Виктор Точинов
Темные игры

Темные игры полуночи
(рассказы)

Часть I. Темные игры полуночи

Ночь накануне Дня Дураков
(хроника кошмара)

   29 марта, 11.29, квартира Немчинова
   Большой кошмар начался незаметно. В тот самый момент, когда закончился кошмарик маленький — на полторы где-то тысячи печатных знаков.
   …
   «… навсегда канули в архивах ОГПУ-НКВД-КГБ. Судьба потомства от этого чудовищного брака неизвестна…»
   Дима поставил многоточие и усомнился: «потомства от этого брака» или «потомства этого брака»? Ай, да какая разница… Пуристы все равно такие опусы не читают. И пустил файл на сохранение.
   Не шедевр, конечно. Но вполне продаваемо. Не «Бульваръ» купит, так «Сплетница», не «Сплетница», так… — да разве мало в Питере еженедельников на шестнадцати страницах, о которых продавцы в электричках зазывающе кричат на весь вагон: «Семь сканвордов! Пятьдесят свежих анекдотов!! Эр-ротический рассказ!!! И многое, многое другое!» Димино творение — как раз то многое-многое… И подписи под ним не будет. Будет только в самом конце, над выходными данными, предупреждение нонпарелью: «Номер содержит фальсифицированные материалы». Ну и ладно. Что слава? — Дым! А деньги платят вполне реальные…
   Дима Немчинов был хохмачом профессиональным и наследственным — по линии отца. У того, правда, шутки были грубы и незамысловаты — но готовил он их тщательно и результатов дожидался с незаурядным терпением. Мог, например, раскалить на конфорке металлический рубль, выложить на лестницу и ждать, прильнув к дверному глазку, жертву — не знающую еще, что напротив квартиры Немчиновых за оброненными деньгами наклоняться опасно…
   Дима относился к отцу с легкой снисходительностью и его шутки считал низкопробными. Недостойными культурного человека. Нет, нет и нет — такое не для него, с первых опытов на тернистой наследственной стезе хохмы Димы отличались некоей интеллигентной изысканностью. Скажем, во время перерыва на обед Дима извлекал пару крутых яиц и, счищая с одного скорлупу, заводил с умным видом про то, какая удивительная штука обыденное яйцо: в пресной воде тонет, а в морской — всплывает; скорлупа разрушается от легонького удара цыплячьего клюва изнутри, а снаружи выдерживает несколько килограммов на квадратный сантиметр — и самому сильному человеку рукой яйца не раздавить, потому и разбивают скорлупу каким-нибудь твердым предметом; а химический состав белка… Здесь Диму перебивали, в любой компании найдется Фома неверующий и тут же заявит: а я вот раздавлю! На, попробуй — и по жертве собственного упрямства и глупости стекала липкая смесь желтка и белка, а Немчинов виновато говорил: «Ну надо же, забыл сварить…». Юмор тут был, по убеждению Димы, на порядок выше, чем в шутках папаши. И никто всерьез не обижался (ростом и силой, надо сказать, сынок удался в Немчинова-папу, мужика на редкость здорового).
   Сейчас эти первые дилетантские розыгрыши даже смешно вспоминать — Дима вспоминал, смеялся — и порой пускал в ход хорошо забытое старое.
   Но чтобы шутить над людьми с надлежащим размахом, надо или работать в правительстве (желательно в министерстве финансов), или пристраиваться в средства массовой информации. В правительство Диму не приглашали — на его визитной карточке скромно значилось: литератор. Любопытствующим, какими творениями осчастливил он отечественную литературу, Дима отвечал попросту: многими; пишу для газет, журналов, сценарии для телевидения…
   Почти и не врал. Так, слегка преувеличивал, особенно насчет телевидения — оттуда обращались к Диме редко: сочинял пять-шесть сюжетов в год для кочующих с канала на канал дебиловатых программ типа «Скрытой камеры». Но был один день в году, когда услуги Немчинова требовались и вполне серьезным информационным программам — и этот день близился… Дима ждал его во всеоружии — готовил большой прикол.
   Он и сам не подозревал, насколькобольшой.
    29 марта, 11.30, там же
   Большой кошмар начался банально. С обычного телефонного звонка.
   — Хорошо что застал, Серега, я убегать собрался, а пейджер у меня отключен сегодня, — соврал Дима, не желая показывать собеседнику, что уже третий день безвылазно сидит дома, ожидая звонков — в том числе именно этого. Впрочем, тот, надо думать, догадывался о чем-то подобном — в последнее время дела у Димы шли не блестяще.
   — Ну и отлично, — Залуцкий вечно куда-то спешил, разводить долгие политесы ему было некогда и он с ходу взял быка за рога. — Слушай, старик, может возникнуть потреба в твоих бесценных услугах. Ничего не обещаю, но для Юльки мы тут отсняли первоапрельскую пенку — а ей сюжет чем-то не нравится. Если не доведем до ума — придется переснимать. У тебя там нет мыслей светлых в загашнике?
   Тоже врал, понятное дело. Ничего они для Юлечки Вишневской, восходящей телезвездочки, еще не сняли — просто загодя сбивал цену.
   — Не знаю, Серега, не знаю… — протянул Дима. — Что-то вы поздно спохватились. Почти все путнее раздал… Есть, правда, классный сюжетец — уже обещал на шестерку. Но если успеете перехватить и не пожмотничаете…
   — Изложи коротенько, — попросил Залуцкий, ни на секунду не поверивший в интерес со стороны шестого канала. По большому счету, взаимной ложью тут и не пахло — обычный, входящий в правила игры, блеф.
   Дима изложил. Залуцкий притворно засомневался:
   — Да вроде было что-то похожее на первой кнопке в прошлом году…
   — Во-первых, не в прошлом, а три года назад. Во-вторых, после овечки Долли и генетических продуктов тема пройдет как по вазелину, схавают как миленькие… И нервы публике пощекочем, и в духе времени — прославим родную науку.
   — И что ты хочешь с этого поиметь? — перешел наконец к главному Залуцкий.
   Дима ответил.
   — Ну-у, старик, ты дал… — зашелся Серега в притворно-возмущенном удивлении. — Да Посовец за вдвое дешевле клевый сюжет предложил: Моника-минетчица к нам на презентацию своей книги прилетает. А ее у «Невского Паласа» сгребает милиция, приняв за шлюшку… И телка у него на примете есть задастая, в парике и темных очках — вылитая Левинская.
   Посовец был коллега по цеху и злейший Димин конкурент — личность жалкая и ничтожная, с самым низкопробным, для дебилов, юмором. Но Дима не стал поливать грязью засранца, сказал только:
   — Смотрите сами, баба склочная, по судам ведь потом затаскает… Да и хорошая хохма должна пугнуть как следует, а кого ты бюстом Моники напугаешь?
   Потом немного поспорили на математические темы — в каких разумных пределах можно корректировать названную Димой цифру. Боезапас аргументов у Немчинова оказался значительно больше.
   — Смотри дальше, — гвоздил он, как из ротного миномета. — Аксессуары потребные я привожу с собой, уже все готово. Кореш мой, тоже Димка, Одинцов — помнишь, пили как-то вместе в «Царскоселке»? — так вот, он завтра и послезавтра у себя в лаборатории дежурит, ночью — все договорено, только подскочить надо попозже, после шести, когда народ порасползется. Ну и захватить с собой, что положено. Опять же и вид у него, пока не выпьет, совсем не лаборантский — вылитый молодой ученый, раздвигатель горизонтов познания. А Юльку вашу вы потом доснимете с вводным словом на фоне билдинга ихнего — классно выйдет, если подходящую точку выбрать: устремленный в небеса храм, блин, науки… Да тебе все ж на халяву в руки валится, а ты еще торгуешься? Несолидно…
   Похоже, убедил.
   — Ну ладно, старик, я еще немного подумаю… Если что — брякну завтра с утра. Ты пропуска на всякий случай закажи… Кстати, какой билдинг?.. не догнал я что-то…
   — Если по Гагарина от центра ехать, знаешь высокое такое серое здание слева? Вокруг домишки маленькие, оно на вид совсем небоскребом смотрится…
   — А-а-а… Вот это где… Я-то думал, там таможня…
   — Да там теперь и таможня, и банк, и куча фирм разных — чего только нет, все в аренду посдавали. Но и за НИИ еще кое-что числится…
   Они распрощались и Дима довольно прищелкнул пальцами — дело выгорело, а насчет «подумать» Серега так, по инерции форсу подпускает…
    30 марта, 15.49, редакция «Царскосельского листка»
   Большой кошмар разворачивался неторопливо. Ведь быстро только кирпичи падают на голову — но это, по большому счету, не кошмар. Несчастный случай.
   …Готовить «аксессуары» для праздничного прикола пришлось в редакции, где Дима три последних дня не появлялся, провоцируя служебные неприятности. Теперь пришлось отрабатывать — и к лучшему, народу в выходные меньше обычного, можно без помех подготовиться к телехохме.
   Готовили (точнее говоря — варили) на редакционной плитке, смахнув с нее кучу бумажного хлама. Добровольным помощником в нелегком деле вызвался Левушка Райзер, большой энтузиаст заниматься чем угодно, кроме своих прямых обязанностей.
   — Вроде остыло… — потряс Левушка небольшую миску, куда они залили экспериментальную порцию варева.
   — Жидкое слишком, — безрадостно констатировал Дима, брезгливо тыкнув пальцем в студенистую массу.
   — Может, желатина мало? — предположил Левушка.
   Может, конечно, и мало. Только больше все равно нет, и взять сейчас негде, точнее некогда — через три часа съемка. Черт побери! Надо было плюнуть совсем на службу, соврал бы уж потом что-нибудь — и двинуть прямо к Наташке, у нее работа надомная… Уж бабы в варке всяких желе да пудингов наверняка лучше разбираются…
   — Что, если крахмал добавить? — пришла в кудрявую голову Левушки свежая мысль.
   — А где его взять сейчас в темпе? — тоскливо посмотрел на часы Дима. Гениальную идею на корню губило неумелое техническое воплощение.
   — У Петровны вроде валялся. Еще с осени. Она у нас экономная, скотчем окна не заклеивает, клейстер варит… Сейчас схожу быстренько.
   Вернулся он минут через десять, с бумажным пакетом, украшенным надписями на явно заграничном языке. В языках они оба сильны не были.
   — Точно крахмал? — подозрительно спросил Дима, рассматривая принесенную порошкообразную субстанцию. — Странный какой-то…
   Честно говоря, о внешнем виде крахмала он имел довольно смутное представление. И едва ли отличил бы, к примеру, от муки. Обмакнул палец в порошок, но лизнуть не решился.
   — Не знаю, — отнюдь не рассеял сомнений Левушка. — Петровны не было, я у нее в столе пошарился. Вроде на крахмал похоже… Сыпь, не отравишься, все равно не для еды.
   И Дима высыпал весь подозрительный порошок. Без остатка
   Райзер долго будет потом видеть один и тот же кошмарный сон — пакет медленно, тягуче наклоняется, белая струйка едва ползет вниз, он пытается крикнуть, помешать, гортань парализована, руки тоже, Немчинов ничего не видит и не слышит — и Левушка раз за разом будет просыпаться с бешеным криком: «Останови-и-и-ись!!!»
    30 марта, 16.18, там же
   — Варите что-то? Какой нынче праздник? — в дверь проник чуткий породистый нос Люськи Синявской, большой любительницы угоститься на халяву. Вслед за носом в их комнатушке очутилась и его законная обладательница.
    Чтоб ты раньше пришла,неприязненно подумал Дима, глядишь, надпись бы на пакете перетолмачила…Про Синявскую ходили слухи, что она великая полиглотка, закончила филфак и владеет не то пятью, не то даже шестью языками — впрочем, никому в редакции проверить это не удавалось, ввиду отсутствия знатоков латыни, греческого и португальского. Приходилось верить на слово, но французскую и англицкую мову Люська знала точно. Но их трудам это никак помочь не могло — разорванный в клочки пакет-улика был уже выброшен в мусорный бачок в мужском туалете.
   — Так что готовите, мальчики? — застывшая лет десять назад на тридцати с хвостиком Синявская звала мальчиками абсолютно всех представителей противоположного пола.
   — Любовный напиток варим, — мрачно ответил Дима, не терпевший Люську. — Приворотное зелье. Тебе для работы не надо, как первой свахе? Нальем по сходной цене…
   Еще в последние времена Союза, когда брачные объявления печатались лишь в плюющих на все прибалтийских газетах, Люська Синявская выступила в роли застрельщика и новатора — открыла в районной газете еженедельную рубрику «Знакомства», угодив в телесюжет как «первая сваха города Пушкина» — и прозвище приклеилось.
   Он надеялся, что после таких слов Люська отвалит, позволив без помех продолжить эксперимент с крахмалом. Ан нет, настырная стерва с охотой включилась в пикировку:
   — Я вообще-то с этим делом завязала, но для вас, мальчики, готова вспомнить юность золотую и расстараться. Больно смотреть, как вы холостыми на корню сохнете. Особенно Левушка… совсем иссох… как былинка, от ветра клонится…
   Райзер, с трудом втискивающийся в пятьдесят четвертый размер, смущенно попытался втянуть живот. Дима, перейдя на «вы», начал откровенно хамить:
   — Да какие наши годы, мы еще с Левой показакуем… А вот вам, Людмила Федоровна, пора бы наконец о семейной жизни задуматься…
   Похоже, проняло. О скрипуче-ледяной голос Синявской можно было уколоться и обрезаться:
   — Я вообще-то замужем, Димочка…
   — Да-а-а?… — недоверчиво протянул Дима, сжигая все корабли и переходя все Рубиконы. — Еще замужем? А глаза какие-то неудовлетворенные… Костика, наверное, плохо кормите — не справляется мальчик?
   Удар ниже пояса. У Костика, не то четвертого, не то пятого мужа Синявской (лет на семь ее младше), сейчас действительно голодные времена. Гонконгские «мыльницы», понакупленные весьма далекими когда-то от фотодела гражданами, подорвали доходы вольного фотографа. Люськина писанина кормила обоих.
   Синявская яростно фыркнула и вышла, не прощаясь.
   — Зря ты так, — сказал миролюбивый Левушка. — Нагадить она может ох как не слабо…
   — Да и черт с ней! И на листке этом свет клином не сошелся, давно тут все опостылело… — зло парировал Дима, и, немного успокоившись, добавил:
   — Ну все, пора разливать. Придерживай формы…
   Большой кошмар вступил в новую фазу.
    30 марта, 19.02, лаборатория НПО «Гранат»
   Коридоры были пустынны, даже самые записные субботние трудоголики к семи часам вечера давно разбежались. Одинцов, Димин приятель и тезка, сразу провел их в лабораторию, и тут же куда-то поспешил — не иначе как за стаканами и закуской, очертания литровки сквозь полиэтиленовый пакет он углядел мгновенно.
   — Ну, старик, давай в темпе, — Залуцкий возился с камерой, — распаковывай свои аксессуары. Побыстрее надо уложиться, Гера вон домой торопится… У него жена там молодая одна скучает. Ну а мы посидим потом по-холостяцки, вспомним дни былые…
   Гера, на редкость молчаливый паренек, настраивал осветитель. Дима, проникнувшись сочувствием к нему и к молодой жене, быстро распаковался.
   — Ну как? Красотища?!
   — М-да… — неопределенно протянул Залуцкий и почесал в затылке.
   — Погоди, Серега, посмотришь в движении — как живая будет… Куда бы ее плюхнуть-то…
   — А вон тара подходящая… — Залуцкий подставил найденную на соседнем лабораторном столе посудину.
   — Это называется чашка Петри, — поделился научными познаниями Дима, хотя использовал сии чашки лишь в качестве пепельниц на пьянках с Одинцовым. — Да грязная она какая-то…
   — Вываливай, старик, вываливай, время дорого…
   Дима вывалил. Продукт их с Левушкой творчества (самый маленький, залитый в качестве формы в небольшую миску) теперь слизисто поблескивал боками в чашке Петри. Получилось на самом деле удачно — темная тряпка, скомканная и залитая желе, неопределенно и размыто просвечивала сквозь студенистую массу, а когда Дима тянул за привязанную к ней прозрачную, совсем незаметную рыболовную леску — псевдомедуза действительно колыхалась и дергалась как живая. Тряпка казалась неведомым внутренним органом.
   Подошел Дима Одинцов — с четырьмя свежевымытыми стаканами и кое-какой закуской.
   — Отложи пока, — строго сказал ему Серега. — Сначала съемка.
   Начали снимать. Одинцов, в чистом халате и вправду похожий на молодого, подающего большие надежды ученого, нес квазинаучную ахинею. О воздействии фазомодулированным лазерным лучом на клетку в парафазе митоза, позволившем после многолетних опытов добиться фактически беспредельного роста клетки без ее деления — и о необозримых прикладных перспективах, сулимых этим открытием.
   Вся его речь была написана Димой после получасового знакомства с научно-популярной книжонкой по цитологии. Глаза «молодого ученого» блестели, в голосе звучал неподдельный энтузиазм — то ли от гордости за великое изобретение, то ли от перспективы близкого знакомства с принесенной Залуцким бутылью.
   Камера снимала то восходящее светило науки, то гигантскую суперклетку, шевелящуюся весьма даже зловещим образом. Потом Одинцов включил так называемый «лазер». Нелепая эта конструкция была слеплена им на скорую руку из нескольких разнородных приборов, а источником луча служил обычный эндоскопический осветитель. Включил и стал демонстрировать воздействие «фазомодулированного излучения» на клетку-великаншу.
   Клетка дрыгала боками сильнее прежнего под действием невидимой глазу лески, светодиоды на конструкции мигали, стрелки на циферблатах подергивались, генераторы радостно гудели и индукторы исправно наводили магнитные поля — засняли и это.
   Одинцов намекнул было на перерыв с перекусом, но Залуцкий был неумолим. Заставил готовиться ко второй ударной сцене — выросшие до совсем уж баснословных размеров клетки-мутанты совершенно самостоятельно ползают по полу лаборатории (этих двух персонажей Дима отливал в большом и глубоком тазу).
   С одной мутанткой, правда, вышла накладка — развалилась на части, когда Дима слишком сильно потянул за леску. Зато другая оказалась выше всяких похвал, ползла по пластиковым плитам совсем как живая. След за ней оставася широкий, липкий и слизистый, неприятный даже на вид…
   — Снято! — объявил наконец Залуцкий. — Достаточно. Общие планы и сцены с сексапильными длинноногими лаборантками я и в архиве найду. А Юльку на фоне любого подходящего института в центре сниму, незачем сюда на окраину тащиться… Выключай свет, Гера, и собирай технику…
   Уцелевшую амебу-переростка и осколки разрушившейся скинули в большой эмалированный бак для лабораторных отходов, забив его почти полностью — и оставили тут же, у стола с «лазером», постановив захватить и вынести уходя (само собой, потом забыли). Про первую, умеренных размеров мутантку, так и оставшуюся в запачканной результатами какого-то опыта чашке Петри, тоже никто не вспомнил: Гера спешил к жене, Одинцов к бутыли, а Залуцкий и Дима переругивались по поводу написанных последним для обаятельной Юлечки Вишневской слов, якобы никуда не годящихся…
   Репетиция Большого кошмара закончилась.
    30 марта, 20.58, там же
   — Н-ну, старики, за науку! — и три лабораторных стакана с энтузиазмом звякнули друг о друга. Тосты разнообразием не блистали: за журналистику, за простую и за телевизионную, уже успели принять — теперь за науку, ну как же за нее, кормилицу, не выпить?
   Пили в соседнем помещении, в лаборантской — здесь было поуютней, о чем-то надрывно пел магнитофон (который, впрочем, никто не слушал), стены украшали постеры с полуголыми красотками и плакатики с псевдоуказами псевдо-Петра о лихом и придурковатом виде для подчиненных и с лягушками, злобно душащими жующих их цапель.
   Разговор шел оживленный, но довольно бессвязный. Залуцкий рассказывал байки из жизни телезвезд (порой сбиваясь на собственные амурные похождения), Одинцов налегал на водку и предавался благостным воспоминаниям о былых пьянках и сопутствующих им приключениях, Дима безуспешно пытался ознакомить приятелей с очередной, свежепридуманной хохмой.
   — Вот спорим, я твои шнурки от ботинок… съем! За тридцать секунд. Оба. Спорим? — приставал он к тезке-Одинцову.
   — Ищи дураков, — не поддавался на провокации тот. И назидательно говорил Залуцкому:
   — Никогда с Немцем не спорь! Ни о чем и ни на что! Я раз в кафешке поспорил на пиво, что он мне все пуговицы на штанах за минуту отпорет и пришьет — он пиво проставил и ушел. А я как мудак последний потом домой шел, за ширинку держась — у него и нитки-то с иголкой при себе не было!
   Дима хихикал воспоминаниям о давнишней хохме и грозился подложить «подарочек» в стол к сучке-Синявской, Серега торжественно клялся, что в жизни ни на какие пари с Немчиновым не подпишется, а Одинцов вдруг решил, что показавшая дно литровка настоятельно требует добавки — и полез в какой-то тайник, где держал заначку медицинского спирта…
   … Слабо донесшийся из соседнего помещения звук, в котором слились воедино звон упавшего стекла и сырой шлепок — этот звук никто из троих не услышал…
   Последний шанс остановить Большой кошмар был упущен.
    31 марта, 03.12, там же.
   Проснулся Одинцов от дикой жажды. И от боли в затекшем и скрюченном теле — валялся в позе эмбриона на коротеньком диванчике в лаборантской. Свет не выключен, на столе бутылки, стаканы, остатки закуски. Приятелей не видно — смутно вспомнилось, что вроде провожал их до выхода… Или только до лестницы? Да какая разница, не маленькие, доберутся…
   Казалось, напильник языка сейчас до мяса раздерет наждачно-шершавое нёбо — Одинцов заставил себя встать и отправиться на поиски спасительной влаги. Лучше всего, конечно, помогла бы сейчас бутылочка холодного светлого пива, но по беде сойдет и обычная вода из-под крана… И он, пошатываясь, побрел к ближайшему крану…
    31 марта, 03.23, там же
   Ну хохмач, подумал Одинцов злобно. Литру проставили, большую часть сами выжрали, а мне тут за вашими хохмами прибираться?
   Наискось через всю лабораторию тянулся липкий слизистый след. Пять минут назад, ковыляя к раковине, Одинцов переступил его, просто не заметив. Но теперь полегчало — желудок всосал огромное количество воды и тут же изверг обратно вместе с не успевшим уйти в кровь спиртным и жалкими остатками закуски. Спазмы были болезненными, зато голова немного прояснилась, в движения вернулась некоторая уверенность, а предметы перестали расплываться перед глазами. И тут же он увидел след от немчиновской хохмы. От новой хохмы — Одинцов прекрасно помнил, что следы от использованных на съемках амеб он вытер еще до начала гулянки.
   Ну Немец, ну жучара… Собирался, значит, пугалку какой-то сучке подложить. А тут с пьяных глаз решил потренироваться… А кто крайним окажется? Да я и окажусь… Найдет Василий Никитич утром в понедельник под столом такую гадость — и прощай непыльная работа. Ну точно, не смогли они уйти так просто, не наигрались в свои бирюльки — вон бак валяется на боку, пустой — надо понимать, вернулись потихоньку и решили еще пошутить маленько…
   Он двинулся по следу. Поблескивающая дорожка постепенно расширялась, а потом… ну козел Немец! — а потом Одинцов увидел серый бетон пола, кое-где просвечивающий сквозь разъеденные пластиковые квадраты. Еще несколько шагов — и пластика под слоем слизи вообще не оказалось, а сама дорожка уперлась в оббитую жестью дверь — за ней, знал Одинцов, не то большая каптерка, не то кладовая, сверху донизу забитая всякой деревянной рухлядью, в основном притащенной со всего НПО старой и ломаной мебелью. Там же громоздился в углу штабель мешков с давно просроченными питательными средами. А еще из-за двери доносилось совершенно неуместное журчание.
   Там где-то была раковина с краном, в самом дальнем углу, подумал Одинцов. От мысли, что пьяные хохмы Немца еще не закончились, ему стало зябко. Не задумываясь, как зловредный хохмач смог добраться до крана сквозь непроходимые деревянные завалы, как вообще смог проникнуть за запертую дверь, Одинцов машинально потянул за дверную ручку.
   Дверь легко и совершенно неожиданно распахнулась. Собственно, ее как таковой и не было, то есть отсутствовала сама деревянная панель — и видимость двери составлял лишь жестяной лист, которым дверь была обшита. Замок звякнул об пол. Ломаной мебели Одинцов не увидел — убивать надо за такие мудацкие шутки!— перед ним стояла высокая, метра два, студенистая и подрагивающая, полупрозрачная стена желе. Внешним контуром она точно повторяла жестяную оболочку двери — присутствовали даже выемки от дверной ручки и выпавшего замка. Козел…
   Трепещущая стенка оставалась в неподвижности секунды две-три. А потом обрушилась, подмяв Одинцова. Последней его мыслью было: Сука!!! Морду набью, шутник хре-е-э-э-о-о…
    31 марта, 13.25, 33 отдел милиции
   — Медуза-а-а!!! Помоги-и-и-те!!! Здоровенна-я-я-я!!! Во весь коридор!!! Ноги ж… а-а-а-а! Скорей!!! Медуза… медуза… О-о-у-а-а! Скоре-е-е-е-ей!!!!!!
   Рвущиеся из трубки звуки сверлили барабанные перепонки, и после второго вопля Летунов переключил звонок на громкую — пусть случайно заскочивший в воскресенье дознаватель Егоршин тоже послушает. Но потом что-то в криках ему не понравилось, и он неуверенно спросил коллегу:
   — Может, психушку вызовем? А то замочит кого-нибудь с такой белки-то…
   Дознаватель ответил сурово:
   — Ну его в….у, пусть соседи вызывают. Не наше дело… — Егоршин очень не любил алкоголиков.
   Но Летунов уже решил по-своему.
   — Адрес, адрес скажи!!! — орал он, переключив разговор обратно на трубку, — адрес скажи, сейчас выезжаем…
   Трубка коротко запиликала.
   — Каждый выходной так звонят… — пожаловался Летунов. — По шесть-семь раз… Как с утра начнут лимонить… Прошлый раз просили убрать со своего балкона грузовик, ЗИЛ, — дескать, свалился сверху, все банки с огурцами передавил…