Шереметев. Кошка, кошка за печью. Поди, поди… (Дает ему шляпу, толкает к двери.)
   Ягужинский уходит. Шереметев идет к печке. Из-за нее выходит Екатерина.
   Здравствуй.
   Екатерина (делает книксен). Гутен таг…[71]
   Шереметев. Зовут как?
   Екатерина. Элене – Катерина…
   Шереметев. Хорошо зовут… Ну, Катерина, садись, не бойся, не обижу.
   Екатерина. Спасибо.
   Шереметев. В плен тебя взяли? Ай-ай… Бывает, бывает. Роду какого – боярышня?
   Екатерина. Нет, служанка… В услужении была у пастора Эрнеста Глюка.
   Шереметев. Служанка? Очень хорошо. Стирать умеешь?
   Екатерина. Стирать умею. Наваристые щи умею варить.
   Шереметев. Весьма хорошо. А мне, видишь ты, в походе без женщины трудновато, и холодно, и голодно, нет тебе рубашки постирать… Да то, да се… Ну, что же ты – девица?
   Екатерина (заплакала). Нет уже.
   Шереметев. Очень хорошо… Значит, замужем?
   Екатерина. За королевский кирасир[72] Иоганн Раббе.
   Шереметев. Убит, чай?
   Екатерина. Не знаю. Как вашим войскам ворваться в Мариенбург, – Иоганн бросился в озеро и поплыл.
   Шереметев. Утонул… Плакать, Екатерина, не надо… Ты молодая, красивая… Погоди немного, по первопутку пошлю солдата в Новгород, привезут тебе платье шелковое, пестрое, шубенку лисью… Есть хочешь?
   Екатерина. Очень.
   Шереметев (хлопотливо сдергивает полотенце с того, что стоит на столе). Ах, батюшки, а есть-то и нечего… Тебе бы, чай, пряничков медовых хотелось?.. Вот мясо да хлеб черствый… Вино пьешь?
   Екатерина. Не знаю. (Быстро ест.)
   Шереметев. Значит, пьешь.
   Екатерина. Значит, пьешь.
   Шереметев. Ишь ты, какая голодная… Покушай, выпей, обойдись… Мы хорошо заживем… Я ведь еще ничего себе?
   Екатерина. Ничего себе…
   Шереметев. Меня бабенки любят… Бранить или побить – я это никогда… Само собой, и ты со мной поласковей…
   Екатерина. Как вас величать?
   Шереметев. Борис Петрович.
   Екатерина. Выпейте со мной, Борис Петрович.
   Шереметев (наливает). Здравствуй, Катерина.
   Екатерина. Здравствуйте, Борис Петрович… Садитесь поближе уж.
   Шереметев. Ишь ты какая, черноглазая…
   Входит М е н ш и к о в.
   Меншиков. Отвел… На печку уложил… Чистый волчонок…
   Шереметев. Да господь с тобой, Александр Данилович, ты бы пошел к себе, поужинал, опосля потолкуем.
   Меншиков. Так, так, так… Это кто же у тебя такая?
   Шереметев. Да так, девка одна пленная, белье стирает. Ужина-то у меня и не собирали, и горячего нет, ты поди к себе, поди.
   Меншиков (глядит на Екатерину: внезапно – горячо). Фельдмаршал, уступи девку!
   Шереметев. Да господь с тобой, Александр Данилович… Она мне самому нужна…
   Меншиков. Продай… Ей-ей, продай… Не пожалею, торговаться не стану…
   Шереметев. Да что ты, не надо мне твоих денег.
   Меншиков. Кобылу отдам караковую!.. Бери чепрак и седло!
   Шереметев. Да не хочу я твоей кобылы!
   Меншиков. Ох, не ссорься со мной, фельдмаршал…
   Шереметев. Да на что тебе эта девка далась, Александр Данилович! Да и девка-то худая… Все у тебя есть: молодой, взысканный… Чего ты у старика последнее отнимаешь.
   Входит Поспелов.
   Поспелов. Александр Данилович, царевич тебя зовет, вина требует, сердится.
   Меншиков. Ладно… Фельдмаршал, подумай хорошенько… Мне ведь что загорится – через огонь полезу. (Подходит к Екатерине.) Ну, где тебе с такой, старому, справиться!.. Верно я говорю?
   Екатерина. Где тебе с такой справиться!
   Меншиков (целует ее). Сахарная! (Идет к двери.) На другом отыграешься, фельдмаршал. (Уходит.)
   Шереметев. Бесстыдница… Ах ты бесстыдница!

Картина третья

   Деревянные палаты Меншикова в Петербурге. Меншиков входит, сбрасывает шляпу, плащ.
 
   Меншиков. Катерина, Катерина!
   Екатерина (появляется в боковой двери). Здесь я, Александр Данилович, свет ясный…
   Меншиков. Сейчас гости будут.
   Екатерина. Гости.
   Меншиков. Готовь скорее, что есть дома… Дай-ка новый парик да кафтан побогаче.
   Екатерина кидается к сундуку, достает.
   Царь вдруг приказал – чтоб была ассамблея.
   Екатерина. Александр Данилович, у нас – только холодное, горячего ничего нет.
   Меншиков (одеваясь). Ставь что есть… Да на разные столы насыпь табаку кучками, да трубки, свечи, шахматы не забудь. Водки покрепче, перцовой, – иностранцы будут.
   Екатерина. По какому случаю ассамблея?
   Меншиков. Дура! Погляди. (Показывает на груди портрет Петра.) Походил я в царских денщиках, довольно. Сегодня пожалован губернатором Питербурха.
   Екатерина. В сем случае позвольте поцеловать вас в сахарные уста.
   Меншиков (у зеркала, надевая парик). Оставь, не мешай… Я муж государственный, – целуй руку.
   Екатерина. Александр Данилович, но ведь и города такого еще нет, одни болота да черные хижины.
   Меншиков. Построим… А что, плохи мои палаты?.. (Указывая в окно.) Неву отвоевали у шведа – наша. Балтийское море – наше… Гляди: это тебе не город… К осени закончим крепость, – швед зубы сломает… Адмиралтейство – не хуже, чем в Амстердаме… По берегам дворцы будем строить… Ну, ступай, ступай, никак уж идут…
   Екатерина. А мне где прикажешь быть, на кухне?
   Меншиков. Побудь где-нибудь… Начнем танцевать – приоденься, отчего же, попляши… Только не суйся ты на глаза Петру Алексеевичу.
   Екатерина. Отчего не соваться на глаза Петру Алексеевичу?
   Меншиков. Отчего, отчего… Была у него девка Анна Монсова, он про нее узнал нехорошее и ее – долой. Вот уж около года ходит один, как голубь… Смотри, Катерина…
   Екатерина. Смотрю, Александр Данилович. (Уходит.)
   Меншиков (в окошко). Эй, Шафиров, здорово… Иностранцев веди с красного крыльца… Куда же ты в грязь лезешь, потонешь, левее бери, по доскам…
   Чистая перемена.
 
   Там же. Широкие двери в глубине раскрыты. Столы. Свечи. Гости сидят за столом, пьют, курят. За одним из столов – иностранцы: купец Блек, шкипер Зендеман. Шафиров и около М е н ш и к о в с кувшином. За другим столом – Петр играет в шашки с Ж е м о в ы м, около купец Свешников.
 
   Меншиков (Шафирову). Почему англичанин не хочет пить, почему скучен?
   Шафиров. Господин Блек обижается, что государь на него не глядит.
   Меншиков. Больно уж твои иностранцы важны приехали.
   Шафиров. Деньги у них большие, Александр Данилович.
   Меншиков (купцу Блеку). Господин Блек, надо тринкен.
   Блек (подняв палец, предостерегая). Но-но-но!
   Шафиров. Да он говорит – для него чересчур крепко.
   Меншиков. А нам в самый раз. Не хочет, не надо… Шкипер Зендеман, выпьем за первый голландский корабль, что ты не побоялся – приплыл к нам в Петербург…
   Шафиров (переводит). Let's drink to the first Dutch ship in Petersburg, your health – you weren't afraid to come to us.[73]
   Зендеман. Тринкен? Можно. (Пьет с Меншиковым.)
   Меншиков. Ты правильный человек, морской человек.
   Зендеман. Крепкий водка.
   Меншиков. Нам таких людей побольше. Давай еще.
   Петр (Жемову). Стоп! Плутуешь, брат.
   Жемов. Правильно, Петр Алексеевич, отроду я не плутовал. Три пешки беру и тебя – в нужник.
   Петр (раздумывая). Постой, постой…
   Свешников (Жемову). А тебе бы, кузнец, поддаться надо.
   Жемов. Зачем я ему поддамся? Мы в крепкие играем, не в поддавки.
   Свешников. Все-таки.
   Жемов. Это ты, купец, все-таки… А мы – не все-таки.
   Петр. Ладно. Сдаюсь. (Меншикову.) Данилыч, я проиграл полтину, заплати ему.
   Меншиков (подходя). Мин херц, Шафиров говорит – у англичанина Блека деньги большие. Только он хочет тяжелый договорчик, чтоб весь мачтовый и корабельный лес шел ему и никому больше… А уж надутый, мин херц, как пузырь, сидит. И дает дешево.
   Петр встает, подходит к иностранцам. Они встают.
   Петр. Выпить хочу за любезного брата моего аглицкого короля.
   Шафиров (переводит). The tzar wishes to drink the health of his beloved brother, the king of England.
   Петр. Данилыч, крепышу, самого жестокого.
   Меншиков. Есть, мин херц, самого жестокого.
   Блек. Every Englichman drinks the first glass to his king, the second to the invincible English navy and the third – to the welfare of English trade.
   Шафиров (переводя). Он говорит, всякий англичанин первый-де стакан пьет за своего короля, второй-де за аглицкий непобедимый флот, третий – во здравие аглицкой торговли.
   Петр. Так пусть англичанин все три стакана и выпьет во здравие. (Сам наливает, подает.) За короля!
   Блек пьет.
   За флот!.. Пей, пей, купец, сие крепко да здорово.
   Блек пьет.
   За барыши…
   Блек. Будет… Невозможно…
   Петр. То-то, с другого стакана по-русски заговорил… Пей…
   Блек пьет.
   Ну вот. Теперь поговорим о делах.
   Зендеман (Меншикову). Царь Петр умный голова.
   Меншиков. А ты что думал!
   Петр, Блек, Шафиров и Меншиков отходят в глубину, разговаривая. Появляется Алексей. Озирается с зябкой улыбкой, кланяется в спину отцу. К Алексею подходят Шереметев и Буйносов.
   Шереметев. Здравствуй, Алексей Петрович. Буйносов. Что опоздал, царевич, нездоров, что ли?
   Шереметев. Ну, как тебе – против Москвы – на новом месте?
   Алексей. Ничего… Хорошо у вас… Партикулярно…[74]
   Буйносов. Сыровато маленько, город-то на болоте… Место зыбкое…
   Алексей. Ничего, стерпится, слюбится… Господь терпеть приказал…
   Шереметев. Наслышаны, наслышаны, радости ждем от тебя…
   Алексей. Какой радости?..
   Шереметев. Что женить тебя батюшка собрался на австрийской принцессе…
   Алексей. Ничего не знаю, это дело батюшки… А я еще не разумен…
   Шереметев. Породниться с австрийским императором – это большой политик, царевич.
   Алексей. Ты к чему это клонишь? Все вы тут загадками разговариваете… Точно и не русские люди, ей-ей… (Отходит.)
   Буйносов. От табаку у него головка кружится.
   Шереметев. От табаку ли?
   Буйносов. Ох, табак, табак! Какой его сатана выдумал? А вот у меня, скажем, две девки с цепей рвутся, а ведь женихов-то здесь в Питербурхе нет… Кои молоды – все за море посланы.
   Шереметев. Женихов тебе весь Преображенский полк да весь Измайловский…
   Буйносов. Род-то наш уж очень знатен. Ведь князья Буйносовы от Романа Буйноса-Овчины, что вышел в тринадцатом веке из цезарской земли с дружиною.
   Шереметев. Так, так…
   Буйносов. Три века в государевой думе сидим боярами и окольничими… Не хочется худородного-то в зятья брать, породу портить.
   Шереметев. Так, так…
   Буйносов. А ведь придется?
   Шереметев. Ох, придется.
   Буйносов. Сделай милость, фельдмаршал, уж шепни ты государю словечко: может, сам ко мне сватом приедет, все-таки честь была бы.
   Шереметев. Само собой.
   Проходят. Ягужинский проходит с двумя немками.
   Первая немка. Мой дедушка был пивовар, и мой папаша был славный пивовар, и мой Иоганн пивовар.
   Ягужинский (второй немке). Загадки умеете отгадывать?
   Первая немка. Она еще боится. Она еще недавно из Москвы. Ее папаша преславный булочник в Немецкой слободе.
   Ягужинский (второй немке). Отгадайте изящную загадку: что лучше – любить и потерять, или вянуть – не любить, зато не потерять?
   Первая немка (хохочет). Она этого еще не понимает… Она очень стыдливая.
   Ягужинский. Обтерпится… Мы люди веселые…
   Они проходят
   В дверях шум. На четвереньках вползает огромный человек, на нем поп Битка и князь-папа – Никита Зотов.
   Битка. Обидели, обидели нас, не позвали…
   Князь-папа. Пьем, пьем, пьем во имя всех пьяниц, во имя всех скляниц, во имя всех кабаков, во имя всех Табаков…
   Битка. Аминь! Оскверняю дом сей и все пьяное собрание…
   Буйносов. Тьфу! Поп, а безобразничает.
   Битка. Мне царь безобразничать приказал… Мы с князем-папой с утра трудимся, бочонок водки вылакали за твою княжескую непомерность.
   Подъезжают к столу, слезают с человека, берут кубки.
   Князь-папа. Пьем, пьем, пьем во имя всех брюхатых, во имя всех толстозадых, во имя всех ленивых, во имя всех спесивых…
   Битка. Во имя воров и казнокрадов. Аминь!
   Меншиков. Будя вам орать, дьяволы!
   Битка. Обидели духовное лицо! Степан, вези нас к бочке. (Опять садится на Степана, едет по комнате.)
   Зендеман (хохочет). Поп верхом на человеке!
   Битка (протягивает ему стакан). Трижды оскверняю питие… Пей, иностранный…
   Зендеман. Русский любит шутить. Виват![75]
   Князь-папа. Во имя всех ветров, во имя всех шкиперов…
   Битка на Степане и князь-папа уезжают в глубину. Хохот гостей.
   Оттуда на первый план выходит Алексей, лицо его искажено, глаза расширенные, побелевшие.
   Алексей. Антихристы, антихристы…
   Буйносов. От табаку это у тебя, от дыма табачного, царевич… Пойдем на крыльцо, подыши ветром, сокол ясный…
   Они проходят. Появляются Петр и Шафиров.
   Петр (Шафирову). Скажи этому пузырю: я сам повезу лес в Англию. Не продавать ему ничего… Свешников!
   Свешников торопливо подходит.
   Ставь водяное колесо на реке Ижоре, ставь лесопилку, пили доски, пили мачтовый лес… Воровать будешь?
   Свешников. Господи, Петр Алексеевич, да для нас царская копейка дороже, кажется, своей жизни.
   Петр. Помолчи… Дам тебе два барка трехмачтовых, – погрузишь лес и повезешь в Лондон.
   Свешников. Петр Алексеевич, боязно, языкам мы не научены.
   Петр. Учись… Приказываю. Даю год сроку… Ответишь…
   Свешников. Горячий ты какой, Петр Алексеевич.
   Петр. Я вас, бородачей толстопузых, знаю, – учены вы в московских рядах воровать, теперь поучитесь торговать.
   Свешников. Господи, да когда же мы…
   Петр. Данилыч, заготовь указ: первому негоцианту-навигатору – заграничный патент, чтоб пять лет с него не брать пошлин… Как тебя, Свешников, – Алексей… А по батюшке?
   Свешников. По батюшке? Так ты с отчеством будешь нас писать? Да за это, государь Петр Алексеевич, что хочешь с меня спрашивай. Никитич я – по батюшке…
   Петр. Ладно. Придет время, спрошу… Ты вот что, Алексей Никитич, поди к шкиперу Зендеману, выпей с ним, подружись, сходи на его корабль… Все там высмотри и выспроси, чтоб у нас было не хуже.
   Свешников. Все будет сделано, Петр Алексеевич. (Отходит.)
   Петр. Данилыч, почему ассамблею хоронишь, почему танцев нет?
   Меншиков. Мин херц, тебя только ждали. (Вынимает платок, машет.)
   Начинается музыка.
   Блек (церемонно кланяется Петру, хотя не трезв на ноги). Сэр… Экскюз ми…[76]
   Шафиров. Он уже согласен на нашу цену, Петр Алексеевич.
   Петр. Теперь наша цена будет дороже… (Блеку.) Плясать, плясать иди.
   Меншиков. Мин херц, что же, начинай, кавалеры, дамы ждут.
   Петр. Бабы не вижу подходящей. (Увидел появившуюся принаряженную Екатерину.) Это кто такая?
   Меншиков. Эта? Так, мин херц, пленная одна, за экономку у меня живет.
   Петр. Почему ее раньше не показывал?
   Меншиков. Робкая очень, пугливая.
   Петр. Врешь, врешь… Пускай она мне поднесет.
   Меншиков. Хорошо, мин херц. (Екатерине.) Поднеси чарку вина Петру Алексеевичу, поцелуй в губы, как полагается.
   Екатерина. Александр Данилович, лучше не надо этого…
   Меншиков. Ты и впрямь дура. (Наливает чарку, ставит на поднос.) Поднеси.
   Битка. Ликсеич, смотри, не обожгись об девку.
   Петр. Иди к черту.
   Екатерина (поднося чарку). Прошу покорно, герр Питер…
   Петр выпил, поцеловал ее в губы.
   Спасибо.
   Петр. Откушай и ты. (Наливает ей.)
   Екатерина. Спасибо. (Пьет.)
   Петр. Танцуешь?
   Екатерина. Очень хорошо… Спасибо…
   Меншиков. Весь день, мин херц, поет да танцует между делом, такая веселая.
   Петр. И поешь хорошо?
   Екатерина. И поешь хорошо… Спасибо…
   Меншиков. Заладила – спасибо да спасибо… Ты расскажи что-нибудь.
   Екатерина. Расскажи что-нибудь. Он же не простой человек. Можно вас просить, герр Питер?
   Петр (нахмурясь). Просить? О чем? Ну, проси.
   Екатерина. Налейте мне еще вина в рюмку.
   Петр (захохотал). Вот так попросила… Ну, попросила? Прошу, мамзель, на польский. (Берет ее руку.)
   Екатерина. Спасибо.
   Петр и Екатерина танцуют.
   Битка. Ликсеич, смотри, как бы у тебя голова не закружилась.
   Петр (танцуя). Плясать всем.
   Общий танец.
   Екатерина. Ай! Извините, герр Питер…
   Петр. Что с тобой?
   Екатерина. Так стыдно мне… Подвязка развязалась… Извините… (Садится, поправляет.)
   Петр (отходит к столу, наливает, пьет, не сводя глаз с Екатерины). Ловка, ловка плясать, как огонь…
   Меншиков. Тут еще есть одна, мин херц, немка-булочница, ну, чистый розан…
   Петр. Я пойду – прилягу на часок. А вы тут пошумите без меня, попляшите.
   Меншиков. Постель готова.
   Петр. Скажи Катерине – взяла бы свечу, посветила мне в спальне. (Уходит.)
   Битка. Ликсеич, ты шалить собрался, грех великий…
   Меншиков (проводив до двери Петра, возвращается, берет свечу). Катерина… Царь хочет, чтобы ты взяла свечу – посветила ему в спальне.
   Екатерина. Господь с вами, Александр Данилович!.. Не понесу свечу.
   Меншиков. Иди… глупая…
   Екатерина. Свет мой… Жалеть будете…
   Меншиков. Иди, говорят тебе… Сама виновата…
   Екатерина. Сама виновата?!
   Меншиков. Иди!
   Екатерина уходит со свечой.
   Музыканты, давай Бахусову, застольную!
   Во имя всех скляниц, Во имя всех пьяниц, Во имя всех кабаков. Во имя всех дураков.
   Князь-папа, шкипер Зендеман и Жемов пляшут.
   Жемов. Стойте, давай расстанную.[77] (Запевает.) «Ясный сокол, что не весел, что головушку повесил».
   За ним поют все.
   Битка (Меншикову, который поет и пьет). Данилыч, завей горе веревочкой…
   Меншиков (схватил его с бешенством). Сволочь, ты чего царю нашептывал?
   Битка. А я к тому и приставлен – ему на ухо нашептывать.
   Меншиков (льет ему из кувшина в глотку). Пей, мгла пьяная, адский сын…
   Битка. Будя… (Валится.)
   Екатерина появляется в дверях, глядит на Меншикова. Музыка смолкает.
   Меншиков (кидается к ней). Ну что, Катя, царь заснул?
   Екатерина ударяет его по щеке. Меншиков кинулся к ней. Она ударила в другой раз. Он согнулся, целует ей руку.
   Алексей (из глубины глядит на Екатерину). Сука!

Картина четвертая

   Кремль. Тронная палата. Собираются монахи, бояре, купцы. Проходит Алексей, с ним – Буйносов, Таратутин и Вяземский.
 
   Таратутинбородой, в старорусском платье). Приехал, приехал… А уж мы не чаяли узреть. А он, месяц ясный, вот он, – приехал.
   Буйносов. Три дня без отдыху скакали из Питербурха-то в Москву… Ох ты!
   Таратутин. Громче, князь Роман, у меня ухи завалило.
   Буйносов. Говорю: так жить знатным особам – это разве жизнь, это – тартарары.
   Таратутин. А мы живем в Москве ничего себе, богу молимся.
   Алексей. Молитесь, молитесь, бояре, бог милостив.
   К ним подходят еще бояре.
   Молитвы у нас никто не отнимет.
   Таратутин (не расслышав). Чего отнимать-то хотят, – денег опять, что ли, надо?
   Буйносов. Ох, господи…
   Вяземский. Денег! Опять денег?
   Алексей. Не знаю, ничего не знаю бояре… Мне-то, убогому, ничего не надо, ни денег, ни крови человеческой. Была бы тишина да покой… Ох, опять я гляжу на эти стены, – вот она где, Россия, дедовская, истовая…
   Буйносов. Русь православная без немецких сосисок…
   Вяземский. Нет ее! Кончили Русь православную! Хоть в Литву, хоть в Польшу без оглядки беги…
   Алексей (рукой коснулся его волос). Какой ты горячий, Вяземский, какой глупый…
   Вяземский. Алексей Петрович, уж дальше поганить – некуда… В Грановитую палату, на седьмое-то небо – чернь влезла… Входят, гляди, как смело, купчишки, аршинники…
   Таратутин. Не верит нам государь Петр Алексеевич, аршинникам стал более верить.
   Буйносов. Ох ти!..
   Алексей. Государь не милостив, да бог милостив. Государь делает свое, а бог свое… У гишторика Барония сказано: король французский Хильперик[78] повреждал уставы церковные и отымал имения, а бог его и убил.
   Вяземский. Убил?
   Таратутин (засопев). По-стариковски дозволь, Алексей Петрович, в плечико тебя… (Целует.)
   Буйносов. Сядем, царевич, сядем, бояре, – князь Ромодановский шествует… Князь-кесарь, ох ти!
   Вяземский. Монстра преужасная…
   Алексей отходит от бояр, кланяется Ромодановскому, садится.
   Ромодановский (входит в царском облачении). Садитесь, бояре, садитесь, иеромонахи, садитесь, торговые люди. (Садится на стул рядом с троном.) Государь Петр Алексеевич изволил собрать вас для думы и совета о великом и неотложном государском деле. Все ли в сборе?
   Входит П е т р в царском облачении – в ризе, в бармах, в мономаховой шапке, – поверх голландского платья, в руках – скипетр и держава. Садится на трон.
   Петр (Ромодановскому). Читай, князь-кесарь.
   Ромодановский (поднявшись, читает). Известно, сколько положено несносных трудов для устроения государства нашего. Вернули мы наши древние вотчины на балтийском побережье. Укрепили Азов и Таганрог. Построены флоты в трех морях. В заботах о процветании торговли и разных мануфактур повелено торговым людям для ведения своих дел учредить Бурмистерскую палату и городские ратуши. Начало положено и тому, чтобы русское государство не одной византийской спесью было сильно, но стало могучим и преуспевающим в ратном деле, в мануфактурах и в горном промысле, в науках и в искусствах. И более того преуспели бы мы, кабы не разорительная война со шведами, коим помогают европейские государства, ненавидящие нас. Восемь лет бьемся мы со шведами… Ныне кровожаждущий Карл со всем своим войском вторгся на Украину. Гетман Мазепа, ища отторжения Украины, воровски изменил нам. На Дону атаман Кондратий Булавин поднял великую смуту. Король Карл идет на Москву. В сей грозный час надлежит каждому отложить попечение о себе. О спасении государства думайте, русские люди. Казна государева пуста…
   Среди сидящих волнение.
   Таратутин. Казна пуста, а у нас и подавно в кармане – блоха на аркане.
   Вяземский. Все, все отдали на корабли да на Преображенские мундиры.
   Буйносов. Пшеницу – весь урожай в казну отдал, солонины десять бочек – в казну отдал… Холопов одним толокном кормлю. А у меня две девки на выданье, платья немецкие им шей, кофием пой, а кофей – восемь гривенничков… Щеки брить каждый раз цирульнику два алтына плати… Откуда у нас деньги?
   Петр. Деньги нужны немедля, бояре. Давайте любовно… Князь Таратутин…
   Таратутин. Слышу плохо, государь.
   Петр (отдавая скипетр и державу Ромодановскому). Сядь на мое место. (Сходит с трона, на который садится Ромодановский, достает из кармана записку.) По фискальной сказке[79] у тебя в чулане зарыло дедовского серебра и золота на сорок тысяч рублей.
   Таратутин. Лгут! По злобе обнесли, ей-богу.
   Петр. У тебя, князь Вяземский, золотой и серебряной посуды на двадцать тысяч рублей сказано, и ты ее спрятал и ешь на деревянной и глиняной.
   Вяземский. Бери! Снимай рубашку!
   Петр. И сниму. Ты, князь Роман Борисович, взял на откуп за десять тысяч рублев кабаки в Новгороде и Пскове, а прибыли с тех кабаков получил пятьдесят тысяч.
   Буйносов. Да где они, где эти деньги? Государь, оговорили меня.
   Петр (поворачивается к монахам). Вы что нам скажете, божьи заступники?
   Иеромонах. Государь, с нас взять нечего, одной милостыней живем Христа ради. Не дай вконец запустеть храмам божиим.
   Петр. Монастырям и приходам лишние колокола снять и везти на пушечный двор. И без того на Москве колокольного звона довольно. Помолчи, отец. Кроме того, московским монастырям сообща внести в государеву казну двести тысяч рублей… Помолчи, отец, я не кончил. Да всем же монастырям и приходам выйти на крепостные работы – копать землю. И выходить не одним послушникам, – выходить всем монахам вплоть до ангельского чина… Я один за всех помолюсь, на сей случай меня константинопольский патриарх помазал… Сядь, велю… Ну, а вы, именитые купцы, что хорошего скажете?