Рукосил мешкал, словно не зная, за что приняться.
   – Постойте, сударь! – Амадео пробирался в толпе придворных. – Вы когда-нибудь стреляли в воду?
   – Никогда. – Конюший с готовностью остановился.
   – Нельзя метить в рыбу, вы никогда не попадете. Рыба как бы в другом месте, она ближе, чем кажется, нужно метить в пустоту. Впрочем, давайте я покажу.
   Рукосилов доброхот пустил стрелу и покраснел. Каждый случай требовал особого расчета, который Золотинка проделывала почти не задумываясь, а для неопытного стрелка это была задача большей частью неразрешимая.
   – Ну вот так вот, примерно, попробуйте! – неловко закончил Амадео, возвращая лук.
   По бледному лицу Рукосила Золотинка увидела, что волшебник никогда не занимался такими пустяками, как приручение рыбьей воли. Не бог знает какая сложная штука, но и она требует навыка!
   Все же Рукосил еще не верил, что ни разу не попадет. Обманчивая близость цели, соблазн случайной удачи не оставляли его. Он метил и с бранным вскриком всаживал стрелы в бесплодное колыханье вод. Когда счет промахов перевалил за пять, придворные благоразумно умолкли. Охваченный бессмысленной злостью, Рукосил продолжал стрелять, и страшно было посмотреть на его искаженное лицо.
   Потеряв всякую осторожность, он грубо заворачивал в воде стрелы, всегда опаздывая за ускользающей целью – этого нельзя было уже не замечать. И однако никто не видел. А Рукосил стрелял, не зная куда – это и была бесившая его до белого каления ловушка. Последний раз он натянул лук – не до конца, и так застыл. Золотинка отошла прочь: неловко было и находиться рядом.
   Скривив губы и наклонив голову, со смиренно-задумчивым выражением выставила Септа из-под подола кончик узкой туфельки и чертила проконопаченный ровной линией шов палубы. Конечно, смирение принцессы выглядело несколько неестественным. Но что же ей оставалось делать, если, поднимая глаза, она неизбежно попадала на Юлия, который тоже терялся.
   Без улыбки подходил Рукосил, бледный и белый весь с головы до ног, кроме темных кудрей, усов и бороды. Конюшего сопровождало движение возбужденной толпы.
   – Где мне стать на колени? – сказал он горловым голосом, заглатывая плохо прожеванные слова и звуки. Всеми своими ухватками выказывал он готовность исполнить долг до конца.
   – Здесь, – коротко молвила она, указывая себе под ноги. Зыркнула и вернулась к проконопаченным швам палубы.
   – Хорошо! – сказал он одним взлетающим звуком: эшо-о! – Принцесса! Среди солнца и луны появилась на небосводе ослепительной яркости комета. Солнце и луна– это княжич Юлий и принцесса Нута… Что же касается кометы… то следует отметить, что слово «коми», лежащее в основе нашего «комета», мессалонского происхождения и значит волосы. Я бы сказал: мессалонская звезда с распущенными волосами. Она явилась на дневном небе, соперничая блеском с более известными светилами.
   Одобрительные возгласы и рукоплескания служили наградой удачному обороту витии.
   – Словане не говорили «комета», говорили «звезда хвостатая», – продолжал Рукосил. – Сорвавшись с небосклона, она чертит крутую дугу вверх. Солнце и луна всегда остаются, а звезда хвостатая падает, даже когда летит вверх. Скоро она растворится в ночи. Вот, собственно, и все, что я хотел сказать.
   Уже приготовившие свои восторги зрители обескуражено молчали.
   – Извольте руку, – буднично сказал Рукосил, опускаясь на колени. Белыми штанами на смоляные швы палубы.
   Принял девичью пясть и ткнулся губами в суставы пальцев. А потом, как давеча в буковой роще, снисходительно похлопал Золотинку по руке, умеряя самонадеянность победительницы.
   Тут-то она и нашла взглядом Рукосилов перстень, волшебный перстень, что подмигивал желтым во время состязания… Нет, она не крикнула в голос с выражением ужаса: «Асакон!». Но Рукосилу и подавленного вздоха хватило, чтобы оценить всю меру испытанного Золотинкой потрясения. На коленях, снизу вверх глядел он, приоткрыв сложенные хищной ухмылкой губы. «Да, Асакон!» – отвечал он ей жестким взглядом.
   И поднялся как победитель.
   Так хорошо знакомый ей Асакон! Погубивший Поплеву, утянувший на дно Тучку, изменивший в смертельной опасности Михе Луню. Проклятый камень, так врезавшийся в ее судьбу и судьбу близких, – ни одному человеку не принес он счастья.
 
   Запершись в комнате, Золотинка сжимала виски, чтобы выдавить из победной своей, пустопорожней, тщеславной головушки хоть что-нибудь путное. Асакон в руках чародея… Значит… значит и Поплева там. Поплева и Миха Лунь. Когда Тучку отправили на ладьи, Поплева уже попался. Не было ничего в ее судьбе, что бы не произошло по воле и соизволению Рукосила. Он играет с ней. Кажется, она это знала, догадывалась и понимала, но только сейчас жалкое ее положении открылось во всей испепеляющей ясности.
   И жив ли еще Поплева? Какой ужас – его пытали в Казенной палате как соучастника в незаконном волшебстве! Рукосил нашел – нашел ли? – письмо принцессы Нилло и дал ему ход… Уверенный, что Золотинка на привязи.
   На следующий день ей не стало легче. Стало хуже. Она поняла, что безмятежная пора пришла к концу… Значит, Рукосил ждал, когда она придет с повинной. Поразительно, что он не открывал ей свою власть, позволяя погрязнуть в тщеславии и удовольствиях… И не было никакой возможности уклониться от объяснений.
   Но прежде, сообразила вдруг Золотинка, я имею право проститься с Юлием. Кто запретит мне его увидеть, если все кончено? Простая мысль эта принесла облегчение.
   Часа за три до захода солнца караван пристал на ночевку к правому берегу реки, где за полосой лесистого склона вздымались горные кручи. Насады, ладьи, дощаники приткнулись друг к другу, так что весь стан занял не больше версты. Потянуло дымом костров.
   Золотинка переоделась по-мессалонски: в шаровары и туфли на толстой подошве без каблуков. Волосы она убрала тонким зеленым платком, который завязала на затылке – по мессалонскому же образцу.
   Некоторое время она потолкалась на палубе среди увивавшейся вокруг нее молодежи, а потом быстро сбежала на берег и, оставив поклонников с носом, нырнула в кусты. Ближе к подножию крутояра обнаружились выбитые скотом тропы, и Золотинка заложила обманную петлю, чтобы спуститься потом к насаду наследника. Однако, оглядываясь, она приметила Юлия в каменистом распадке, который выше превращался в ущелье. Наверно, Юлий потерял тропу и выбрался из кустов, чтобы перебраться через обрушенные в ручей валуны.
   Золотинка недолго думала: деваться ему все равно было некуда – только вверх и вверх. Ровным упругим шагом, наклонившись вперед, двинулась она в гору, поставив сразу дыхание, чтобы справиться с затяжным подъемом. Тропа петляла с одного берега ручья на другой, терялась и тут же находилась. Золотинка не останавливалась, она поднималась споро и ловко, не пугаясь препятствий, иногда внушительных с виду, – что было пугаться, если Юлий прошел?!
   Оглядываясь на реку, которая представлялась теперь далеко внизу, на открывшиеся просторы лугов и равнин на том берегу Белой, Золотинка поняла, что будет искать Юлия на вершине. А потом нашла этому подтверждение: присмотрев тропку по левому склону ущелья, она нашла ступени необыкновенной, вросшей в скалу лестницы, из громадных грубо отесанных камней. Рассчитанные на исполинов ступени (их возвели, верно, в век волотов) вели в отвесные кручи над пропастью. Тропа лепилась к скале, исчезая для взгляда за поворотом, но не кончалась. Золотинка поднималась все медленнее и осторожнее, цепляясь временами за камни.
   И вот, вздыхая всей грудью, отряхивая заливающий брови пот, она взбежала на открытое вольным простором плоскогорье. Здесь, под покровом полеглых трав, тянулись мягко очерченные холмы и склоны. Следы потерялись, но Золотинка и без того знала, куда ей держать путь: назад, вверх по угорам, в сторону реки. Пологий подъем обрывался там чудовищной, невообразимого взмаха пропастью.
   Она увидела даль, залитую чарующим светом равнину на той стороне Белой. Провал на десятки верст… он тонул в тончайшей розовой мгле, в призрачном тумане. Словно это были затопившие оставленный внизу мир воды. Дольний, подножный мир. А здесь, в горних пределах, здесь не было ничего – разреженная, пронизывающая пустота.
   В предвосхищении пропасти щемило сердце. Золотинка медленно приблизилась к обрыву – на шаг или два, чтобы можно было видеть внизу сбившиеся к береговой полосе корабли. Тусклой рябью рассыпались по стану костры. Но это была еще не самая вершина, край обрыва уводил вверх. Она осторожно тронулась в путь и увидела маленький очерк Юлия. Он сидел на скале, свесив ноги.
   Обрыв падал здесь совершенно отвесно примерно на двести саженей, а ниже начиналась крутая осыпь обломков. Самую бровь горы рассекала трещина, она отделила готовый отвалиться и чуть наклонившийся в бездну ломоть. На этом обломке, на верхних его камнях – выше одно лишь небо – и устроился с непостижимой смелостью Юлий. Как мальчик-с-пальчик на сидении великана.
   Золотинка поежилась, откровенно робея. Неслышными легкими шажочками она переступила трещину в узком месте и начала подниматься к Юлию, с замиранием сердца ожидая, когда ее ничтожный вес нарушит хранимое, может быть, годами равновесие и треснувшая гора ухнет вниз с раскатившимся по реке грохотом.
   Юлий не оглядывался и не слышал шагов. Она видела его против солнца, которое било снизу и слепило глаза. Страшно было споткнуться. На каменистой земле топорщились жесткие травы, метелки их свисали в беспредельную пустоту.
   Конечно же, Золотинка не хотела пугать Юлия, но, видно, недостаточно хорошо представляла себе, что это такое: в пьянящем одиночестве над бездной обнаружить за спиной соглядатая. Обернувшись, он сильно вздрогнул. Так явственно, что у нее скакнуло сердце – сорвется. Она схватилась за грудь, и оба, должно быть, побелели, только едва ли это можно было заметить. Лицо Юлия меркло в тени резкого солнца, а Золотинкино, напротив, горело в его последних лучах.
   Потом Юлий осмотрелся, не привела ли она с собой спутников, и снова обратился к пропасти, не проронив ни слова. Но и Золотинке нечего было сказать. Сердце билось гулко и больно. На солнечной стороне от Юлия она выбрала закраину с обратным уклоном и резкой гранью, села на траву и потом подвинулась, осторожно спуская в пустоту ноги. Обеими руками она держалась за щербатые выбоины. Внизу скользили орлы.
   – Пришла все-таки, – молвил Юлий тихо.
   Он сидел чуть дальше вытянутой руки. И тоже придерживался за край скалы. Встрепанные волосы его торчали лохмами. Яркие, словно искусанные, губы сложены жесткой складкой. И хорошо различались при солнечном освещении сведенные напряжением мышц брови.
   – Шут его знает, кто ты такая, – сказал он, обращаясь к бездне.
   Он решился глянуть на нее. Против режущего глаза света – точеный очерк лица с чуть вздернутым носом, броские ресницы. И туго завязанный на затылке платок, который придавал девушке залихватский вид.
   – Мой старший брат, наследник престола Громол, неподражаемый, недосягаемый Громол, которого все любили… он умер, погиб жалкой смертью, – сказал Юлий. – Посланная Милицей бесовка высосала из него жизнь. Он стал пустой, как высохшая оболочка.
   Тихая какая-то безысходность, которая звучала в словах Юлия, пересилила утробный страх Золотинки перед высотой – она глянула с живым чувством. Но он сразу отвернулся, когда обратились к нему распахнутые глаза.
   – Нарочно или нет, – раздумчиво сказал он, – ты подловила меня в такую пору, что невозможно солгать. Взгляни, – повел он рукой над пропастью, и у Золотинки сжалось сердце от этой беспечности над бездной, – взгляни, какая даль. Спокойствие вечности. И что перед этим наши мелкие жалкие уловки, вся эта ничтожная возня, наша бескрылая ложь и наша самонадеянная, самодовольная правда? Ты молчишь… Но если и скажешь, я все равно не пойму. Ты вольна лгать, вольна исповедоваться – все равно. Я рад, что не принужден тебя слышать и могу только смотреть. Но сам-то я, я-то не буду лгать, когда мы оба примостились на краю вечности. Бесполезно лгать рядом с вечностью.
   В голосе его звучало нечто такое, отчего у Золотинки перехватило горло. Если он не мог лгать, то она и говорить не могла. Она почти не шевелилась, лишь изредка позволяя себе скосить взгляд на его задумчивое, упрямое лицо.
   – Тогда еще, – молвил он в пустоту, – как мы столкнулись у черного хода на кухню и я принял тебя поначалу за мальчишку… тогда уже… я понял, что все подстроено Рукосилом… Только вот Нуту жалко – ее-то чего сюда принесло? Она-то чем виновата?.. А ужас в том… ужас в том… – Нелегко ему было перевалить через какой-то внутренний рубеж – даже тут, на краю бездны. – Ужас в том, что я неотступно о тебе думаю. Как околдованный. Что толку скрывать перед этим, – он кивнул в пропасть. – Да только если ты сейчас ко мне прикоснешься – смотри, я сделаю! – я брошусь вниз. Не прикасайся ко мне, слышишь?! Ты хорошо слышишь.
   Но Золотинка и в мыслях не имела задевать Юлия. Самой бы усидеть. Голова шла кругом.
   – В мире царствует зло. Сначала Милица, потом Рукосил. Укрыться негде… Так дико было слышать твое пророчество, которое, несомненно, входило в расчеты Рукосила. И которое он слушал, кивая, как учитель. Вот так вот, принцесса Септа, она же Золотинка… странное имя Золотинка, словно щекочет что-то… да… И если я, принцесса Септа и Золотинка, – он повернулся и посмотрел невозможным, невыносимым взглядом. – И если я… если я люблю тебя, то потому только, что это позволяет принявший по кольцу все наследство зла Рукосил. Он этого хочет. Наследник зла зачем-то в этом нуждается.
   Золотинка едва способна была понимать.
   – Да! – сказал он тверже, но глаза заблестели. – Я люблю тебя.
   Он помолчал, прежде чем сумел заговорить.
   – Люблю. Наверное, вот это и есть любовь. Что же еще? Две недели я скрывался, чтобы тебя не видеть, но не забыл и на четверть часа. И только во сне находил какой-то отдых. Во сне я гулял по усыпанным плодами садам… С этим ничего не поделаешь – разве разбить голову. И вот мое слово: я ее разобью, когда ты попытаешься напомнить мне, что я сейчас говорю. Тебе ведь только кажется… а ничего этого нет. Слова мои тают в вечности и никогда не вернутся. Не пытайся их оживить. Не приближайся. Не так-то уж это радостно – прыгнуть в пропасть, но я это сделаю – ради свободы.
   И бросится! – поняла Золотинка всем сердцем и разумом. Она дрожала.
   – Мужчина, который боится, что его соблазнит женщина, в смешном положении. Но я не боюсь быть смешным. Я боюсь быть растоптанным… И знаешь, когда я сидел здесь, я думал, что ты придешь. Наверное, я хотел этого. Хотел и боялся. Унизительный страх и унизительная надежда. Твоя власть… твоя власть и сейчас уже страшно велика. Уже сейчас.
   По щекам Золотинки катились крупные беззвучные слезы. Юлий смотрел на них и не верил, что это слезы.
   Солнце садилось. Оно заливало своим слепящим светом вершины гор, но внизу, на дне мира, все уже погрузилось в сырую мглу. Берег был опоясан кострами и даже тут, на скале, на расстоянии в полторы версты по прямой, чудился в полном безветрии запах кухни.
   – Бедная Нута! – молвил Юлий, глядя вниз. – Не знаю, как ее защитить.
   Они долго сидели рядом, глядя в пропасть. Край солнца погружался в землю.
   С последним его лучом Золотинка нашарила подле себя плоский камень и, когда Юлий посмотрел, поцеловала этот камень мягким влажным поцелуем. Затем она положила его между собой и Юлием, чуточку подвинула еще, ближе к нему, кончиком пальца… Вздохнула протяжно, со слезами в горле… Забыв страх перед пропастью, поднялась и ушла. Не оглянулась.
   Когда стихли прыгающие шаги Золотинки, Юлий потянулся за камнем. Он коснулся его губами, несколько раз поцеловал и, размахнувшись, швырнул в пропасть.
 
   Далекий стук посыпавшихся камней настиг Золотинку в пологой травянистой ложбине. Она остановилась и услышала рядом, рукой подать:
   – Черт! Что такое?
   Из темной ложбины можно было разглядеть на взгорке на фоне светлого неба несколько человек. Они тоже прислушивались, недоумевая. Эти люди явно таились. Звякнуло оружие, они двинулись. Сечевики. Речные разбойники, заполонившие среднее течение Белой, как слышала Золотинка, следовали за княжеским караваном десятками мелких судов и лодок. Подбирают крохи и ждут случайного счастья. Если дойдут до обрыва, столкнутся с Юлием, который не в том состоянии, чтобы остерегаться лихих людей.
   Слезы высохли на щеках. Золотинка ничего не боялась. Намеренно спокойным и ровным шагом, нисколько не скрываясь, она двинулась по ложбине, удаляясь от лестницы волотов. Сечевики услышали и остановились на половине подъема. Теперь они, вероятно, ее увидели.
   – Эй! – раздался оклик. – Кто там?
   И вдруг подленьким подголоском вякнула стрела – сухо стукнулась в косогор. Золотинка и тогда не побежала, понимая, что не очень-то и попадут – в скрадывающем расстояния сумраке.
   – Ты кто? Бес или человек, отвечай! – настиг ее окрик.
   Золотинка понемногу поднималась к перевалу, и призрачная ее поступь смущала удальцов. Икры и бедра гудели еще от прежнего подъема – полверсты вверх, но Золотинка не замечала этого, неспешно попрыгивала через рытвины. Противно взвизгнула стрела, раздался внезапный топот – сечевики бросились в погоню. Больше уж нечего было тянуть – единым духом взлетела она на перевал и помчалась вниз и вниз, выбирая темные травянистые ложбины. Увешенные воинственной сбруей, преследователи неистово громыхали и топали, они плохо поспевали за девушкой, но она не зарывалась и не летела во всю силу, опасаясь наскочить в темноте на яму.
   А сечевики ломили в полный мах, по-лошадиному, и отрывисто матерились на бегу. Один из преследователей споткнулся и грохнулся наземь с бранью. Погоня во мраке за ускользающей тенью вводила их в азарт. Так продолжалось, наверное, с шестую долю часа. Золотинка разумела, что бежит вдоль обрыва, но под уклон. Справа обозначились косогоры, поневоле приходилось забирать левее, к реке, и вскоре Золотинка увидела ее внизу в ночном блеске, увидела созвездие костров по всему берегу. Здесь был уже не обрыв, а откос, крутой, но вполне доступный.
   Золотинка свернула и поскакала вниз, приземляясь обеими ногами сразу. Она держала ноги плотно, ступня к ступне, чтобы не напороться на какую дрянь, и так с головокружительной быстротой сыпалась размашистыми прыжками, забирая теперь назад влево, наискось по склону дресвы и песка. За спиной лязгали сабли, грохотали щиты. Все неслись, скорее уже падали на темную гряду зарослей внизу, на колючки, на дубовое криволесье. Золотинка резко меняла направление, откладывая петли, чтобы придержать сногсшибательное падение, и тогда у тех, кто сыпался сверху, возникал соблазн перехватить добычу, бросившись по прямой вниз. В запале погони кто-то из сечевиков ринулся наперерез и, тяжело просвистев перед Золотинкой, покатился кубарем, неимоверно лязгая при всяком обороте через голову.
   По стану поднимался переполох, в зарослях кликали часовые. И Золотинка, отчаянно хватаясь за кусты, держала на крик прямо к ратникам, которых можно было уже видеть. Она успела крикнуть «сечевики!», ратники ощетинились, а она промчалась мимо них на тропу. Берег пришел в движение, люди метались у костров, хватая оружие. В огонь кидали охапки хвороста, чтобы озарить округу; повсюду мелькали факелы. Безоружные гребцы жались ближе к воде. Золотинка увидела корабли и насад Рукосила, который легко было признать по двойной мачте – передняя для прямых парусов, задняя, тут же вплотную, для косых. Задыхаясь, она крикнула «сечевики!» и промчалась по сходням. Часовые, сдерживавшие растревоженных гребцов, потерялись.
   – Эй, – крикнули ей. – Не велено!
   Другой сказал:
   – Это Септа, принцесса!
   Золотинка толкнулась в дверь кормовой надстройки – заперто. Быстро пересекла палубу и приметила на черной реке отсветы. Нужно было только перегнуться через ограждение, чтобы найти внизу под собой озаренный огнем квадрат окна.
   – Конюший Рукосил! Сударь! – позвала она, судорожно отдуваясь.
   Она перекинулась через поручень, скользнула по обшивке борта и попала в открытое окно. Ногами сбила свечу, что стояла на подоконнике, и просунулась внутрь, в комнату. Упавшая рядом свеча погасла. Грудь ее вздымалась, ноги деревянные, во рту сухо, обожженные ветками ладони горели. Часовые что-то толковали над головой, но как бы уже смирившись с исчезновением принцессы. На палубе стихло. Слышались далекие голоса, наверное, с берега.
   Золотинка мало что различала вокруг, разве что светлую щель двери в смежное помещение. Неясный скрип где-то в недрах насада… И вдруг стрекот, которому вторили уханье, клекот – несдержанный птичий гомон над самым ухом. Подвинувшись в темноте, она нащупала тонкие железные прутья… клетка. Их было тут несколько, одна над другой. Стало понятно, откуда происходила эта вонь – устойчивый запах курятника. Разбуженные птицы метались, шуршали крыльями.
   Можно было разобрать теперь и отчетливый скрежет, напоминающий одновременный поворот двух десятков ключей в двух десятках ржавых замков. Золотинка повернулась на шум и насторожилась. Ударом ноги кто-то распахнул дверь. Человек, что заслонил собой озаренный задним светом проем, тускло поблескивал – рука и бок, неестественно круглая голова почти без шеи. Переступив порог, пришелец застыл с невозможной, не свойственной живому существу неподвижностью. Голову повернул – скрипнула шея. И невозможно было разглядеть глаза – все покрывала тень. Притом очень тонкий, преувеличенно тонкий перехват, как будто у пришельца не было живота. И совсем не имелось одежды.
   Стоило ему ступить еще шаг, медлительный и жуткий, как бок его засверкал оттенками тускло-красного, вроде начищенной медной кастрюли… Да так оно и было! Пришедшая в движение кастрюля. Хорошо обозначился круглый, как перегонный куб, затылок и застывшие черты невыразительного лица – этой нечеловеческой образины с нечищенными глазами без зрачков. Выжидательный поворот головы наводил на подозрение, что медный истукан слеп. Он проскрипел до окна и здесь принялся шарить по полу, пока не подвернулась опрокинутая свеча. Поднес ее к носу, очевидно, принюхиваясь… Прошествовал назад в смежную комнату.
   Очевидно, истукан хозяйничал в отсутствие Рукосила. Ждать конюшего или убраться, отложив объяснения до утра? Золотинка действовала по наитию, склоняясь к мысли, что следует воспользоваться случаем, чтобы присмотреться к домашним делам чародея. Кто знает, как это еще пригодится. К тому же удивительный страж не оставил времени на раздумья, он возвратился с зажженной свечой в руке, чтобы водрузить ее на подоконник. Пляшущее желтое пламя озаряло потертые медные выпуклости. А обок с Золотинкой, когда она оглянулась, открылись два ряда клеток, в которых беспокоились сороки, совы, вороны и в углу, в железном ящике почти что в рост человека – исполинский орел.
   Истукан повернулся к девушке. Она скользнула вдоль клеток. Началась не трудная, но не весьма потешная игра в жмурки: расставив медные лапы, это подобие человека пыталось нашарить беглянку, каждый раз обманываясь и опаздывая. Золотинкино положение в пространстве он сознавал как-то расплывчато и неточно, словно по запаху, и, главное, уступал ей в проворстве – ей не было надобности скрежетать суставами, чтобы перескочить из одного угла комнаты в другой.
   Так что она имела некоторую свободу, чтобы осматриваться… и вдруг приметила Асакон. На грубых хваталках болвана посверкивал желтый перстень! Золотинка едва не попалась, пытаясь увериться в этом наверняка. Асакон. Однако и думать не приходилось, чтобы отнять волшебный перстень у бдительного и неутомимого медного человека. Рукосил, конечно же, не зря доверил ему перстень, имел, значит, основания полагаться на его неколебимую верность. И сколько бы Золотинка ни дурачила стража, шмыгая по углам, невозможно было взять над ним верх – ловкость всегда уступит неутомимой силе. К тому же одеревеневшие от усталости ноги плохо повиновались, настоящей-то прыти не было.
   Она выскользнула в смежную комнату, захлопнула дверь и, обнаружив засов, тотчас его задвинула. Натолкнувшись на преграду, медное чудовище озадаченно заскрипело. Дверь содрогнулась, и с той стороны стихло. Золотинка огляделась. Она попала в богатое помещение на два окна, одно из которых оставалось открыто. На подоконнике в тяжелой медной чаше стояла свеча, вокруг роились мелкие мотыльки. Похоже, это была личная комната Рукосила – и спальня, и кабинет одновременно. Из обстановки имелась большая кровать за занавесями, сундуки, шкафы и шкафчики. Еще одна свеча горела на верхней полке конторки с наклонной столешницей, чтобы писать стоя.
   Тут лежала большая, в лист, книга, окованная потемневшим серебром. Остатками золота на рваной коже читалось заглавие: «Новые дополнения к «Последним откровениям» мудрого и преславного кудесника Ощеры Ваги, который ныне, на втором году правления под девизом «Росное утро» четыреста семьдесят пять лет как пребывает под Авероевой скалой без чувств».
   – Новые дополнения! – ахнула Золотинка.
   Вот они перед ней – величайшие откровения человеческой мысли. Глазком бы глянуть, говаривал, бывало, Поплева.
   Она воровато обернулась: за дверью угрюмо поскрипывал медный истукан, додумавшийся, наконец, подергать ручку. Случайный всплеск волны заставил Золотинку вздрогнуть и напомнил о распахнутом на ночную реку окне. Золотинка не стала закрывать решетку, а задернула занавес, оставив свечу снаружи на подоконнике, и вернулась к стойке. Отстегнула застежки книги, откинула тяжелую доску переплета с несколькими страницами и обнаружила, что слов нету. Ничего нет, ни букв, ни рисунков – пожелтелый пергамент с грязноватыми пятнами и закругленными, засаленными углами.