнул головою.
   — Ладно, пошлю сегодня!
   Тем временем солдаты собрались перед избою, и Петр должен был к ним выйти. Он поздоровался с кучею сермяг, зипунов и кафтанов и громко опросил всех, всем ли они довольны.
   На этом и кончился смотр. Возвратившись домой, Петр позвал к себе Кряжа, наказал ему ехать к Тугаеву и служить, как ему, а потом спросил:
   — Чего ж ты хмылился?
   Кряж опять усмехнулся и потупился.
   — Не будешь гневаться, княже?
   — Ну? А что?
   — Да девки тут, от Куракиных, меня к забору заманули. Такие ли затейницы!
   Петр невольно покраснел.
   — Ну?
   — Все о тебе пытали. Нет ли у тебя зазнобы какой. Куда с тобой езжу, да как тебе княжна приглянулась да не захочешь ли свидеться с нею, так я только бы им мигнул. Бесстыжие! Пра!
   Петр весело засмеялся и тряхнул русыми кудрями.
   — И впрямь затейницы! — сказал он и прибавил: — Так поезжай к князю Павлу.
   — В одночасье! — ответил Кряж, кланяясь и спиною идя к выходу.
   Когда Кряж вышел, Петр лег на липовую скамью, положил на возглавие руки, на них закинул свою голову и задумался.
   Присуха! Может, она и иное что, может, и никто не повинен в ней, а только есть она, окаянная. Ой, есть! Кажись, и в мыслях ничего такого не было, а вдруг прилучится, и засосет под сердцем, и из головы не идет, и томит, и дразнит… Что же это?… Вот хоть бы с ним. Думал, кроме Анели, и в сердце никому места не хватит, глядь — княжна эта! И будто клин в голову; что дальше — то более!… Она вдруг стала перед ним как живая, с разгоревшимся личиком, прикрывшись рукавом. Он улыбнулся своей грезе и томно прикрыл глаза. Княжеской крови, благородного кореня и зазора никакого нету, — думал он и улыбался.
   Князь— то Куракин как его почтил!
   Действительно, через день после приключения Петра на двор Теряевых въезжали вершники, и едва князь Михаил Теряев вышел, оповещенный, на крыльцо, как во двор уже въезжал князь Куракин.
   На середине двора слез он с коня, а князь встретил его на нижней ступеньке крыльца и под руку помог ему подняться. Войдя в горницу, помолился Куракин, трижды поцеловался с князем, а потом повел свою речь.
   — Приехал я, князь Михайло, до тебя, отблагодарить тебя, милостивца! — и с этими словами он поясно поклонился князю. Теряев даже смутился.
   — Что ты, что ты, Иван Васильевич! Что я тебе такого сделал?
   — Не говори! — перебил его князь. — Не ты, так сын твой моему роду великую услугу сделал. А кого за сына благодарить, как не отца родного!
   — Который сын? — недоумевал князь, и Куракин рассказал ему всю историю с нападением и освобождением. Князь и рад был, и хмурился. Рад, что сын его такому родовитому князю услугу сделал; хмурился, что сам ничего не знал про это.
   А Куракин попросил Петра позвать и лично ему в пояс кланялся.
   Князь Теряев потом выговорил сыну, а тот только усмехнулся.
   — Э, батюшка, — сказал он, — да стоило ли о таких малостях милость твою тревожить?…
   Вспоминал про все про это Петр и улыбался шире и радостней.
   И то, решил он под конец, повидаться с нею надо. Пусть Кряж девушкам скажет!…
   По нынешним временам молодые люди годами видаются друг с другом, и медленно пробуждается в них чувство любви, побеждаемое нередко рассудком. Тогда же взгляда одного довольно было, чтобы загорелось сердце неугасимым огнем. Может, тому немало способствовала теремная жизнь и трудность увидеть девичье лицо, так же, как девушке увидеть мужчину.
   Как бы то ни было, загорелось сердце и у Катерины, молодой княжны.
   — Ах, Луша, — говорила она своей сенной девушке, — и раньше в иную пору о нем думала, а тут и из головы не идет Все он да он!…
   — Дело девичье! — смеясь отвечала Луша. — Пожди, княжна, я тебе с ним встречу сделаю. Наш сад с их двором только тыном отделяется.
   — Ах, что ты! Срамота-то какая!
   — А какая срамота тут? Ему за честь будет! Опять и порухи нет тут никакой. Не смерд он, а князь и царю самому известен. Погодя и косу расплетем княжне нашей, боярышне!
   Катерина зарделась вся, как маков цвет.
   — Ах, Луша, — прошептала она, — и хорошо, и страшно! Не иначе все это, как присуха злая!…
   Луша только махнула рукою.
   — Присуха! И сказала, боярышня моя! Присуха — коли силком, старик какой или урод, что ли, а князь Петр — гляди не наглядишься: молодец молодцом, что сокол ясный!

VII СМУТА

   Мрачный, с угрюмою думою, отраженной и на лице, возвращался Терентий Михайлович домой из боярской думы Все казалось ему неладно, все не по нем! А что он мог сделать со своим голосом, ежели надо всеми верх держит Ордын-Нащокин, а самая дума — одна прилика только.
   Он один удумает, а бояре прочие только бородами покивают в согласие.
   А выдумки все только на то сводятся, чтобы из людишек последние животы вытягивать. Все налоги да налоги. Небось свою казну не ворошат, монастырям одни только льготы, а все надобности из смерда да посадского выбивают. Где же справедливость? Истинно протопоп говорит: приходят последние дни. Умы смутилися, и зло царит над людьми. Антихристу на руку, радуют злоправители сердце дьявола!
   Истинно так!
   — Дорогу князю Терентию Теряеву! Многие лета князю! Здрав, князь, буди! — раздались вокруг него голоса и вывели князя из задумчивости. Он оглянулся и увидел, что въехал в толпу. Вокруг него теснились и гультяи, и посадские, и с десяток купцов.
   — Мир вам! — сказал князь. — Чего собрались?
   — А так… гуторили! — ответил стоящий у самого его стремени.
   Князь взглянул в его лицо и нахмурился: слишком нагло глядели на него холопские очи.
   — Кто будешь?
   — Человек Божий с костьми да кожей! — ответил он, отходя в толпу.
   Князь тронул пятками коня, и он двинулся вперед. Народ, любивший князя, провожал его криками, но князя нисколько не радовали эти выражения приветствий.
   Чуялось в этих сборищах что-то недоброе.
   Вот уже недели две, как сбираются такие толпы народа на всякой площади, шумят, галдят, чинят буйства пьяные и выкрикивают угрозы. Недавно одного приказного затравили на улице насмерть.
   А толпа, проводив князя Теряева, снова загудела.
   — Читай, кто грамоте обучен! — кричал сиплый голос.
   — Тсс! Тише, оглашенные! — останавливая шум, кричали другие. Возле дьяка в суконной скуфье столпились густою толпою, и он, держа в руках печатный лист, выкрикивал:
   — И поборы те не в казну государеву, а в карманы приспешников!…
   — Верно! Головы эти прямо себе в карманы кладут! Видели!
   — И бояре ближние только до царя заслон. Всем людишкам злые вороги. Матюшкин этот…
   — Тсс! Стрельцы!
   Дьяк поспешно юркнул в толпу, бросив наземь лист, а в ту же минуту в толпу врезался отряд стрельцов с приставом в голове, который, нещадно колотя палкою направо
   и налево, хрипло кричал:
   — Расходитесь вы, голь кабацкая! Виселиц на вас мало, пра слово! Дьяволы, куда прете, али пищали захотели?
   — Пожди, будет тебе ужо, толстобрюхий! — ворчали те, которым попало от него палкою, и лениво шли в сторону.
   Князь въехал во двор, спешился и прошел в свою половину. Скинув кафтан, он остался в однорядке поверх шелковой зеленой рубашки и стал крупными шагами ходить по горнице.
   На душе его было тяжело и смутно.
   Вдруг он остановился и, побледнев, нахмурился.
   В дверях его горницы появилась Дарья Васильевна, его молодая жена. На лице ее, пока еще не раскрашенном, выражалась тихая печаль.
   — Чего тебе? — спросил отрывисто Терентий.
   Дарья сделала к нему шаг и заговорила прерывающимся голосом.
   — Терентий Михайлович, свет батюшка, вымолви хоть слове, чем я провинилась пред тобою. Не бьешь, не голубишь, не бранишь, ни слова ласкового. Коли не мила тебе более, не мучь, скажи свое слово, отправь в монастырь, заточусь я там и дни скоротаю, а то ныне и на людях срам. Иду наверх, государыни спрашивают, иные прочие мужьями похваляются, а я и слова сказать не могу.
   Голос ее поднимался все выше и выше и обратился в жалобный вой. Она подошла ближе к князю и протягивала к нему свои руки.
   — Что мне делать, сиротинке, скажи сам, господин! Убей лучше, но не мучай так!
   Князь устало махнул рукой.
   — Не вой! — сказал он резко. — Надо будет в монастырь услать — ушлю, а теперь не докучай мне! иди!
   Глаза его грозно сверкнули. Дарья Васильевна покорно склонила голову и пошла прочь, но недобрым огнем вспыхнули и ее глаза.
   «Хорошо, — подумала она, — знаю я твои дела скаредные. Проведают про них и иные кто!»
   Попытка примирения не удалась княгине, и из послушной, покорливой жены она сделалась врагом заклятым. Кровь Голицыных сказывалась.
   А князь схватился руками за голову и даже застонал.
   Ах, когда увидал он Морозову и полюбил ее, знал тогда он, что с ним делается. На душе его было темно и мрачно, но знал он, что любви ради он на все пойдет, хоть на душегубство.
   А теперь? Нет любви к боярыне. Вместо нее какая-то радость, какой-то трепет. Как сиянием окружен лик боярыни, когда он ее видит: словно с образа глядит угодница, когда она на него смотрит, и нельзя не думать о ней, но и любить нельзя. Помнит он, как она чумных подымала, и что же? Не коснулась ее злая зараза!
   Теперь у нее и протопоп-прозорливец, свят человек, и Меланья, сестра ее по Христу, и Киприан юродивый. Все славят Бога и клянут никонианцев, и он тут же с ними.
   Во что верить? Чему кланяться? Царь ли и патриарх согрешили против Бога? И в то же время ему приходили на ум горячие речи Аввакума, его страданья…
   Чего ради?
   Говорят, антихрист идет; близок последний час, а Никон его окаянный предтеча. Ежели правда так?
   Чем излечить душу, кому открыть наболевшее сердце с его язвами?…
   И вдруг лицо его просветлело и успокоилось. Он захлопал в ладоши и явившемуся отроку отрывисто приказал:
   — Коня!
   И тотчас стал торопливо сбираться в дорогу, забыв о еде.
   Ради спасенья души своей! Чего же о еде думать-то?…
   Ему вспомнилось строгое подвижническое лицо его деда, князя Терентия, в монашестве Ферапонта.
   Вот кто решит его сомнения!
   И он, выйдя на двор, вскочил на коня и погнал его к Николе Угрешскому.
   Вдруг конь его шарахнулся в сторону.
   Подняв руки и загородив дорогу, перед ним стоял юродивый Киприан. Рыжие лохматые волосы его торчали копною, сермяжная рубаха спускалась до пят, на косматой груди сквозь дыры рубахи виднелись вериги.
   Князь осадил лошадь.

VIII У МОРОЗОВОЙ

   Юродивый опустил руки и хрипло засмеялся.
   — Божьего человека, княже, — и испугался! Стыд тебе.
   — Прости, Бога для, — ответил князь и хотел снова тронуть коня, но юродивый затряс головою.
   — Не, не, княже! Нельзя! Такой сумный, такой гневный, куда тебе ехать, как не до нашей матушки? К ней поезжай! Мир у нее, благодать у нее; наш отец провидец, страстотерпец, у нее, а ты куда задумал? К никонианцам! Тьфу!…
   Князь вздрогнул. Откуда этот юродивый мог знать его мысли? Легкая улыбка прошла по его губам. Он сказал:
   — Ну, пусти, Киприан, я к ней поеду!
   — Что дело, то дело, с Богом! Душу очистишь; Христа спасешь; берегись никонианцев! Тьмы они порождение, сатанинская блевотина. Ну, с Богом!
   Князь тронул коня. Киприан медленно пошел дальше, крича во весь голос:
   — Берегитесь, православные! Антихрист пришел! Сломлены заветные печати, и гром на всех никонианцев.
   Князь ехал и думал: «Поговорю с ними. Тоже умные люди. Просветят и рассеют тьму мою, а так жить нельзя», — и снова лицо его омрачилось, и он понурил голову. Есть люди, которые вечно, хотя и смутно, ищут правды и, найдя хоть призрак ее, готовы положить за нее головы. Таковы сектанты. К таким натурам принадлежал и князь Терентий.
   Он въехал на двор дома Морозова, спешился и, сдав холопу коня, знакомой дорогой пошел к терему боярыни.
   В эту пору боярыня успела отвоевать себе некоторую самостоятельность. Постоянно занятый Морозов как-то примирился с неустанным благочестием жены своей и дозволил ей в терему держать и странниц, и юродивых, оказывать помощь нищим и убогим.
   Царь Алексей Михайлович умилялся, слушая о жизни Морозовой, и не раз говорил ее мужу:
   — Ништо, ништо, Глеб, она за всех нас молебщица, и в Домострое писано: «церковников, и нищих, и маломожных, и бедных, и скорбных, и странных призывай в дом свой и по силе накорми, и напой, и согрей». Так-тось! Пойдешь домой, кланяйся ей от нас.
   И Глеб Иванович смирялся.
   Федосья Прокофьевна устроила дом свой совсем на монастырский лад. Жили у нее в то время до пяти инокинь, два юродивых, Киприан и Федор, да временно приютился и Аввакум.
   Князь Терентий вошел в горницу, и сразу охватила его атмосфера иной жизни, чуждой всего суетного. Воздух был пропитан запахом росного ладана и лампадного масла. В полумраке простая дубовая мебель и голые стены придавали горницам суровый вид.
   Неслышно ступая, к нему подошла женщина и, поклонясь поясно, спросила:
   — До боярыни?
   — До нее, мати, — ответил князь, проникаясь настроением.
   — В моленной, — ответила она, — с протопопом беседует, а ты не бойсь, иди! Она до тебя благожелательна…
   Она пошла вперед, а за нею двинулся и князь, тихо ступая по холщовой дорожке. Скрипнула маленькая дверь, и они вошли в моленную, в ту самую комнату, где князь расстался со своей любовью. В уголку сидел Аввакум, а у его ног на низкой скамейке Федосья Прокофьевна. Она устремила на него глаза, и прекрасное лицо ее дышало таким энтузиазмом, что князю оно снова показалось ликом иконы, а перед ней сидел Аввакум, тощий, сухой старик в темном подряснике.
   Черты изможденного лица его были жестки, обличая непреклонную волю; глубоко впавшие под густыми бровями глаза горели неудержимою страстью, и весь он, сухой, высокий, согбенный, с жиденькой бороденкой, с листовицей в руках, казался пророком.
   Приход князя прервал их беседу.
   Аввакум метнул на него быстрый враждебный взгляд, а боярыня плавно поднялась со скамейки.
   Князь помолился на иконы и, поясно поклонившись боярыне, сказал:
   — Во имя Отца и Сына и Святого Духа! Прости, боярыня, что встревожил не вовремя!
   — Аминь! — ответила боярыня. — Я тебе, князь, всегда рада, а ноне еще и праздник у меня: протопоп в гостях.
   Аввакум пристально взглянул на князя, пронизывая острым взглядом, словно хотел проникнуть в его душу. Боярыня сказала ему:
   — Вот, отче, князь Терентий, сын князя Михаила Теряева-Распояхина. В ладу я с ним и согласии.
   Князь низко поклонился ему и подошел под благословение.
   — Никонианец? — строго спросил его Аввакум, не поднимая руки своей.
   — По неведению, — тихо ответил князь Терентий.
   Аввакум все-таки не благословил его.
   Глаза его вспыхнули.
   — По неведению, — повторил он, — все, яко овцы бессловесные, яко умом помраченные, идут в геенну огненную, антихриста ради, и все говорят, «по неведению». Свет им, яко заря, сияет — глаза щурят и отворачиваются. Знамение небесное не видят. Истинно сказано в Писании: «Очи имат и не видят; уши имат и не слышат».
   Князь слушал его, опустя голову и не зная, что отвечать ему.
   Аввакум тяжело перевел дух.
   Боярыня спросила с ласковой улыбкой:
   — Почто, князь, пожаловал? Аль соскучал?
   Князь вздрогнул при звуке ее голоса, поднял голову и, встретив ее приветливый взгляд, не мог скрыть правды и ответил:
   — Случаем, боярыня! Смутно на душе было, и вздумал я поехать к деду моему, отцу Ферапонту, на Угреш, а по дороге Киприан встретился и к тебе послал, а я и рад.
   Боярыня тихо улыбнулась и сказала:
   — Что я могу, убогая? О чем дума твоя была?
   Терентий не скрыл и прерывающимся голосом рассказал о своих сомнениях.
   Где правда? Страшно ему душу загубить, и не видит он пути и исхода в своих сомнениях…
   Лицо боярыни осветилось. Она встала и, протянув руку к Аввакуму, взволнованно сказала Терентию:
   — Сам Бог устами Киприана направил тебя сюда. Не мне учить и наставлять тебя. Вот пастырь. За ним иди!
   Волнение охватило Терентия. Он упал в ноги Аввакуму и воскликнул:
   — Отче, вразуми!
   И послышался ласковый голос протопопа:
   — Научу тебя, миленький, на то и сюда пришел. Было мне видение: «Иди и вразуми неразумных, спаси от геенны огненной заблудшихся», и пришел я, и Господь Бог со мною. Царь преклоняет ухо свое ко мне. Бог поможет, и вразумлю!…— И он начал говорить, — сперва тихо, плавно, потом более и более распаляясь, и наконец речь его полилась бурным потоком. Что было прежде и что теперь? Где прежнее благословение? Где прежняя вера? Один соблазн! Он говорил:
   — Вот поют вместо: «благословен грядый», — «обретохом веру истинную» То их пение на великое поношение православной нашей веры. Горе нам, горе! Имя сыну Божию переменили и печатают «Иисус». Звон и пение церковное — православным соблазн и попущение. Все-то кругом антихристово измышление и изощрение, дабы уловить душу православную. Наложил Никон проклятый печати антихристовы и на самого царя, и на слуг его, да не будет так! Господь Бог видит правду и указует избранным Его, а за гонения венец мученический; так древле гнали апостолов и учеников его!…
   И много говорил Аввакум, умиляя душу Терентия, населяя ее страхом за никонианцев и укрепляя в старой вере.
   Когда они расставались, Аввакум благословил и поцеловал его.
   — Еще единую овцу спас от сетей дьявола! — сказал он с умилением. — Благодарю Тя, Господи!
   Терентий возвращался домой успокоенный; смелый и бодрый. Он знал, что ему делать, что думать, что говорить, и ко всему его радовала мысль, что боярыня так же думает, что он ей теперь брат по духу и скреплен с ней крепкими узами.
   По дороге он опять встретил Киприана, и на этот раз сам остановил своего коня.
   — Спасибо, — сказал он ласково, — что надоумил меня!
   Киприан широко улыбнулся и потряс кудлатой головой.
   — Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых, и совет нечестивых погибнет! — заорал он таким диким голосом, что конь шарахнулся в сторону и понес князя.
   Князь скакал и был рад этой быстрой езде, которая возбуждала его и соответствовала настроению его духа.
   Конь был весь в мыле когда князь въехал во двор. Он слез с коня и прошел в свои покои, едва раздевшись, как подошел к божнице и, сложив два перста, стал быстро наотмашь креститься, повторяя:
   — Тако верую! Тако верую!
   И никто в доме не знал, что происходит в душе Терентия и какие тучи он собирает на свою голову.

IX НОЧЬ СВИДАНИЙ

   Прошло три дня. Князь Петр вернулся домой и стал слезать с коня, когда к нему подошел Федька Кряж и низко поклонился.
   — Вернулся? — сказал Петр. — Долго же вы были! Что ж он, доволен?
   Кряж встряхнул волосами и ответил:
   — Приказал благодарить твою милость, а мне целый ефимок подарил!
   — Что же наколдовали? — спросил князь, идя в горницу
   — Всего было! — ответил Кряж, идя за ним. — На мельницу водил, на воде гадали. Что он говорил, не знаю, а князь больно повеселел.
   Петр отпустил своего стремянного и лег на лавку в ожидании обеда. Через несколько минут его позвали наверх. Как и прежде, обедали все вместе, только теперь уныло и хмуро проходила общая трапеза.
   Князь Терентий сидел мрачный, сосредоточенный, а жена его, Дарья Васильевна, то и дело злобной усмешкою кривила губы.
   Молодая княжна Анна было бледна и задумчива, да и Петр не больно радостен.
   Старый князь и княгиня тревожно смотрели на детей своих и не знали, что делается в их сердцах. Даже когда окончился обед и женщины ушли, отец, оставшись с сыновьями, не знал, как вести беседу, чтобы хоть немного заглянуть в их души.
   И он стал сперва говорить о царских делах, о боярине Нащокине.
   — Великого ума муж! Всякую иноземщину видел и больно перенял…
   Терентий усмехнулся и сумрачно сказал:
   — Перенял только, как с людишек по две шкуры драть. Посчитать теперь налогов, податей всяких — беды! Стон кругом. Что в Москве делается?
   Старый князь покачал головою.
   — А что иначе сделать? Казна оскудела. Ратные люди деньгу требуют, а без ратных людей нельзя. Война с Польшею, война со Швецией.
   — И дома нелады, — добавил Терентий и вдруг сказал: — Потому прежнюю веру утратили, никонианством заразились!
   — Что? — закричал старый князь. — Али ты не в своем уме?
   — И очень в своем, — хмуро ответил сын и вышел из горницы.
   Старый князь испуганно и изумленно посмотрел ему вслед.
   Так вот откуда вся его угрюмость. Господь упаси, до царя дойдет ежели.
   Петр тревожно посмотрел на отца.
   — Давно это у него? — спросил отец.
   Петр покачал головою.
   — Он старший брат. Мне ли его допрашивать, а сам — ты знаешь — он и слова не скажет.
   — Эх, — вздохнул князь, — на горе этого протопопишку сюда допустили.
   И с этими словами он, не допив кубка с медом, тяжело поднялся с лавки и пошел в опочивальню.
   Скоро все в доме спали, начиная от князя с сыновьями и до цепного пса, окромя Федьки Кряжа, которому в эту пору была большая работа.
   Сейчас же едва стихло все в доме, он шмыгнул в сад и громко прокуковал кукушкою пять раз. На этот его сигнал из терема вышла сенная девушка и, осторожно оглядываясь по сторонам, подошла к Кряжу. Они оба ушли в кусты, где шпалерами разрослись малина, крыжовник и смородина, и там зашептали.
   — С чем, Федька? — спросила девушка.
   — Помалкивай только! Пришел и на нашу улицу праздник! Вот тебе перво-наперво от князя рубль, а дальше и больше будет!
   Лицо девушки вспыхнуло радостью, и она быстро спрятала мелкие гривенки в карман.
   — А что ему надо? — спросила она.
   — Занеси княжне весточку, а как стемнеет да все наши полягут, ты ее сюда приведи. Коли надо будет, уломай!
   Девушка быстро закивала головой.
   — Ну, ин, ин! — ответила она. — Веди князя, а уж я нашу сюда доставлю. Поди, она и сама рада. Соскучилась.
   — Иди же! — сказал Кряж.
   Девушка кивнула ему и быстро побежала к терему, сверкая босыми пятками.
   Кряж постоял на месте, покуда она не скрылась, потом вышел из сада, перешел двор и позади служб ловко перелез через высокий частокол, отделявший двор от сада князя Куракина. Здесь ему ждать не пришлось. Напротив, стоявшая тут же под корявою грушею девушка, видимо, давно дожидалась его, потому что весело засмеялась, едва он показался из-за частокола. И лицо Кряжа расплылось тоже в приветливой улыбке.
   — Эй, зазнобушка! — проговорил он, быстро обнимая девушку. — Чай, ждала не дождалась, очи просмотрела, сердце высушила, а я и тут!
   — Пусти, — смеясь говорила девушка, стараясь вырваться из его объятий, — пусти, леший! Ну! Пра, леший, изломал всю, ишь! — И, с силою рванувшись, она освободилась от Кряжа, хлестнув его по плечу со всего размаха.
   Кряж только засмеялся от этой ласки. Лицо девушки приняло серьезный вид.
   — Ну, будя! — сказала она. — Мы тут с тобою балакаемся, а княжна ждет не дождется. Князю сказывал?
   Кряж мотнул отрицательно головою.
   — Не, а только ты с княжною приходи нонче в сад ввечеру, как все спать лягут.
   — Да чего ж приходить-то, коли ты не сказывал?
   — Сказать недолго, ужо скажу. Раньше времени не было. Ты уж только меня слушай! Князь-от теперь во! Так и пышет. Ему мигни только!
   — Ну-ну, скажу княжне! Порадую! Только и ты не обмани, — И, окончив деловой разговор, она начала другим тоном: — А где сам пропадал? Вчера не был, позавчера тож, а я-то его, дура, жду да жду. Где тебя носило?
   Кряж усмехнулся.
   — Где был, теперь нету. Отсюда вон как далеко, и не видать, а сказать и не можно!
   — Что! Али князь посылал?
   — Много будешь знать, скоро состаришься; а ты лучше-ка обними меня!