И может быть, лучшим вкладом в эти поиски путей для тех, кто не знает, куда идти, является правдивый рассказ о прошлом, отдельными крупицами которого воспользуются - кто знает? - те, кому будет открыто, как вывести на путь спасения...
   Этот вывод повлек и соответствующее направление деятельности. Я не стал искать общения с людьми созвучных настроений, не принимал участия ни в каких коллективных обращениях-протестах (под каждым из которых неизбежно стоит хоть одна подпись провокатора!), не выходил с плакатами на улицу, считая, что мое назначение - написать воспоминания. Как-то, правда, присоединился к общему хору: послал руководству Союза писателей телеграмму, протестуя против гнусной расправы с Солженицыным. Но - Боже мой! - как подтвердила реакция писательских боссов уверенность в совершенной бесполезности подобных акций! И еще, чтобы посвятить себя задуманному делу, требовалось одно условие. Я был не один - и приходилось ставить под удар едва обретенные покой и благополучие. В памяти семьи были свежи пройденные мытарства, страхи, нужда. Пуганая ворона куста боится: даже в публицистических моих подцензурных выступлениях в защиту Байкала семье чудились источники возможных осложнений. Да и прочно усвоено в Советском Союзе, что один последовательный конформизм - залог бестревожного существования, а при везении - и преуспеяния. Словом, пойди я по стопам Солженицына, мне нельзя было рассчитывать на сочувствие и поддержку близких.
   В начале шестидесятых годов круто изменилась моя жизнь: окончательно распалась подточенная длинным разъединением семья. Я был волен поступать по-своему. И тут судьба оказалась пособницей моих планов: послала мне встречу с человеком, не только мне сочувствовавшим, но видевшим в правдивом рассказе о прошлом мой долг и призвание, готовым ради него поступиться личным благополучием и покоем. Естественно, что, поощряемый таким образом, я напрочь отбросил всякие колебания и откладывания.
   Случилось так, что молодая женщина сумела внушить шестидесятилетнему, порядочно во всем изверившемуся человеку веру в его возможности, создала условия, позволившие забыть о возрасте и с молодой энергией окунуться в работу. Увидев Маргариту Сергеевну, ставшую моей женой и матерью нашей Ольги, старинный друг семьи Волковых еще по дореволюционному прошлому умудренная годами Татьяна Ивановна Та-таринова (царство ей небесное!) сказала о доставшейся на мою долю "улыбке судьбы". Мне же видится в этой поздней встрече гораздо больше, чем улыбка, пусть и самая светлая! В ней для меня - проявление Благой Силы, воли Промысла, не раз спасавшей и хранившей меня в опасности и давшей на склоне лет познать в полной мере радость и вдохновляющую силу полного взаимопонимания и единодушия с любимым человеком - верным и. преданным. То, о чем я писал, сделалось Маргарите Сергеевне столь же дорого, как и мне. Над этими строками кровоточило ее сердце.
   Мне, разумеется, трудно судить, в какой мере будут интересны читателю эти воспоминания. Осторожность и опасение кому-либо навредить исключали пробные чтения, советы и консультации: единственным и, бесспорно, пристрастным судьей сочинения была моя жена. Это и хорошо, и плохо. Хорошо потому, что, отгородившись от внешних влияний, я писал, только как подсказывало собственное чутье, совесть и память, не поддаваясь соблазну драматизировать изложение и прибегать к выигрышным ходам. Плохо же, вероятно, из-за того, что некому ответить на гложущее меня сомнение в очень существенном вопросе: не создал ли я, описывая свою личную судьбу, сложившуюся не по шаблону, а со столькими чудесными избавлениями, счастливыми поворотами в пору величайших тягот и опасностей, впечатления, будто бы и не столь страшна и беспощадна лагерная мясорубка? Не окрашен ли кошмар тех лет розоватыми отсветами субъективных удач? И дело не только в том, что меня на волоске от беды выручали связи брата, счастливые случайности - попросту берег Ангел-хранитель, но и в моей манере писать от первого лица. Я свободнее и обнаженнее рассказал бы о пережитом через третье лицо, которому бы приписал свои приключения, увиденные мною как бы со стороны. Без того сковывающего чувства, для которого я нахожу только французское слово pudeur - позволяющего лишь до известного предела обнажать душу и делиться интимным.
   Но все же следует рискнуть отдать свои воспоминания на суд читателей, потому что они в первую очередь выполнение долга перед памятью бесчисленных тысяч замученных русских людей, никогда не возвратившихся из лагерей, откуда меня вызволила рука Провидения. И если хоть у одного читателя содрогнется сердце при мысли о крестном пути русского народа, особенно крестьянства, о проделанном над ним жестоком и бессмысленном эксперименте, - это будет означать, что и мною уложен кирпич в основание памятника его страданиям.
   Упоминая о подвиге и жертвах народа во вторую мировую войну, любят повторять: "Никто не забыт, и ничто не забыто". Я хочу повторить эти слова в ином толковании. Для блага возрождения России необходимо, чтобы они были произнесены вслух в отношении жертв на Соловках и Колыме, в Ухте и Тайшете во всех бесчисленных островах архипелага ГУЛАГ, которыми душили страну.
   Москва, 1977 - 1979 гг.
   ПОСЛЕСЛОВИЕ
   Социальные взрывы не проходят в строго определенных временных рамках. События имеют следствия, растягивающиеся на длительный исторический период и затрагивающие судьбы людей, поколений, которые непосредственно в общественной ломке не принимали участия. Октябрьская революция стоит в ряду явлений всемирно-исторического значения не столько потому, что знаменовала кардинальное изменение социально-политического уклада, сколько по последующему развитию русской национальной судьбы и определению места и роли новой государственности во всемирной истории. Такой подход к российской революции дает возможность взвешенно оценить ее саму, не скатываясь на позиции абсолютизации роли февральского заговора буржуазии или собственно вооруженного восстания в Октябре 1917 года. Он позволяет считать, что только розовая или только черная краски не могут быть средством изображения и выражения события мирового значения. Как бы ни был драматически напряжен путь России после Октября, он не вписывается в любую одностороннюю интерпретацию. Следовательно, именно национальная историческая жизнь и ее идеалы только и могут помочь понять судьбоносность для русской и всемирной истории Октября, но, к сожалению и горю нашему, пристрастия еще оказывают определяющее влияние на теоретическое и художественное осмысление этого грандиозного события в истории нашей Родины.
   Понятно, что личные пристрастия необходимо присутствуют в оценках революции и последующих событий у каждого, кто к ним был причастен. Возьмите литературу, эссеистику или воспоминания, созданные в первое послереволюционное десятилетие участниками гражданской войны - нашей национальной трагедии, - и вы увидите, какая категоричность движет пером любого - ив стане победителей, и в рассеянии побежденных. Беда наша в том, что подлинное осмысление гражданской войны как трагедии нации состоялось лишь в эпохальном "Тихом Доне" М. А. Шолохова. Зато потоком валила литература и делалась иная околохудожественная продукция, где красные конники лихо рубили белых и играючи совершали подвиги в стане пьяных и тупых белогвардейцев.
   Но была еще и судьба людей, не покинувших страну, не согласившихся с крайностями победителей, понимавших, - что причастность к жизни народа сама по себе освобождает от ответственности за социальное происхождение или конфессиональную принадлежность. Противоестественное нагнетание террора после гражданской войны, политическая борьба, использующая репрессивный аппарат, оперирование классовыми категориями в отношении конкретной личности, то есть игнорирование или подавление личности, результатом имели явно проглядываемый национальный геноцид и культурно-исторический погром, осуществлявшиеся в 20 - 30-е годы. Об этом трудно писать по прошествии десятилетий, но каково было тем, кто испытал на себе всю немотивированную тяжесть репрессий и не только выжил, но и сохранил в себе человека по высшему и нравственному счету? Думаю, что читатель нашел эти ответы в прочитанной книге воспоминаний Олега Васильевича Волкова.
   У каждого остаются свои впечатления от прочитанного. Поделюсь ими и я. Многое, описанное О. В. Волковым, было известно по другим публикациям, опытам обобщения фактов и философским раздумьям соотечественников, где бы они ни проживали. Потому не сами по себе сообщаемые факты, а собственная судьба писателя и мужество русского человека, ставшего на почву православной нравственности, заставляли напряженно следить за коловращением жизни и сопереживать автору воспоминаний. И совсем не ужасы, о которых пишет О. В. Волков, были уроком для меня, так же как не авторские обобщения по поводу нашей истории XX века потрясали при чтении.
   Читая "Погружение во тьму", я все время следил за тем, как возвышался человеческий смысл существования в бесчеловечных условиях бытия. Поражался запасу жизненных сил, позволившему пройти через муки и страдания. И потрясала нравственная чистота, которая сохранила Олега Васильевича там, где нравственность попиралась по существу или походя. И еще размышлял я о том, какую же великую историю имела моя страна и мой народ, если вырастили они людей, воззвавших из бездны к достоинству человеческому и любви.
   Это книга великой надежды. Это рассказ о достоинстве, на котором только и может устроиться национальная история и судьба людей. Но это еще и предупреждение. Упаси нас Бог еще раз во имя самых немыслимых благ земных пройти через ту бездну, из которой одни выходят очищенными страданием, а другие остаются в ней ее творцами и сопричастниками.
   Да минует нас чаша спя.
   Э. Ф. Володин,
   доктор философских наук