– Я про Миху так скажу! – словно огрызалась на кого-то Золотинка. – Он волшебник средней руки и ничего больше. Человек, который застрял на распутье. Потому что и того хочет, и этого – всего сразу, а так не бывает. Надо выбирать. Выбирать – значит от чего-то отказываться, – сказала она во внезапном прозрении. – Потому-то и Колчу держал. Потому-то нетронутую душу ищет. Всю-то он мудрость превзошел, талантом он не обижен, души только нет. А что талант? Талантливых волшебников много! Состоявшихся мало. Сочти! Вот он и рыщет по свету, где бы чужой души подзанять.
   Едва ли Золотинка и сама толком понимала, что такое она вещала с пронзительной силой убеждения. Едва ли она сумеет избежать сомнений, когда успокоится. Едва ли сможет тогда избавиться от неуверенности в собственном праве судить и выносить приговоры – но сейчас внезапная ее догадка походила на откровение.
   Все молча, наконец, принялись за работу – дел невпроворот!
   Ворона улетела, не попрощавшись.
   И лишь когда черный, меняющий очертания комок исчез, обитатели «Рюмок», оставив свои не такие уж срочные дела, сошлись вместе.
   Все трое после недолгого обмена мнениями пришли к выводу, что показали себя настоящими дураками.
 
   Ворона возвратилась на заре. Солнце взошло, и снова, в который раз выяснилось, что оно ничего не утратило в ночных блужданиях – ни извечного блеска, ни изумительной правильности очертаний. Возникшая из зари ворона бесстрашно занеслась над низко стоящим светилом, провалилась, оплавляясь в огненном жерле, и вновь возникла – ближе.
   Золотинка беспокойно почесывала ногу об ногу, когда на лежащую в тени палубу вышли и братья – розовым были окрашены внутренности борта, надстройки и слегка припухшие со сна лица. Они изменились сразу, когда заметили черный, лишенный подробностей, но беспрерывно меняющийся очерк птицы.
   Словно уклоняясь от внимания людей, ворона вильнула в сторону. Как вдруг, сложив крылья, пал сверху огромный орел – и хвать ворону когтями. Та задушено каркнула, сразу превратившись в беспомощно трепещущий комок перьев.
   Ни люди, ни ворона, остерегаясь друг друга, никак не ожидали такой ужасной превратности. Золотинка вскрикнула, не понимая, кому сочувствовать, Поплева вцепился руками в поручень. С размочаленной добычей в когтях орел взмыл еще выше. Взмахами могучих крыльев пошел вокруг судна, заскользил вниз и в мгновение ока свалился до самой воды. Чтобы видеть, люди метнулись к другому борту.
   Извернувшись на лету, орел клюнул жертву – огромный железный клюв блеснул. И тотчас же в когтях птицы очутилось человеческое, женское тело – необыкновенно большое от мгновенной перемены соразмерностей между хищником и жертвой. Тело прогнулось, взметнулись волосы, и хлопнула на ветру многоцветная юбка. Внезапная тяжесть камнем увлекала орла, тело плюхнулось в воду, а хищник взмыл над водой.
   – Боже! – промычала, зажимая рот, Золотинка.
   Поднятая всплеском рябь вязла в неподвижности черных утренних вод.
   Орел уходил, забираясь в беспредельную высь, где некому было дать отчет в только что совершенном убийстве.
   – Поплева, – молвила Золотинка, – ждать больше нечего. Возвращай Миху. Мы все равно не поймем, что здесь происходит. – Ее неподвижный взгляд, пробужденное ее воображение проникали под всколебавшуюся гладь затона… Видела она замутившееся клубами тины дно. Бессмысленными глазами глядела в сумрак глубин прилегшая на дно ведьма…
   – Где ножницы? – спросил Поплева из-за приоткрытой двери чердака.
   – Ножом обрежешь! – сухо возразил Тучка.
   И почти тотчас громыхнуло:
   – Спасибо, товарищ!
   Толчком изнутри дверца распахнулась. Согнувшись под круто вырезанной притолокой, грязный от сажи волшебник вышел на палубу и одарил мир, сияя белками глаз, самой щедрой своей улыбкой. Мгновение спустя, отказавшись от намерения обнять и расцеловать увернувшуюся девушку, он раскинул руки в сторону подателя жизни – солнца – и возгласил:
   – Друзья мои! Товарищи и соратники! Отныне и навсегда один из выдающихся волшебников современности Миха Лунь, обладатель и повелитель великого Асакона, ваш неоплатный должник. Приказывайте. Располагайте. Распоряжайтесь. Прошу вас, распоряжайтесь мною, как вещью. Более сильного желания у меня нет! Хотя, по правде говоря, ужасно хочется пить…
   Когда Миха выпил полный ковш воды, дождался второго и затем уже, бурно вздыхая, утер рот, в глазах его заблестели слезы.
   – Жизнь! Солнце! Друзья! – повторил он с таким искренним волнением, что Золотинка чего-то устыдилась. – Друзья! Я действительно никогда этого не забуду!.. Какое сегодня число? Какая власть? Кто в городе? Что слышно из столицы?
   В немногих словах Поплева пересказал все, что было необходимо Михе, чтобы сообразить обстоятельства. Возвращенный из небытия, волшебник, понятно, не имел ни малейшего представления о том, сколько прошло времени: час, сутки или десять лет. Он мог судить о времени только по косвенным признакам, по тому, например, что Золотинка вместе с переменой места не постарела мгновенно лет на сорок.
   – Кто эта женщина? – спросил Поплева, когда описал столкновение между вороной и орлом.
   – Рукосилов оборотень, – сразу нахмурился Миха. – Или наоборот, Милицын. Кто еще может Рукосилу противостоять? Теперь никто. Но все это очень скверно.
   – Так ли уж велика опасность? – сунув руки в карманы, Тучка покачивался, слегка отрывая пятки от палубы.
   – Велика! – резко ответил Миха Лунь. – Друзья мои, я нуждаюсь в вашей помощи. Если вы мне поможете – я спасен. Если нет – погиб. В любом случае признательность моя не станет меньше.
   Указательным пальцем левой руки он провел по Асакону, и эта сдержанная нежность случайным лучом высветила для Золотинки главную и, несомненно, глубокую привязанность волшебника. Он любил Асакон. То была привязанность, окрашенная всем разнообразием человеческих переживаний. Единственная страсть Михи. Только теперь можно было в какой-то мере осознать, что значило для волшебника отдать камень в чужие руки.
   – Бежать, бежать… Вы поминали при лазутчице Асакон? – обеспокоился вдруг Миха.
   – Ни в коем случае! – заверил Поплева. – Но дело в том, что… я разглядывал морское дно, ну и все такое… Вообще мироздание. Но это было в открытом море. Без соглядатаев.
   Миха Лунь глянул:
   – Морское дно? С помощью Асакона? В самом деле? – в лице его отразилось изумление. – Вы, товарищ Поплева, один из величайших волшебников… чародеев и кудесников современности. Рукосил вам этого не скажет. Милица вам этого не скажет. Потому что они оба вам в подметки не годятся. А я хочу, чтобы вы знали: вы необыкновенно талантливы. – Бедный Поплева заливался мучительной, багрового цвета краской. – Если вам в руки когда-нибудь попадет настоящий, настоянный на судьбах поколений камень… Ваша всемирная слава обеспечена.
   – Хотите есть? – сказал Поплева.
   – Да, только быстрее, – сразу переменился Миха Лунь. – Мешкать нельзя, я должен бежать немедля.
   – Рукосил – страшный человек и могущественный волшебник, – продолжал Миха Лунь за едой. – И скоро в этой стране никому другому не останется места. Бррр! Что касается меня, то мне уже не осталось. Я удаляюсь – в дебри, во льды, в чащобы, в пустыню. Везде можно жить… Дайте мне пояс, – сказал он, покончив с едой и вставая.
   Как видно, Миха Лунь ничего не упускал из виду и занялся недостающей в платье частностью не раньше и не позже, чем переделал и переговорил все остальные надобности в порядке их убывающей важности. Он был хваткий парень, хотя еще полчаса назад на глазах его блестели слезы.
   – Бежать, бежать, – повторил он, приняв от Золотинки кусок белой, несмоленой бечевки и подпоясывая халат. – Медлить не приходится. Но я не могу бежать, не прибегая к оборотничеству – меня схватят на первой же заставе.
   Быстрым взглядом он перебрал всех троих обитателей «Рюмок», внимавших этим лихорадочным речам с тягостной подавленностью. И сразу же сделал выбор, для чего пришлось ему только повести пальцем, остановившись на Тучке.
   – Вы ничем особенно не больны, товарищ?
   – Колени крутит… – начал было Тучка, но волшебник решительно отмахнулся:
   – Пустяки! Хотя я вынужден буду позаимствовать ваш облик на неопределенно долгий срок. Видите ли, товарищ, – мягче и доверительнее продолжал он, прижимая руку к груди, – я не могу обернуться в первого встречного. Без добровольного согласия это дельце не так-то легко сладить. С вашего позволения, друзья, я обернусь в Тучку. Поплева проводит меня до среднего течения Белой, дальше, думаю, не понадобится. Настоящий Тучка останется здесь охранять девушку. А Золотинка возьмет на себя обязанность заговаривать зубы любопытным, – он улыбнулся. – Решайте скорее, друзья! – и тревожно глянул на высоко ставшее, уже блистательно белое солнце. С берега доносилась разноголосица корабельных работ. Принимая во внимание это обстоятельство, Миха благоразумно держался под сенью носовой надстройки.
   – Ну, Тучка, тебе решать, – сказал Поплева.
   Тучка вздохнул, сокрушаясь, но решился сразу. Может статься, выбор волшебника чем-то ему льстил.
   Недобрые предчувствия томили Золотинку, и она взялась за дела. Хлопот-то у нее побольше было, чем у этой цацкающейся с Асаконом троицы. Пока они там, в чердаке, шушукались, подготавливая превращение, она успела пересмотреть и увязать белье – и Поплеве, и Тучке. То есть Михе Луню. Она подумала о котле и чайнике. Шильце и мыльце. Дратва и запасные подошвы для сапог. Теплое одеяло ввиду ночных холодов – одно на двоих. И куски просмоленный парусины для защиты от дождя.
   Заскочив по необходимости и в носовой чердак, она столкнулась уже с двумя глупо ухмыляющимися Тучками.
 
   Гнетущая тень неведомого покрывала разлуку.
   Затуманенными глазами, не позволяя себе расплакаться, Золотинка провожала парус. Затаившийся на дне лодки Лжетучка, укрытый настоящим и новым Тучкиным плащом, пропал как не было – несуразная подробность, уродство передразнившей самое себя природы. Теперь, когда это уродство не маячило перед глазами, исчезла сбивавшая с толку двойственность ощущений. Не осталось лицедейства – только расставание.
   Тучка, все еще прятавшийся у раскрытой на три пальца двери, встретил ее вопросительным взглядом.
   – Вот мы и осиротели, – сказала она и вздрогнула оттого, что эти чудовищные слова взошли ей на ум.
   – Типун тебе на язык! – резко возразил Тучка.
   Справедливо. Золотинка заставила себя улыбнуться. С некоторой натугой припомнила она, что время завтракать, а Тучка голоден. Но тут обнаружилось, что в суматохе она уложила в лодку для «наших беглецов» все запасы съестного, и в доме не осталось ни крошки.
   Разъездную лодку увел Поплева, осталась только крутобокая рыбница, с которой не так-то легко было управиться в одиночку. И речи ведь не могло быть, чтобы Тучка сопровождал Золотинку и показался сегодня в Корабельной слободе – не хватало еще, чтобы у невинных людей начало двоиться в глазах.
   – А ты причаль на плоту, где бабы белье стирают, пониже угора, – посоветовал он.
   Все сошло на редкость благополучно. Золотинка управилась с судном и без посторонней помощи сумела пристать к плоту, как советовал Тучка. Возвратилась она с реки к полудню, набрав запасов дня на четыре.
   Широкое лицо Тучки с гладкой макушкой жестких черных волос не показалось над бортом «Рюмок», сколько Золотинка ни высматривала. Он не объявил себя и после, когда она, замешкав с передним парусом на лишние несколько мгновений, гулко ударила рыбницу о борт «Рюмок». Она успела бросить причальный конец, но на палубе его никто не принял. Растерянно наблюдая, как соскальзывает обратно веревка, Золотинка едва спохватилась снова поднять грот и вернуть рыбницу к повиновению.
   Четверть часа понадобилось, чтобы снова подняться против ветра и, дважды сменив галс, вернуться к «Рюмкам» новым заходом. Теперь уж, затаив в душе и обиду, и тревогу, Золотинка полагалась только на себя и заранее приготовилась. Подоткнула юбку за пояс, обнажив загорелые ноги, обвязала вокруг себя причальный конец и разложила веревку так, чтобы не запутаться в ней во время прыжка. Едва только рыбница ткнулась скулой о бок «Рюмок», девушка бросила руль, стремглав пролетела длинную лодку от кормы к носу и как раз успела перепрыгнуть расходящуюся уже полосу воды. Ударившись коленом и не заметив этого, она вскочила на узкие вбитые в борт ступени. С шумом рухнувшая в воду веревка, весь моток, потянул ее вниз, но оставалось совсем немного: подняться на несколько ступеней, перевалиться головой вниз через брус и быстро намотать конец на ближайшую утку. Что Золотинка и проделала с бессознательной ловкостью и проворством.
   Тучка не объявился.
   Золотинка обошла кормовую надстройку и носовую, все закутки и чуланчики, спустилась в трюм и снова поднялась.
   – Тучка! – воззвала она прерывающимся голосом. – Тучка, ты где? Откликнись!
   И наконец сдерживаемые с самого утра слезы хлынули – все сразу. Она опустилась на что пришлось и разрыдалась.
 
   Расставшись с Поплевой и потеряв Тучку, Золотинка оказалась в безвыходном одиночестве, тем более полном и безнадежном, что она не смела искать помощи и сторонилась людей. День за днем проводила она в мучительном бездействии, уповая, что обнаружится пропавший по какому-то недоразумению Тучка. А затем, разуверившись, обращала жгучее нетерпение на Поплеву – ничего, по-видимому, не следовало начинать, не дождавшись его.
   Наконец она сбилась со счета дней – Тучка не давал о себе знать, ничего не слышно было и о Поплеве. От полного отчаяния спасал ее только насос: приходилось по нескольку часов кряду откачивать из рассевшегося трюма воду. Золотинка доводила себя до изнеможения, ладони ее от однообразного изо дня в день труда затвердели мозолями. Но тоскливое ощущение беды возвращалось, стоило только оставить рукоять насоса.
   И однажды, отчаявшись дождаться Поплеву, Золотинка осознала, что и Тучка погиб.
   В конце первого осеннего месяца рюина поздним холодным утром Золотинка оставила «Три рюмки» и полтора часа спустя посадила рыбницу на отлогую отмель городской гавани – так грубо, что и сама едва удержалась на ногах, когда большая лодка тяжело содрогнулась и всхрапнула по гальке. Оставалось только убрать паруса, завести причальный конец на вбитые выше по откосу сваи да запереть замок кормового чердака – все. Повесив ключ на шею, с лихорадочной отвагой отчаяния пустилась она в город.
   Особняк Михи Луня, краснокирпичное здание с выложенными белым камнем углами, стоял пуст. На стук отозвался сторож и объяснил, что господин Ананья покинул город две недели назад. И что ежели господин не увез с собой узников, то, выходит, нужно искать их в городской тюрьме. «На то и тюрьма», – наставительно заключил сторож.
   В сыром переулке перед запертыми воротами тюрьмы томилась немногочисленная толпа. Золотинка тоже осталась ждать, но держалась в стороне, уклоняясь от разговоров. Когда ворота приотворились, явился тюремный смотритель.
   Прикинув людей по головам, он пропустил родственников и друзей, которые принесли заточенным страдальцам кое-какое пропитание и перемену одежды, остальных посетителей остановил. Смотритель, несмотря на грубоватые повадки и отрывистую речь, дело, как видно, знал: он не держал толпу и малой доли часа. Кому ответил, кого впустил, кого отправил назад. Старушке сказал: умер – она заплакала.
   Золотинка объяснила, кого ищет.
   – Вчера… нет, постой, позавчера передан в суд в числе пятидесяти наиболее отъявленных курников. Осужден. От наказания плетями освобожден, потому как великокняжеский флот выходит в море.
   – От наказания освобожден? – пролепетала Золотинка, ничего не успевая сообразить.
   Смотритель нетерпеливо встряхнул ключами.
   – Его зовут Тучка, – напомнила Золотинка, – он…
   – Три локтя полторы пяди росту, черняв, скуласт, борода малая, волосы стрижены скобкой, нос толстоват, левая бровь на излом и гуще, лицо гладкое, темное.
   – Тучка, – зачаровано подтвердила девушка.
   – Наказан пятью годами на ладьях великокняжеского флота – на «Зяблике» или «Фазане». Уже часа четыре как в море.
   Она ринулась в сторону гавани. Платок с лица сорвала и подобрала подол. Задыхаясь разинутым ртом, Золотинка успела еще бросить взгляд на «Фазана» и «Зяблика» – две пары косо вставших крыльев на выходе из бухты. Под большими красивыми парусами ладьи великокняжеского флота делали десять-двенадцать узлов.
   В порту она узнала, что флот будет действовать против зимних пиратских стоянок на Тифонских островах. Если не вернется к новому году, в студене, то тогда уже после зимних бурь, в месяце брезоворе или травене, к началу лета.
   …Дудка, барабан и бич надсмотрщиков. Гнилая капуста. Дурной сон на обледеневшей палубе. Узкое, тщедушное суденышко в открытом море… А что, как перевернется? Под такими-то парусами «Фазан» перевернется на повороте, стоит только передержать руль. И Тучка, прикованный к этому плавучему гробу цепью… Жутко захолонуло сердце, когда со всей живостью воображения Золотинка представила обреченность спутанного цепью невольника. Несколько лет назад такая вот ладья опрокинулась при входе в гавань. Там тоже были скованные попарно каторжники. И Тучка рванется, барахтаясь в ледяной тьме…
   Беспомощно комкая платок, сидела Золотинка на низко запавшем борту рыбницы, которая повалилась боком на осушенный отливом песок. Раз и другой девушка порывалась встать… И медленно потом садилась.
   Здесь и наткнулась на нее вдова Притыка: мокрые башмаки, толстые приспущенные чулки, чешуя на переднике, голые по локоть красные руки. Золотинка подняла голову и узнала ее.
   – Выходит, дочка, за сироту осталась? Экое ведь несчастье, – сказала вдова так просто и жалостливо, как могут говорить только люди, имеющие самое близкое знакомство с горем-злосчастьем.
   Глаза Золотинки послушно наполнились слезами. Это кроткое признание тронуло в остроглазой и остроносой вдове лучшие стороны ее несколько охрипшей души. Вопреки крикливому своему обыкновению Притыка взялась за расспросы и участливо, и умело. И девушка выложила все, что только могла рассказать, не выдавая чужих тайн.
   – Ну, так пойдешь ко мне жить, – решила Притыка. – Места хватит. А рыбницу продадим, – заметила она, окидывая трезвым взглядом большую и добротную, хорошо известную рыбакам лодку братьев. – Сколько за нее дадут?
   – Тридцать червонцев, – сказала Золотинка.
   – Много. Но меньше двадцати не уступим. Посиди тут.
   Четверть часа спустя Притыка вернулась со старым рыбаком Карпатой, за которым числилось сыновей шесть душ живых и две утопших. Что Тучка на ладьях, рыбак уже знал и прежде, чем приступить к сделке, выразил сочувствие. Он спросил еще про Поплеву: верно ли, что тот ушел в Толпень до весны. Золотинка подтвердила.
   – Ну, так я больше двадцати четырех червонцев не дам, – сказал Карпата.
   – Хорошо, – молвила Золотинка, не совсем понимая, нужно ли продавать рыбницу.
   Потом они ушли, вдова снова вернулась и показала золотые: это твои деньги, объяснила она, они будут у меня, но ты можешь их забрать, если захочешь. Мы купим на них лавку в рыбном ряду. Тогда одной придется сидеть безвылазно в лавке, а другая будет на берегу.
   Золотинка хотела возразить. Но сыновья Карпаты уже поднимались по осыпающемуся песку, и она поспешила отвернуться, чтобы не видеть, как чужие руки будут ощупывать лодку.
   Наверное, Золотинка плохо соображала, куда идти. Вернее, ей было все равно, куда идти, и потому Притыка взяла ее за руку и отвела наверх, под городскую стену. Там стоял впряженный в маленькую двуколку ослик. Вдова всучила девушке выглаженную долгим употреблением палку и сказала:
   – Если захочет бежать – бей вдоль спины. А упрется стоять – тоже бей.
   Больше она ничего не объяснила и ушла к рыбакам, и Золотинка осталась обок с тощим, слезливым осликом. На всякий случай она придерживала его за холку. Вряд ли она понимала свое положение лучше, чем серый с развесистыми ушами, который покосился на палку, нечто такое сообразил и почел за благо стоять. Тогда как Золотинка стояла так же смирно и терпеливо без всякого на то осмысленного основания. Вследствие чего пытливый ослик не раз и не два оглядывался на девушку с недоумением.
   Недоумение ослика разрешилось, когда два дюжих крючника, отдуваясь, подняли тяжеленную корзину с рыбой и швырнули ее с размаху на тележку. Самолюбивый ослик тотчас решил, что с него довольно, и тронулся в известный ему путь. Золотинка послушно последовала за ослом, полагаясь на его природный здравый смысл больше, чем на свое слабое разумение. И так они тихо-тихо, без пререканий вкатились в узкий, почти без окон проулок, который начинался с распахнутых ворот. И тут ослик припустился рысцой, отчаянно грохоча колесами тележки по каменистым выбоинам. Золотинка тоже побежала, удивляясь про себя и радуясь – она была девушка доброжелательная – прыткому усердию ослика. Подумав, она бросила оскорбительную для трудолюбивого ослика палку. А тот, не ослабляя рыси, одобрительно мотнул головой.
   Вскоре показалась Бочарная улица.
 
   Впереди, на крошечной площади, после несколько зычных слов смолк голос глашатая. Коротко ударил барабан, зеваки стали расходиться. Глашатай – щекастый малый в маленькой круглой шапочке, кожаной куртке с широким оплечьем и высоких сапогах – свернул бумажный свиток. Барабанные палочки сунул за пояс и двинулся дальше, не обращая внимания на взволнованную ребятню, которая сопровождала его, как стайка пугливых рыбок.
   За ними последовала и Золотинка, оставив ослика с тележкой на тесной улочке.
   Глашатай шагал недолго и на первом же перекрестке снова достал палочки. Грянула рассыпчатая, обвальная дробь.
   Золотинка оказалась впереди всех. Малый знал себе цену, он ждал, пока соберется толпа, многолюдность которой будет удовлетворять его честолюбивым запросам. Тогда, несколько потомив собравшихся, глашатай поднял свиток и заговорил неестественным, раскачивающимся голосом, каким читают стихи – с падениями и подвываниями в самых неожиданных местах. Этот торжественный голос назначался у глашатая для наиболее важных, исходивших из столицы сообщений.
   «Всесветлейший, вседержавнейший великий государь и великий князь Любомир Третий, Словании, Тишпака, Межени и иных земель обладатель, милостиво извещает своих верноподданных. А о чем, следуют статьи.
   Первое. В прошлом месяце зареве по попущению божию случилось у нас, великого государя, большое государево несчастье: супруга наша, окаянная Милица, обернулась злокозненной богомерзкой бабой и тем немалое смятение и скорбь в наше государево сердце внесла».
   Золотинка застыла в сосредоточенном внимании, потому что торжественные завывания глашатая мешали уяснить существо дела.
   «Второе. Понеже сказанный оборотень Милица явила свое черное естество, мы, великий государь, данной нам от бога властью бывшую нашу супругу и государыню от всех наших милостей отрешаем и проклинаем.
   Третье. Понеже боярин наш владетель Рукосил, конюший и кравчий с путем судья Казенной палаты, в том нашем избавлении великие услуги нам оказал, мы сказанного Рукосила благодарим и хвалим.
   Четвертое. Наследник наш, благоверный княжич Юлий, при том прежде упомянутом Милицыном злоковарстве испугался и, быв злыми чарами зачарован, вышел из ума вон, скорбен стал душою, и, дара божия лишившись, слованскую речь позабыл и ныне нас, великого государя, по-словански не понимает.
   Пятое. И мы, великий государь, призвав лекарей, знахарей и волшебников, то княжичево безъязычие всеми мерами лечили и ни в чем же не преуспели.
   Шестое. Наследник наш, благоверный княжич Юлий, и по сей день скорбен и человеческой речи не разумеет.
   Седьмое. И мы, великий государь и великий князь Любомир Третий, этим нашим указом объявляем, что всякого звания и чинов люди, которые нашей государевой беде облегчение и помощь учинить могут, обязаны под страхом жестокого наказания явиться ко двору.
   Восьмое. И буде кто, лекарь, знахарь или волшебник, благоверного княжича Юлия от безъязычия вполне излечит, и тот щедрую нашу государеву награду получит, смотря по человеку, кого чем пристойно наградить будет.
   Девятое. И будет кто чернокнижник и перед нами, великим государем, в противозаконном ведовстве и волхвовании виноват, и та его прежняя вина не в вину станет, если княжича вылечит. И мы тому злому ведуну наше милостивое прощение даруем.
   Подлинный указ подписан собственной нашей рукой в столичном городе Толпене месяца рюина в четырнадцатый день 768 года от воплощения господа нашего вседержителя Рода».
   Когда глашатай кончил и свернул указ, чтобы идти дальше, Золотинка не отстала он него ни на шаг и на новом месте с неослабевающим вниманием прослушала все заново. На третий раз глашатай завернул в кабак, и она не преследовала его больше.
   Довольно! Щеки Золотинки горели, взор блуждал – она едва помнила, где находится.
   …И если кто излечит Юлия прежде Золотинки, что ж… Нужно совсем лишиться сердца, чтобы не порадоваться за княжича. Да только вряд ли это легкое дело будет, если столичные светила волхвования и врачебной науки пробовали и отступились. И вряд ли быстрое дело, с наскоку не возьмешь. Начинать надо с азов, с врачебной науки – как ты отличишь естественные причины болезни от волшебной порчи? И прежде, чем браться за Асакон… Но Асакон? Нет, он уже никогда не вернется.