Наступило долгое и все более тягостное молчание.
   – Прошу вас, повернитесь! – свистящим шепотом произнес Рукосил. Глаза его жестко сузились.
   Вдруг – как озноб хватил! – Золотинка уразумела, что Юлий ничего не понимает в слованской речи. Не понимает, если не имеет подсказки в выражении лиц, в общем стечении обстоятельств, в жестах. И если обратить стул к стене, то Юлий поймет, чего от него хотят, и сядет. Да только уж тогда он ничего не сможет ответить, потому что ничего не поймет – спиной к присутствующим. И Рукосил, таивший под шелковистыми усами усмешку, несомненно, знал это все наперед. Знал то есть, что наследник может говорить, когда захочет. Именно, когда захочет! А понимать слованскую речь органически не способен! Золотинка так просто и естественно обманулась на том одностороннем, построенном на совпадениях и очевидностях разговоре, который она имела неделю назад с одним кухонным мальчишкой… Может статься, княжич чувствовал вину за то, что ввел тогда Золотинку в заблуждение. Может, сдвинула она что-то в его душе своим искренним усилием… Но ничто уже не имело значения рядом с очевидным и головокружительным провалом.
   – Новотор, переведите, – обратился к толмачу Рукосил, – судьи просят княжича повернуться к стене лицом.
   Заметно поскучневший старик что-то заболботал, с бесполезным уже рвением юноша дернулся было к стене… Глупо!
   – Но Юлий! Ах, Юлий, Юлька! – воскликнула Золотинка с болью. Даже слез не было, не способна она была плакать, брошенная так стремительно от робости к самонадеянности, к ликованию и сразу – в беспредельную пропасть поражения.
   Лицо ее горело, и губы были сухи.
   Юлий отвернулся, кинув отчаянный взгляд, словно боялся он выдать девушку, верного товарища по помойным тайнам. Словно боялся проговориться.
   Золотинку увели и заперли в темном кухонном чулане.
 
   Никто Золотинку не охранял. Вечером ее навестил подьячий. Он и принес весть, что наблюдатели учинили незадачливой лекарке наказание – позорный столб. Умудренный жизнью подьячий и самый столб этот, и соединенный с ним позор ставил ни во что. И отечески разъяснил девушке, что главным неудобством для нее будут естественные человеческие надобности – утробные потребы. Хорошо бы не есть, да и не пить тоже, потому что стоять придется от зари до зари весь долгий день без всякого послабления. Стоять или висеть на цепях, когда дурно станет, – это уж как придется.
   Больше подьячему нечем было Золотинку утешить, и он ушел, вздохнув на прощание.
   Щадящий довольно-таки приговор после всего, что Золотинка там учудила, наводил на мысль о дружеской руке, которая отвела от несчастной лекарки жестокость телесных наказаний. Может статься, Юлий притворно уступил сейчас Рукосилу?.. Нужно же и боярину дать удовлетворение после тех поносных речей, которыми разразилась ни с того ни с сего Золотинка. «Нужно иной раз и уступить», – думала она мудро.
   Не без смущения возвращалась она однако к своему пламенному пророчеству, опять подпадая под обаяние прежней страсти. Но откуда же эта страсть взялась? Этого Золотинка не знала.
   Она вставала и принималась ходить между полками с посудой и утварью, натыкаясь в полумраке на углы… А то разгоняла скребущихся в подполье крыс: свирепый окрик без единого звука – и хвостатые твари кидались в рассыпную по норам и перелазам.
   На рассвете утомленную – она не ела уж почти сутки, – едва лишь сомкнувшую глаза Золотинку отвели на площадь. Возле колодца перед торговыми рядами высились недавно врытые столбы, они заменили бывшие тут прежде при господстве курников виселицы. Дерзкой рукою палач разрезал подол праздничного Золотинкиного платья, чтобы пропустить между ног цепи, обмотал ее холодным, влажным от росы железом и, прислонив к столбу, замкнул замок где-то над головой. Наконец, повесил он ей на грудь дощечку с надписью «самозванка» и этим удовлетворился.
   Первые зрители Золотинки были крючники, весь тот оборванный люд, что поднимается до зари. Они зевали и ежились от утреннего холода. Кто-то спросил миролюбиво, что это значит, что написано на доске?
   Четверть часа спустя толстый подьячий и стражники привели еще одного осужденного. Это был чернобородый носатый чужеземец: тот самый, с кораблем на голове, что попался однажды Золотинке на глаза в земстве. Тонкий большой рот осужденного надменно кривился, когда, расправив плечи, он стал к столбу, позволив палачу опутывать себя цепью. Не миновала его все та же дощечка с надписью «самозванец» – судьи-наблюдатели выражений не разнообразили.
   Появление второго самозванца вызвало в порядочной уже толпе оживление. Кудрявый чужак – борода и бьющие из-под шапки волосы его вились мелкими жесткими колечками – не вызывал того похожего на жалость смущения, какое пробуждала в сердцах застывшая у столба девушка. Записные остряки мало-помалу начинали прощупывать осужденного двусмысленными и совсем уж не двусмысленными шуточками. Нижняя губа его выпятилась, он смотрел куда-то далеко-далеко, за пределы сущего… и повернулся к соседке.
   – Будет жарко, – сказал он вдруг.
   – Лучше бы дождь, – вынуждена была поддержать разговор Золотинка.
   – Хорошо, когда дождь, а потом солнце, – доброжелательно заметил иностранец. Он приметно коверкал речь.
   Заполнялись торговые ряды, слышались выкрики лавочников, мычание быков, блеяние, ржание. Не становилось тише и здесь, возле позорных столбов у колодца. Взошедшее за левым плечом солнце скользнуло по морю – сразу, от края до края. В развале крыш обнажился чистый голубой окоем, разомкнутый там и здесь шпилями и башнями.
   Наверное, Юлий теперь проснулся, подумала Золотинка.
   Она уж почти не различала, что говорили вокруг, о чем судачили, зубоскалили обступившие их зеваки – устала и надоело понимать. Не сразу откликнулась она, когда снова заговорил иностранец.
   – Вы у кого учились волшебству? – спросил он, нисколько не понижая голоса, словно жадная до развлечений толпа для него не существовала.
   – Я не волшебница.
   – Да? – удивился иностранец. И задержал взгляд, как будто прикидывая, чего же она тогда тут у столба, делает. Потом заметил: – А я и сейчас вспоминаю своих учителей с благодарностью.
   Надо признать, это было довольно-таки смелое, самоотверженное заявление в цепях у позорного столба. Золотинка даже не ухмыльнулась.
   И все произошло внезапно. Плюгавый дурачок Юратка, известный тем, что круглый год, считай, обходился драной рубашкой без штанов, подскочил к волшебнику, шкодливо ухмыляясь. Чужестранец кинул недобрый взгляд из-под бровей. Не внявши предупреждению, дурачок разинул щербатый рот и, не удовлетворившись невнятной бранью, повернулся задом и задрал рубашку.
   Волшебник плюнул – густой красный плевок звучно шлепнул голую ягодицу. Дурак подскочил с нечеловеческим воплем, крутнулся, чтобы смахнуть жгучий плевок ладонью – красное вспыхнуло на руке. Огонь! Не переставая вопить, дергаясь и извиваясь, Юратка хлопнулся задом на мостовую, чтобы загасить чадящее пламя.
   Толпа угрожающе загудела, пошли в разбор камни, кто-то с треском выдирал доску, искали палки. Выпрямившись в цепях, волшебник прислонился затылком к столбу и молчал. Вызовом торчала жесткая черная борода.
   – Стойте! – в отчаянии вскрикнула Золотинка, когда первый камень ударил чужестранца в грудь. – Остановитесь сейчас же! Вот же… вот! Глядите! На море глядите! Паруса на море! Глядите, ура! Это флот принцессы Нуты!
   Между крышами, где блестело гладко разлитое море, в призрачной дали высыпали паруса.
   – Ура! – подхватил кто-то неуверенно.
   Еще мгновение-другое – разноголосое ура! прокатилось по площади. С палками и камнями в руках люди ринулись к гавани.
   Два часа спустя остроглазая Золотинка уже могла различить шестилапый якорь, подвешенный под коротким наклонным брусом переднего корабля. Громаден был стремившийся к берегу флот, чудовищных размеров вздутые паруса.
   Золотинка поняла, что сегодня уж точно – что бы она там себе ни думала, о чем бы ни мечтала – рассчитывать на княжича не следует. Она смирилась и упала духом. Из гавани доносилась разбойная дробь барабанов и ликованье труб.
   На ночь ее посадили в холодную при земстве, а утром заведенным порядком водворили к позорному столбу. Опять приходил старый Чепчуг, но стражники не позволили ему кормить и утешать девушку, да она и сама не хотела. От безмерного утомления, тягостных болей в теле притупился и голод. Она простояла рядом с чужеземцем еще день, более даже мучительный, чем первый. Разгульное празднество шумело по городу, сходясь к Цветной площади, где поселили в особняке принцессу.
   И снова настал рассвет. Золотинка едва добрела до столба, пошатываясь. Стражники толковали между собой, что после полудня принцесса Нута и княжич покидают город и вместе со всей свитой отплывают по реке в столицу. Она приняла новость равнодушно. Слишком устала, чтобы надеяться, – отупела.
   К полудню толпа заполнила площадь. Можно было разглядеть над головами крыши карет… всадники, стяги, щетина копий – все то же, что видела Золотинка эти дни. Взыграли трубы, всадники и кареты тронулись в путь, и понемногу начала освобождаться площадь, перетекая вслед за княжеским поездом на Бронную улицу. В недолгом времени все опустело.
   И Золотинка, словно утратив то, что держало ее эти дни на ногах, уронила голову и повисла на цепи. Голова разламывалась… временами она как будто впадала в сон, но, кажется, не спала, хотя и видела наяву «Три рюмки». Безразличие ее было голодом, что она вряд ли сознавала, воспринимая все, что с ней происходит, как одно беспросветное мучение.
   Мысли притупились, поплыли звуки… Никакого впечатления не произвела на Золотинку карета, которая остановилась в пяти шагах. С запяток соскочили гайдуки, низкая дверца распахнулась и со страшным цепным грохотом полетела наземь складная лестница. Из-за подвязанных занавесей выскользнул желто-зеленый посланец. Давешний скороход, нисколько не попорченный течением времени, которое давалось ей так тяжко. Перст судьбы оставался розовощек и приятно гладок.
   Важно оглядевшись по сторонам, он развернул свиток, на котором болталась красная печать и спросил, кто тут девица, ложно именующая себя Золотинкой? Как видно, желто-зеленый перст имел на этот счет кое-какие предварительные догадки, потому что уставился без обиняков на прикованную к столбу девушку.
   – Признавайся, – молвил чужестранец без улыбки.
   – Золотинка – это я. А которая ложная – не знаю, – вяло сказала девушка.
   Но судьба не выказывала расположения шутить. Желто-зеленый перст заглянул в свиток:
   – Кто тут девица, ложно именующая себя Золотинкой? – повторил он, упрямо напирая на слово «ложно».
   – Это она, – сказал чужестранец. – Эта девица у столба ложно именует себя Золотинкой.
   Перст судьбы обратил вопрошающий взгляд к десятнику.
   – Что ж, мы не против, – пробормотал тот миролюбиво. – Она самозванка.
   – В таком случае снимите с нее цепи, – сказал посланец. – У меня указ, подписанный судьей Казенной палаты конюшенным боярином Рукосилом. Девицу, которая ложно именует себя Золотинкой, приказано доставить без промедления ко двору.
   Городская стража не имела ничего против досрочного освобождения, десятник достал ключ и отомкнул цепь. Пошатываясь, истомленная девушка двинулась к колодцу, чтобы напиться и сполоснуть лицо.
   – Освободите и его, – указала она на товарища по несчастью желто-зеленому посланцу, который со свойственной судьбе навязчивостью неотступно за ней следовал. – Он тоже самозванец. Этот чужестранец ложно именует себя Ураком.
   – На этот счет ничего не указано, – возразила глухая к подсказкам судьба.
   С помощью гайдуков Золотинка взобралась в карету. Ездовые разбойнически засвистели и заулюлюкали – карета судорожно дернулась, огромные, в рост человека колеса застучали железными ободьями по камням. С первым же толчком Золотинка опрокинулась на сиденье – в мгновенный, неодолимый, похожий на дурман сон. Почти тотчас же скороход принялся ее будить, и оказалось, что карета прибыла на речную пристань. На узком гребном судне, которое она признала за каюк, приготовлено было застланное ковром место возле рулевого.
   – Отваливай! – распорядился голос. Каюк пошел, набирая ход против мелкой и хлесткой зыби, а Золотинка опять погрузилась в дурное, голодное забытье.
 
   Разбудили ее еще раз, когда солнце клонилось к западу. С трудом разомкнув веки, Золотинка обнаружила, что дрожит от холода. Она заставила себя сесть и оглядеться. По широкой, как озеро, реке шли под веслами большие речные корабли насады. Нескончаемая вереница их открывалась вниз по течению. А впереди подступала острая корма богато убранного насада с двумя оголенными мачтами без парусов. По зеленым равнинным берегам видны были пастбища и возделанные поля. Крестьяне близкой деревушки глазели на княжеский караван. Низкие горы по левобережью отодвинулись верст на пятнадцать, а по правому берегу можно было разглядеть синеватую дымку далекого Меженного хребта.
   Медленно достигнув насада, лодка ткнулась носом в отделанную резьбой лестницу – два таких схода, устроенных по сторонам кормы как продолжение бортов, спускались до самой воды. Ярыжка с насада принял конец и споро привязал его к лестничной боковине, потом опрометью взбежал наверх, чтобы освободить дорогу вельможе.
   С палубы спускался Рукосил – отрезанная воротником голова и резкая черта усов. Он и принял Золотинку, когда она, шатаясь и задевая коленями гребцов, пробралась по скамьям на нос лодки.
   – Очень вы страдали, сударыня? – спросил он как бы с сочувствием, подхватывая девушку сильными руками и ставя ее на нижнюю ступень лестницы, которая летела над самой водой, мокрая от высоких волн.
   – Вы осунулись, сударыня. Остались одни глаза. Но и этого много.
   Золотинка отметила для себя почему-то, что живое дружелюбное выражение в лице Рукосила появилось с первым сказанным словом и с последним угасло. Словно он был другой человек, когда молчал.
   Избегая по возможности неприятной ей помощи, она поднялась на палубу. Столпившиеся в проходе у надстройки придворные дамы и кавалеры глядели с едва прикрытым любопытством. Можно представить, чего стоила им учтивая невозмутимость, если принять во внимание насколько к месту и вовремя явилась сюда Золотинка в своем разодранном по самый пах, мятом, в струпьях лежалой соломы платье. Растрепанная ветром и нечесаная… ширяя по сторонам запавшими глазищами. Под руку с источающим любезность конюшим.
   Толпа и свес кормового чердака закрывали от Золотинки среднюю часть судна, но Рукосил придержал ее, не позволяя глянуть, что там.
   – Сударыня, – молвил он, склонившись, – положение ваше изменится самым решительным образом. Я хотел бы, чтобы все недоразумения между нами остались в прошлом.
   – Да, – сказала Золотинка, как в тумане. – Я никогда их не искала, недоразумений… Вы имеете в виду мое злосчастное пророчество?.. Я сожалею.
   – Ну-ну! – укоризненно остановил ее Рукосил. – Я бы не употреблял таких громких слов – пророчество. Беда ваша, сударыня, в том, – продолжал Рукосил из тумана, – что вы склонились к обывательским разговорам, к самым пошлым ходячим мнениям.
   – Не понимаю, что вы говорите, – честно призналась Золотинка.
   – Именно, что не понимаете! Не понимаете, а беретесь пророчествовать! Напрасно! – шепнул Рукосил в самое ухо. – В одном нашем государстве, – продолжал он так же тихо, – что ни год идут на костер две-три пророчицы. В иные годы, в особенно неблагоприятные для слабых умов годы, дело обстоит еще хуже. Уверяю вас, много хуже.
   На середине просторной палубы между мачтами высился покрытый ковром рундук и на нем два резных кресла спиной к корме – там сидели девушка и юноша. Кровь шумела в висках, шум этот путал мысли… и Золотинка оказалась среди расступившихся придворных перед лицом Юлия.
   Кажется, он почти не переменился в лице, когда натолкнулся на нее взглядом, но вздрогнул. Золотинка ощутила это так же ясно, как если бы сама испытала тот сильный толчок под сердце, который заставил юношу сжать подлокотники.
   Невеста его, принцесса Нута… Маленькое, совсем юное существо с откровенно детским личиком. И что Золотинку особенно поразило – без бровей, начисто выбритых, так же как виски. Подбритые надо лбом волосы туго зачесаны назад. Крошечный упрямый ротик.
   Да, это была иноземка. Чужеземная принцесса от кончиков золотых туфель… и в штанах. То есть, в широких розовых шароварах. Такие же шаровары разных расцветок Золотинка обнаружила и на окружавших престол женщинах.
   Надо сказать, что принцесса Нута глядела на представленную ей девушку с равным тому вниманием. Заморское воображение принцессы захватил этот изумительный разрез – от щиколоток и до… самой последней возможности. Вольный ветер приоткрывал покрытые синяками от цепей ноги.
   – Страна наша полна чудес, – заговорил Рукосил приятным голосом. – Одно из них перед вами.
   Гул голосов вокруг быстро стихал, стало слышно, как могучим хором вздыхали в уключинах весла, с шуршанием и плеском, большие, как мачты, шли они в воде ровными рядами.
   Полная женщина в зеленых шароварах чудовищного объема перевела сказанное неуловимыми переливами мессалонской речи. Выслушав вполоборота, Нута кивнула и вернулась глазами к разрезу.
   Юлий не понимал ни ту, ни другую сторону, потому что не имел при себе толмача. Он ссутулился в кресле и, оглядывая Золотинку, пронзительно потом озирался, словно пытаясь уразуметь, что тут вообще происходит. Ни очумелый вид истаявшей от утомления лекарки, ни приятные ужимки Рукосила – ничто не давало ему подсказки.
   – Имя этой девушки, которая ложно именует себя Золотинкой, – продолжал Рукосил с новым поклоном, – принцесса Септа из рода Санторинов.
   Легкий вздох изумления среди слован, и, когда женщина в зеленых шароварах перевела, еще более явственный гул разноречивых чувств среди мессалонов.
   – Среди прочих государственных обязанностей, возложенных на меня великим государем Любомиром, одна из самых утомительных и ответственных – должность судьи Казенной палаты. Должен сказать, что я принужден по роду службы разбирать множество неприятных дел о незаконном волшебстве, ведовстве, о сглазе и порче, о привороте, оборотничестве. И вот прошлой осенью, сколько помнится, в мои руки попал оборотень, который оказался на поверку некой довольно никчемной старухой из Колобжега по имени Колча. Оказавшись перед лицом ээ… строгих испытаний, весьма строгих испытаний, я бы сказал, старуха стала на путь раскаяния и добровольного сотрудничества с властью. Среди вещей Колчи нашли между прочим старый попорченный, но хорошего дела сундук, который старуха, по ее уверениям, выловила в бушующем море более семнадцати лет назад. Сундук представлялся мне волшебной вещью, применение которой не просто было разгадать. Досада, раздраженное воображение, ревность к порученному великим государем делу прямо-таки изводили меня, лишая сна. Наконец, в некотором умопомрачении я схватил топор и обрушил его на сундук, чтобы разнести в щепы. И тайна открылась. Разломав сундук, я обнаружил за внутренней его обивкой старый лист пергамента. Морская вода в свое время попортила письмена, но все же можно было разобрать мессалонский язык, неплохо мне известный в силу служебных обязанностей. – Последовал изящный поклон престолу. – То было письмо несчастной принцессы Нилло. Письмо, как я понял, составлялось в несколько приемов, и последняя приписка последовала на гибнущем в море корабле. Нилло уложила свою шестимесячную дочь Септу в сундук, упрятала письмо под обивку и, когда надежда оставила несчастную, с помощью немногих верных людей, которые сопровождали принцессу в ее скитаниях, бросила сундук во вздыбленную пучину. Море оказалось милосерднее к девочке, чем к матери. Принцесса Нилло и все корабельщики до единого утонули, а сундук с убаюканным младенцем, маленькой принцессой Септой из рода Санторинов, выловила старая хищница Колча, о которой я вел речь прежде.
   Отступивши на два-три шага, Рукосил отвесил Золотинке земной поклон, то есть, согнувшись в поясе, коснулся палубы рукой. Она только поежилась от знака учтивости, достойного царствующих особ.
   Закоченев чувствами, она не понимала своих отношений с Юлием, с Рукосилом, не понимала самой себя и так же мало способна была радоваться, как сознавать значение случившейся с ней перемены. Единственное, что не казалось ей загадочным и непостижимым во всем, что теперь происходило, так это поведение Рукосила, который, обнаружив письмо, повел себя так… как должно. Ее не смутило – вряд ли она способна была разбираться сейчас в таких тонкостях, – что великодушный Рукосил таил это потрясающее открытие много месяцев. Наверняка он знал, кто такая в действительности Золотинка, когда посылал ее к позорному столбу… и когда допустил ее к Юлию – тоже. Однако нынешнее, несомненное благородство Рукосила и самое это коленце, что выкинула ни с того ни с сего судьба, не давали возможности сомневаться. Так что потрясенная, измученная, ошеломленная и сбитая с толку Золотинка – или принцесса Септа? – приняла подарок судьбы к сведению. На большее она оказалась не способна.
   – А вот и само письмо, – продолжал между тем Рукосил.
   Он достал из кармана скрученный свитком сероватый лист и, коснувшись в поклоне палубы, передал его принцессе Нуте.
   – Если не ошибаюсь, – сказал он при этом, – принцесса Септа приходится вам троюродной сестрой.
   Принцесса Септа из рода Санторинов, не чувствуя ног, обмякла и, вряд ли понимая, что делает, грохнулась на вощеную палубу.
   То есть Золотинку постиг голодный обморок. Голова у нее закружилась как у принцессы Септы, а уж падая, она грянулась на палубу в качестве сомлевшей от четырехдневного голода и усталости Золотинки.
   Никому это и на ум не взошло – бросившиеся на помощь дворяне видели в ней принцессу Септу, а принцессы в голодный обморок не падают. Потому-то единственного лекарства, в котором нуждалась сомлевшая девушка, чашки супа и ломтя хлеба, она не получила. Заполошенные женщины стали совать в нос какую-то вонючую дрянь и тереть виски, отчего Золотинку стошнило мучительным пустым желудком. Ее снесли вниз, раздели и снова стали тыкать в нос пузырек с камфорным извинем – до пустой рвоты, и тогда уж оставили в покое, уложив в постель.
 
   Придавленная тяжелой дремотой, спала она вечер, ночь и очнулась среди дня. На лакированных досках низкого потолка бежали крученные отсветы речной волны.
   Золотинка приподнялась, осознав постель и обитую желтой тканью комнатку, и снова обвалилась навзничь на мягко объемлющие пуховики. Нужно подумать, думала она – и это все, что могла сообразить. Нужно подумать, вспоминала она и потом в суматохе набегающих друг на друга событий, но дни уходили за днями, а она не находила случая продвинуться дальше этого рубежа. Оказалось, что у нее нет времени для размышлений – жизнь обернулась сплошным необузданным праздником. В это утро, первое утро, когда проснулась она принцессой Септой, ее не оставляли одну и на малую долю часа. Притаившиеся где-то служанки следили за пробуждением принцессы и нахлынули в комнату.
   После положенного приветствия они совлекли с нее легкое покрывало и тем побудили встать – обнаженная, беспомощная Золотинка оказалась в их полной власти. Служанки взялись за дело пылко. Явился серебряный тазик, один и другой, кувшины с подогретой водой, мыло и гребни, губки, полотенца, какие-то щеточки, горшочки с притираниями, румяна и белила. Золотинка только вспомнила, что голова не мыта, как уж надо было зажмуриться под волной душистой пены. Вкрадчивые ладони девушек ласкали ее мазями и благовониями. И явились удивительные предметы из прозрачного кружевного шелка. Ни на что не пригодные, казалось бы, по своей неосязательности полоски и угольнички все, что положено, прикрыли и облекли приятной чистой прохладой. Тесемочки, завязочки и застежки затянулись без единого недоразумения.
   Умытая, благоухающая Золотинка только глянула в зеркало, и служанки восхищенно залопотали. Девушки перебирали руно волос и зарывались в него лицом. А потом одна из них нежно обхватила Золотинкину голову полотенцем, а другая, восхищенная сильным станом, коснулась губами запавшего от голода живота, сладостно поцеловала рубчик трусов и завязку. У Золотинки кружилась голова.
   – Сдурели? – пробормотала она, с усилием собрав остатки здравого смысла.
   Сладкая отрава восторженной ласки, нахлынувшего, как потоп, поклонения, проникала куда-то к сердцу, и Золотинка, измученная душой, не имела сил сопротивляться.
   Все распоряжения, по видимости, были отданы заранее – внесли наряды. Несколько пар разного покроя и расцветок шаровар. Штаны, значит, различались у мессалонок, как у нас платья, а вовсе не ставились на один салтык. Золотинка выбрала то, что поскромнее, отвергнув прозрачные или с высокими разрезами шаровары. Зато служанки нашли такую рубашечку, что облекла ее одной обманчивой тенью.
   У нее хватило благоразумия присмотреть себе сверх того коротенькую, шитую серебром жилетку, так что голыми под шелковой обманкой остались только руки.
   И тогда разложили перед ней узорочье – драгоценности принцессы Нуты, как можно было понять из того, что служанки толковали между собой. Не разбирая еще самых слов, Золотинка угадывала порой вложенный в них смысл и, безусловно, – чувство.