– Там стоит моя подпись? – с каким-то необъяснимым, накипающим бешенством переспросил Любомир.
   Дермлиг два раза перевернул пергамент, с преувеличенным вниманием всматриваясь в письмена. На лбу его проступила испарина.
   – Государь, – сказал он, наконец, с упрямой отвагой в голосе, – здесь стоит ваша подпись. Две подписи… Но Малей Лязло пропил совесть, ему нельзя верить…
   – Ни слова больше! – вскричал государь, хлопая по столу.
   – Я хотел бы…
   – Действуйте по указу! – теряя остатки терпения, взрычал великий князь и схватил со стола грязный сапог.
   Сотник побледнел и как-то особенно выпрямился. Кончик страусового пера, отброшенный от головы назад, подрагивал в бесплодной попытке взлететь.
   – Дайте сюда! – вмешалась летняя Милица и протянула руку за указом.
   Неповиновение начальника стражи выразилось в полнейшей неподвижности.
   – Дайте, – прошипела государыня, срываясь.
   В этот миг она забыла обо всем, кроме испепеляющей ненависти к упрямцу. Она утратила самообладание не более чем на миг, но его хватило Рукосилу. Схватив вдруг весеннюю Милицу, одним рывком он поставил ее за спиной летней соперницы и вскинул над ними руку. На пальце вспыхнула яркая, режущая пронзительным красным светом точка. Раздались несколько громовых слов, под действием которых жуткая дрожь пробрала летнюю Милицу. Она начала извиваться, нечеловечески изворачиваясь и сразу утратив осмысленность лица, начала вздуваться и перетекать, как разгулявшееся тесто. И вдруг раздался хлопок, как если бы из большой бутылки с напором вылетела пробка. Милица лопнула, рассыпаясь в прах, и вместо нее очутилась пред изумленными взорами помертвело глядящая старуха.
   И Зерзень, уже обнаживший меч, чтобы защитить госпожу от Рукосила, со вскриком отпрянул.
   Два резких цвета – черный и белый, – составлявшие в разных сочетаниях наряд женщины, обличали ее ведовство. Отталкивающие черты лица свидетельствовали о недоброй, непримирившейся старости. Один только выпяченный подбородок, казалось, удерживал положенное ему место, между тем как все остальное: рот, нос, глаза – уже начало проваливаться вглубь черепа, как в могилу.
   На плоской груди колдуньи висела жуткая цепь. Крупные черные бусины без порядка перемежались человеческими черепами, конечностями, черт знает чем! Все это было не настоящее, а много уменьшенное, хотя с безукоризненной точностью воспроизводило действительные кости и плоть. Тут висели ладошки, ноги, туловища и, наконец, голые люди, бессильно уронившие свои волосатые или плешивые головы. Люди, тоже очень маленькие, насажены были на продернутую сквозь животы нить. И тут же на общей нити водило зрачком глазное яблоко в натуральную величину. С заметным усилием билось окровавленное сердечко, совсем не похожее на то, как рисуют сердце на владетельских гербах. Исходящие от сердца жилы вплетались в цепь, и кровь струилась, питая чудовищное ожерелье.
   Старуха опамятовалась. Испуганным движением она прикрыла руками, крест-накрест колдовское ожерелье, представлявшее предмет ее особой заботы, и съежилась, словно ожидая удара. Разоблачение ошеломило ведьму не меньше, чем окружающих.
   Зерзень застонал, не отнимая ладонь со лба. Острие обнаженного меча в его упавшей руке коснулось пола.
   Блеклое, будто вываренное лицо Любомира приобрело особенный, помертвелый оттенок.
   – Оборотень, – шевельнулись бескровные губы князя.
   – Именно так, государь, – стараясь не выказывать возбуждения, объявил Рукосил. – Оборотень на великокняжеском престоле.
   – А это не опасно?
   Окольничий как-то судорожно вздохнул, сокрушенный непостижимым простодушием или глупостью – не поймешь чем.
   – Опасно? Мм… разумеется, – пробормотал он, не находясь с ответом. – Думаю, кнут и дыба развяжут ведьме язык. – Обращаясь к государю, Рукосил, тем не менее, не спускал взгляда со старухи.
   – А вторая? – спросил Любомир, оживляясь до такой степени, что решился показать рукой.
   Весенняя Милица как будто порозовела и задышала.
   – Вторая? Нет, это жертва. Это образец, который ведьма использовала для перевоплощения. Я думаю, государь, вы наслышаны об этих сомнительных делах. Перевоплощение возможно лишь в тесном взаимодействии с образцом – и в ту, и в другую сторону. Чтобы вернуться к первоначальному облику, нужно опять иметь образец. А не вернувшись к себе, – он небрежно кивнул на старуху, показывая, что понимает под «возвращением к себе», – колдун не сможет совершить никакого нового превращения. В этом-то вся загвоздка. Цепь последовательных превращений без промежуточного возвращения к первооблику невозможна, хотя некоторые знатоки и отрицают этот закон. Иного, во всяком случае, не доказано. И потому колдун не может избавиться от образца. Если он потеряет образец, – предположим, собака, в которую он превратился, от него убежит и пропадет, – то навсегда и бесповоротно лишится способности к оборотничеству. Последний принятый облик станет для него пожизненной клеткой. Есть и другие опасности не менее того грозные, но не об этом речь. Оборотень на престоле, государь. И вышло так, что я случайно открыл убежище, где ведьма содержала образцы для превращений. Это место вам хорошо знакомо.
   – Не говорите загадками, Рукосил.
   – Ваш государев зверинец.
   При этих словах все взоры обратились на съежившуюся ведьму. Верно, ей трудно было стоять, и, сделав несколько мелких шажков, она оперлась дрожащей рукой о стол. Большие и, несомненно, прекрасные когда-то глаза ее слезились. А может, она просто плакала. Ведь и ведьмы тоже плачут.
   – А вторая? Та, другая. Тоже в зверинце? – Любомир покосился на весеннюю Милицу с каким-то новым, обостренным любопытством.
   – В тайном помещении, государь. Вторая, как вы говорите… скорее первая. Телесное сходство между образцом и оборотнем настолько полное, что с точки зрения простого здравого смысла это один и тот же человек.
   – Да? – спросил Любомир, пристально всматриваясь в весеннюю Милицу, которая под откровенным взором потупилась.
   – Первая, нельзя исключить, осталась девственницей, государь, – как-то очень вкрадчиво и оттого особенно гадко проговорил окольничий.
   На это раз вспыхнул, похоже, и Любомир.
   – Как тебя зовут, милая? – спросил он, неловко кашлянув.
   – Милица, – прошептала она голосом великой княгини.
   – Вот как! Милица! – встрепенулся начальник стражи, очумевший от всего происходящего, казалось бы, уже насовсем. – В таком случае, государыня, я вынужден взять вас под стражу. У меня указ, – и он с привычной, не зависящей от обстоятельств вежливостью коснулся шапки.
   – Не суетитесь, Дермлиг! – резко вмешался Рукосил. – Не порите чушь!
   – Напротив! – хладнокровно возразил сотник. – Я и вас должен взять под стражу. У меня указ.
   Никогда еще не смеялся так Любомир. Он, что называется, закатился в нездоровом припадке хохота, содрогаясь, схватился за живот и согнулся едва ли не под стол.
   А Дермлиг, не расположенный шутить именно потому, что рассматривал этот ералаш как дурную шутку, шагнул вперед, чтобы возложить на плечо окольничего тяжелую руку закона.
   – Не дурите! – огрызнулся Рукосил, но ничего другого уже не успел. По знаку начальника латники кинулись крутить руки, откуда-то явились сыромятные ремни, какими вяжут разбойников и конокрадов. Все зашатались в отчаянной схватке и с бранью ударились о стол, на котором упал и пролился кубок.
   Дермлиг не забыл и Милицу, тронул ее за плечо:
   – Прошу вас, государыня! Мне не хотелось бы действовать силой.
   Однако весенняя государыня и в мыслях не имела сопротивляться.
   Тем временем брошенная без присмотра колдунья метнулась к Милице, схватила ее под локоть с явным намерением потянуть на себя и вырвать из рук стражника. Сотник крепче схватил добычу, но борьбы не вышло. Вспыхнул жесткий сиреневый свет – несколько неразборчивых быстрых слов – и старуха, отвратительно содрогнувшись, обернулась в прекрасную девушку.
   И уже не в летнюю Милицу, а в такую же точно, весеннюю. Рядом с первой, которую держал Дермлиг, объявилась еще одна, точно такая же девушка в зеленом платье, с гладко уложенными волосами. Сходство было полным, зеркальным, повторялись все складки платья, точно так же перекосился пояс и выбилась прядь волос.
   Ошеломленный начальник стражи все равно держал первую из весенних Милиц. Бессознательное его побуждение состояло в том, чтобы не спутать одну с другой. Ибо стоило только девушкам раз или два поменяться местами, и никто бы уже не смог сказать, что здесь правое, а что левое.
   К тому же теперь, когда объявились две тождественные Милицы, Дермлиг должен был заново сообразить, в чем состоит его долг. Замешательство, которое разделял и Любомир, напрочь оставивший смех, оказалось роковым.
   Возвратившая себе девичью живость ведьма выхватила болтавшийся на поясе у сотника кинжал – сверкнуло лезвие – и с жутким, разрывающим сердце хрустом вонзила его в грудь сопернице.
   Девушка сдавленно охнула в объятиях стражника. Казалось, жестокая мука ее была особенно велика от невозможности рвануться под ударом.
   Милица-ведьма отскочила, оставив кинжал в ране.
   – Государь! – выпалила она высоко взлетевшим голосом. – Вот ваша супруга, это я! Другой никогда не будет!
   В бессильном отчаянии со связанными за спиной локтями бился Рукосил, пытаясь разметать стражников, которые продолжали его держать с тупым упорством.
   – Зерзень, ко мне! – крикнула Милица-ведьма.
   Ибо тут, выпустив пронзенную кинжалом девушку, Дермлиг кинулся хватать вторую. И наскочил, выкатив изумленные глаза, на меч. С коротким вскриком ударил его Зерзень навстречу в шею – кровь брызнула из перебитой жилы. Весенняя девушка томно качнулась за спиной падающего сотника и устояла на ногах лишь потому, что Юлий успел ее подхватить.
   Дермлиг рухнул со стуком и лязгом.
   От бешенства и отчаяния потеряв дар речи, Рукосил только мычал. Едва хватило у стражников ума отпустить его, должен был он резво поднырнуть вниз, под стол, чтобы уклониться от разящего меча. Зерзень рубил наотмашь, но не достал окольничего – подвернулось под меч окованное плечо стражника, который в этой скоротечной толчее не имел возможности отпрянуть. Другой удар Зерзеня принял меч одного из товарищей раненого. Их было трое против одного, а Рукосил перевалился под столом и оказался на той стороне, неподалеку от побелевшего, безмолвно взирающего на весь этот ужас Любомира.
   В несколько мгновений все переменилось. Зерзень, выигравший два-три неожиданных для противника удара, должен был отбиваться от свирепо насевших на него мужчин. Как ни ловок и увертлив оказался юный витязь, не было у него ни малейшего вероятия уцелеть. Закованные в железо матерые воины, прижав юношу к столу, рубили сноровисто и расчетливо, как дровосеки. Он же натыкался поясницей на столешницу и неистово вращал меч.
   С ужасным чувством беспомощности, невозможности заслонить и защитить ощущал Юлий тяжесть безвольно просевшей девушки. Ладонь его намокла. Из-под лезвия кинжала пузырилась кровь, распавшиеся губы окрасились розовым. Глаза умирающей закрылись, но надсадное дыхание было шумным, словно девушка сознательно боролась со смертью, поставив против гнетущего небытия все свои лучшие качества: старательность, честность и скромность, – она дышала добросовестно и глубоко. С каждым новым вздохом толчком выходила кровь и с ней вытекала жизнь. И когда насильственное дыхание пресеклось, Юлий заторопился уложить немеющее тело на пол – кровь хлынула горлом. В отчаянии закусив губу, с лихорадочной поспешностью принялся он раздеваться, чтобы сдернуть с себя рубаху для перевязки. Левая нога девушки вздернулась, подогнувшись в колене… и медленно, расслабленно распрямилась.
   Мертва.
   Забыв слова, Юлий взрычал по-волчьи, когда сунулась сюда Милица-ведьма. Но ведьма только глянула. Она кинулась туда, где звенели мечи, страшно пыхтели и топали в убийственной работе мужчины. Махнув рукавом, Милица высыпала сноп искр. Огонь так и шурхнул – стражник прянул, хватаясь за опаленную бороду. А она снова швырнула горсть искр – в глаза. Этот взвыл, она прыснула огнем другого, и Зерзень, подгадав, рубанул противника выше локтя в не защищенное кольчугой место. Последний, оставшийся один на один с врагом, боец растерялся от чертовщины и тоже попал под меч. Зерзень безжалостно добивал раненого в спину.
   Но и сам не уберегся. Страшно вскрикнула Милица, пытаясь предупредить, – Любомир, вскочив на стол, обрушил секиру сверху. Голова витязя треснула вместе с кудрями, и он повалился мешком.
   Милица попятилась, не в силах совладать с обуявшим ее ужасом.
   Связанный Рукосил, мотаясь спиной, крикнул:
   – Держите ее! Что же вы!
   Юлий стоял, в руках его оказался кинжал – прежде острое лезвие торчало в груди девушки, а ныне там осталась неправдоподобно узкая щель, которая наполнилась черной кровью… Еще мгновение – княжич бросился к выходу. На пороге он столкнулся с Ананьей, который стремился в зал с другой стороны, они едва разминулись. За спиной слышалось «держите!» Юлий выскочил на мраморную лестницу, где челядь и латники тоже валили к выходу, крики раздавались уже во дворе.
   Возбуждение распространялось по закоулкам усадьбы, народ во дворе бежал или озирался, куда бежать, проскакал всадник. Обнаженный по пояс Юлий – где-то он остался без рубашки, – измазанный кровью и с кинжалом в руке, никого не удивлял. Княжич лихорадочно шагал по тропинкам. Иногда он судорожно и глубоко вздыхал, как человек, готовый разрыдаться, но не плакал, в глазах застыл сухой блеск. Всякий раз, когда раздавался гам беспорядочной погони, он сворачивал в сторону, шагая без всякого направления, и так наткнулся на ограду, довольно высокую каменную стену. Тогда он взял вбок.
   И тут в зарослях зашуршало, прямо на него вылетела, запинаясь от изнеможения, Милица. Измученная настолько, что остановилась, судорожно разевая рот в жарком, поверхностном дыхании, и несколько мгновений, остолбенев, не находила в себе силы ринуться вспять. Она шарахнулась на кусты шиповника. Широко развевающееся платье, слишком длинное и свободное в подоле, зацепилось, затрещало, напруженно удержало Милицу, – женщина упала, окончательно запутавшись. Она пробовала освободиться, не вставая, рванулась – не тут-то было! Зеленый шелк перекрутился в колючих ветвях. Охотник с обнаженным клинком уже стоял над попавшей в силки дичью.
   Милица произнесла несколько быстрых, задушенных слов. Юлий нагнулся, пытаясь разобрать эти заклинания, и тут она в крайнем испуге схватилась за лезвие. Бессознательно он рванул кинжал на себя – разрезанная ладонь женщины окрасилась алым. Однако она не вскрикнула, а зыркнула в сторону, где слышался топот и перекрикивались голоса. И снова вскинула на Юлия огромные, еще расширившиеся от предсмертного ужаса глаза.
   Глаза он понимал, умоляющее значение неотступного взгляда было для него ясно.
   Юлий опустился на колени и, не обращая внимания на жалкий, льстивый и умоляющий шепот, хватил кинжалом кусок подола, отчего Милица смолкла. Почувствовав свободу, она вскочила, сверкнула оцарапанными ногами, которые обнажились почти до бедер, и рванула без лишних слов в сумрак орешника.
   Юлий пошел в другую сторону и скоро наткнулся на ватагу вооруженных и невооруженных людей. Они залопотали все сразу, перебивая друг друга. И когда княжич попытался их остановить, когда обратился к ним – они растерянно смолкли, переглядываясь. Они не понимали Юлия. Так же, как он не понимал их.
   Вдруг юноша понял, что они говорят на разных языках.
   Ничего удивительного, что эти люди не владели высоким тарабарским слогом. Удивительно было то, что Юлий ни слова не понимал по-словански! Никакого человеческого смысла не мог он открыть в диком наборе звуков, который издавали эти люди, размахивая дубинами, секирами и копьями. Он пожал плечами и оставил их. И некоторое время спустя услышал, как они взвыли, обнаружив на кустах зеленые клочья Милициного платья. В зарослях замелькали и пешие, и конные. Пробегая мимо, люди пытались его спрашивать.
   – Я не понимаю вашего языка, – говорил он с выражением сожаления и вины, а больше какого-то горького недоумения.
   Но им всем, кто торопился на крики, некогда было вникать в особенности тарабарских чувств.
 
   Безоговорочно пострадал только Кудай. Его остригли налысо и посадили в мало кому известное подземелье городской тюрьмы, которое знающие люди свойски называли «под плитой». Иначе обошлись с волшебниками. Миха Лунь и Анюта были оставлены в домашнем заключении. Миха у себя, при всех своих слугах и служанках, Анюту городской голова поместил под стражу в своем собственном доме, освободив нарочно для узницы три лучших помещения.
   Вечером того же дня, когда свершилось нечистоплотное волшебство Михи Луня, запылали дома курников. На третьи сутки продолжавшихся по разным околоткам города погромов верхушка законников обнародовала «заповедные списки», где назвала сорок виднейших курницких родов, приговоренных к изгнанию. Попавшие под запрет должны были покинуть город в недельный срок, и в течение следующих пятнадцати лет возвращаться к родным пепелищам им запрещалось под страхом смертной казни.
   Жестокости погромов были отмечены гибелью человека – сапожника Балаксу убило цветочным горшком, в то время как он безуспешно обламывал свой топор о двери «Чубарого дома», где заперлось со всеми своими домочадцами курницкое семейство Лягвиных. Что же касается раненых, покалеченных и обожженных, то они насчитывались с обеих сторон десятками.
   Три дня на улицах и площадях Колобжега развевались цеховые знамена законников. На четвертый их свернули и наступил мир. Заметной поправкой к этому успокоению служили обгорелые стены, развалины и пожарища, черневшие на улицах, как гнилые зубы в челюсти. На четвертый день в земстве появился городской голова Репех и своей властью утвердил решения и постановления законников.
   Все это время непривычно тихо было вокруг «Трех рюмок», праздно и скучно. Золотинка все порывалась куда-то ехать, кому-то что-то доказывать: то Анюте, а то и Кудаю. И только к Михе Луню не было у нее вопросов, не испытывала она потребности вступать с ним в какие бы то ни было объяснения.
   Между тем понемногу, словно с похмелья, пришла в движение подель. По всему корабельному двору завизжали пилы и застучали топоры. Собираясь после недельного перерыва в Колобжег, обитатели «Рюмок» с беспокойством представляли себе развалины. Город поразил их обыденностью, будничными разговорами на улицах, беспечно играющими детьми.
   К Анюте Золотинку не допустили. В переулке перед особняком Репеха толкались почитатели и сторонники вновь объявившейся волшебницы. Говорили, что не было доступа и к Михе Луню. События последних дней не подорвали веру в его могущество, наоборот, обратили к опозоренному чародею новые толпы приверженцев (хотя, справедливости ради сказать, и лишили его некоторой части старых).
   – Ведь люди ищут в волшебнике не честность, а силу, – толковал Поплева. – А когда они прилепятся к силе, то найдут оправдания для любых ее преступлений, если уж их невозможно не замечать.
   Наступившее повсюду успокоение казалось незыблемым. Поплева, Тучка и Золотинка вернулись домой, убежденные, что судьба не пойдет по второму кругу и не сведет их вновь с Михой Лунем. И у волшебника в его теперешних обстоятельствах едва ли явится потребность в своих «тутошних товарищах».
   Однажды, возвращаясь после ночного лова на тяжело груженной рыбнице, сразу за Лисьим Носом они встретили узкую боевую ладью под государевым знаменем. На свободном от гребцов носу за приподнятыми бортами блестели шлемами ратники. Лодку окликнули и велели спустить парус. Впрочем, старшина ратников удовлетворил любопытство в несколько окриков: кто, откуда, куда? Неровный ряд весел снова вошел в воду, и ладья рванулась, взбивая острой грудью волну.
   Рыбаки с тревогой всматривались в изломанные гряды домов.
   – Стяги, – промолвила остроглазая Золотинка.
   На шпилях известных особняков, иные из которых нетрудно было опознать уже с расстояния в полторы версты, и на церквах развевались разноцветные цеховые знамена. Над городом свободно и невозбранно, расправившись на ветру, реяли знамена курницких цехов. При полном бездействии скопившегося на набережных народа.
   Подробности узнали уже на берегу, когда рыбница ткнулась носом в отмель, рядом с другими лодками. Из разрозненных объяснений торговок, знавших, как обычно, всего понемногу, можно было уразуметь, что со вчерашнего дня начали прибывать в город отряды владетельского ополчения. А нынче спозаранку стража под предводительством владетеля Вьялицы захватила прямо в постелях большинство законницких заводил. Пять человек повешены. Епископ Кур Тутман возвращен в город в обозе ополчения. Простоволосая в разодранном платье Купава выставлена к позорному столбу. Ублюдок ее выставлен к отдельному столбу же. Миха Лунь освобожден из заключения. Неизвестно кем предупрежденная, Анюта бежала ночью, и где она ныне, шут ее ведает. И говорят, что еще третьего дня человек Милицы, некто Измай (происхождения самого темного, чуть ли не конюх), привез государев указ решить дело в пользу курников. Они, оказывается, заблаговременно, месяц или два назад, отправили к государеву двору челобитчиков, чтобы решить дело. И решили. Только Колчу не видать, знать, о ней в суматохе забыли.
   По случаю нежданной расправы над законниками торговки отказывались давать больше тридцати грошей за корзину рыбы. Поплева, которому не нравились шнырявшие по набережным переулкам ватаги ополченцев, поторопился уступить.
   Победа курников ознаменовалась многодневными бесчинствами владетельских ополченцев. Стали небезопасны улицы. Крики о помощи в ближайшем тупике, истошные вопли за стенами дома лишали обывателя остатков мужества. И он осторожно, не зажигая свечи, прокрадывался по темным переходам домовладения, чтобы проверить засовы. Невозможно было понять, совершается ли на улице узаконенное государевым указом правосудие или опьяневшие от безнаказанности вояки насилуют законопослушных граждан. На самом деле – и проницательный домохозяин понимал это! – происходило и то, и другое.
   Некоторую надежду на безопасность давала лишь многочисленная и хорошо вооруженная челядь. Говорили, что общее смятение умов достигло такой степени, что курники и законники взаимно укрывали друг друга, по-соседски объединившись против сорвавшегося с цепи правосудия.
   Волны насилия докатились уже и до пригородов, до Корабельной слободы, где дважды высаживались ополченцы. Всего опасаясь, снедаемые беспокойством, Поплева с Тучкой сошлись на мысли переждать тревожное время в море, бросив на произвол судьбы «Рюмки» со всем домашним скарбом.
 
   Острова Семь Сестер, куда направили они лодку, не обещали долговременного приюта, но несколько дней там можно было переждать. Однако, отброшенные непогодой, братья и Золотинка две недели скитались по морю и не скоро увидели вновь разлегшийся двойным прогибом Медвежий Нос. И еще пять часов после этого понадобилось им, чтобы войти в гавань.
   Пристально осматривая большие и малые суда и спускающуюся к бухте рябь городских крыш, не находили они нигде перемен, не приметно было новых пожарищ. Целое путешествие – повесть трудных скитаний в осенних водах – отделяло рыбаков от прошлого. А здесь, в городе, все так же мотались над потемневшими волнами чайки и развевались на шпилях разноцветные знамена.
   И на рыбачьей отмели, где приткнулись с полдюжины лодок, цены стояли обычные – около сорока грошей за корзину. Братья заторопились разгрузить улов, чтобы поскорее вернуться на «Рюмки». Споро орудуя деревянной лопатой, которой наваливают рыбу, Золотинка приметила отряд стражников человек в пять. И скоро она обнаружила нечищеные, отмеченные пятнами ржавчины шлемы у самых сходней.
   – Вот эти люди, – сказал предводитель стражников, имени которого девушка не могла вспомнить. Это был темнолицый человек с кривым мечом за спиной, на седой голове его плоско сидела шапочка, застегнутая на макушке большой, как орех, пуговицей. – Это Золотинка, – заключил он, оглядывая ее от рассыпанных по плечам волос и ленты на лбу до залепленных чешуей ног. – А вот это Поплева, – и он задержался взглядом на растрепанной бороде старшего брата.
   Поплева опустил корзину и тяжело распрямился.
   – В чем дело? – спросил он.
   Предводитель стражников сошел на зализанный песок у воды и ухватился за оконечность форштевня. Он как бы придерживал лодку, выказывая намерение не пустить ее в плавание.
   – А это кто? – указал он с пренебрежением на кургузую бородку младшего из братьев. В голосе слышалась развязность человека, который знает за собой неоспоримое преимущество силы.
   Тучка назвал себя.
   – Поплева и Золотинка – вы пойдете со мной.
   – Это чье, собственно, распоряжение? – сдержанно осведомился Поплева.
   – Это распоряжение господина Ананьи.
   Появление на улицах взятых под стражу людей не вызвало в городе ни малейшего волнения, даже мальчишки не проявляли любопытства.
   – Все в порядке! – решил приободрить Золотинку Поплева, когда девушка, озираясь на торгу, где пустовали установленные еще три недели назад виселицы, с возгласом изумления сообразила, что здание земства увешано от подножия до вершины знаменами законницких цехов.