Майкл рассмеялся. Конечно, не потому, что поверил хоть одному моему слову, а просто потому, что ему так захотелось.
   – Одна из подруг моей мамы трижды выходила замуж. Как ты думаешь, плохо ей придется, когда, пройдя через этот тоннель, она предстанет перед лицом сразу трех ожидающих ее мужей?
   Теперь засмеялась Норма. Видимо, такая ситуация представилась ей весьма проблематичной. Майкл благодарно улыбнулся.
   – А знаешь, есть что-то такое очень хорошее, чего бы никогда не случилось, если бы ты не заболел. И оно действительно существует. Во-первых, ты здесь со своими родителями. И они любят тебя. И сколько еще других людей любят тебя. Во-вторых – мы с тобой. Я чувствую, как я привязана к тебе. По крайней мере, это снова свело нас вместе.
   Майкл с усилием оторвал голову от подушки. Его слова звучали неразборчиво, но он прилагал такие усилия, что я все сумела разобрать:
   – Если бы это было не так, то в этом не было бы никакого смысла!
   Я прижала его руку к груди.
   – Ведь у нас были и хорошие времена, правда?
   – Я т-а-к с-ч-а-с-л-... – выдохнул Майкл.
   И продолжал почти совсем четко: – Я так скучал по всему этому.
   Я закусила губу, чтобы не разреветься, и украдкой взглянула на Норму. Она сидела, отбросив вязание, уставившись в никуда. Она была такой опустошенной и раздавленной...
   – Мне только жаль времени, которое мы провели врозь, – я вновь повернулась к Майклу.
   Послышались шаги Гордона, направлявшегося в кухню. А через несколько минут он уже появился в гостиной с неизменной пригоршней таблеток и стаканом.
   – Прими это, пожалуйста, – обратился он к сыну. Голос его звучал громко и как-то строго.
   Майкл протянул руку и взял таблетки.
   – В туалет хочешь? – спросил Гордон голосом теледиктора.
   – Нет, – прошелестел Майкл.
   – Терпеть не может мочиться в утку, – пояснил Гордон. – Не хочет понять, что я не в состоянии каждый раз возить его в кресле в сортир. Придется, верно, попросить, чтобы вставили ему катетер.
   Улыбнувшись Майклу, я попыталась найти во всем этом какие-то положительные моменты.
   – Все-таки мужчинам болеть легче. Потому что вы можете мочиться в пластиковые мешочки. А что делать нам? У нас ведь нет...
   Майкл совсем растерялся.
   – Как несправедливо, – произнес он, подумав.
   Я наклонилась к нему и на ухо попыталась разъяснить свое отношение к половым различиям.
   Через несколько минут он уже спал с блаженной улыбкой на лице.

35

   Я надеялась, что к тому моменту, когда его состояние станет совсем безнадежным, он уже перестанет воспринимать окружающее. Не будет соображать, а значит, перестанет бояться.
   Но в нем все еще теплилась искра разума. Несмотря на весь этот умственный сумбур, на весь хаос, царивший в его голове, он понимал, что умирает.
   Похоже, у него уже начиналось раздвоение сознания.
   То он вдруг начинал пристально разглядывать свою мать, восклицая словно восхищенный ребенок:
   – Я люблю тебя, мамочка! Я так тебя люблю!
   А затем почти сразу же впадал в ярость, стремясь дотянуться до Нормы здоровой рукой.
   – Ты последняя сука! – кричал он, и в его зеленых глазах сверкали искры бешенства.
   Норма отшатывалась, и тогда на помощь приходил Гордон. Он разговаривал с сыном так, словно это был капризный ребенок.
   – Ты должен успокоиться. Мы не можем продолжать ухаживать за тобой, пока ты не успокоишься.
   И тут Майкл обычно осознавал, что совершил что-то нехорошее. Но что – вспомнить никак не мог. По его впалым щекам в эти мгновения катились слезы. И он начинал отказываться от своих таблеток. И отец был вынужден просто умолять его принять лекарство. Он гладил сморщенной рукой лицо сына, отвернувшись, чтобы скрыть стариковские слезы.
   – Я так стараюсь, – жаловался Майкл, приникая губами к руке отца. – Но у меня ничего не выходит...
   – Ты не виноват, – успокаивал его Гордон. – Просто время твое подходит...
   Мы ужинали на кухне.
   Чтобы Майкл мог удержаться в кресле. Гордон привязал его к спинке поясом от купального халата. Он был какой-то отрешенный, в ужасе бормотал бессмысленные, но наполненные страхом слова. Отказался есть. Все наши попытки вывести его из этого состояния были тщетны.
   Наконец старики сдались. Я покатила кресло обратно в гостиную, а Норма семенила рядом, поддерживая пластиковый мешочек мочесборника, чтобы он не запутался между колес.
   Гордон поднял сына, чтобы переложить его в постель. Лицо Майкла было страдающе-негодующим, но он не жаловался. Через минуты две он задремал.
   Но вскоре проснулся весьма возбужденный:
   – Мне надо в туалет! Мне надо в туалет!
   Гордон попытался объяснить ему назначение катетера, успокоить, что кровать он не намочит, но Майкл настаивал, все более раздражаясь:
   – Мне нужно в туалет. Ну, нужно же мне в туалет?! – уже кричал он.
   – Малыш, но у тебя же есть специальная машинка для этого, – как можно более ласково сказала я.
   – Правда?
   – И тебе совсем не надо для этого вставать с кровати.
   – Он выдернул ее прошлой ночью, – заметила Норма. – Пришлось вызывать сестру, чтобы она вставила его на место. Отдали сто долларов, – вздохнула она.
   Приняв очередную пригоршню таблеток, он, наконец, провалился в беспокойное забытье. К одиннадцати должна была прийти ночная сестра. В девять тридцать я отправилась в гостиницу.
   На следующее утро дверь мне открыла Норма.
   Увидев меня, Майкл с таким восторгом отчетливо произнес по слогам «При-вет!», что на минуту я подумала: «Он узнал меня! Ему лучше! Теперь он начнет поправляться». Но в тот же миг Майкл опять утонул в своих подушках, уставившись в никуда. Плечи Нормы были горестно опущены. Она уже была не в силах скрыть терзающих ее мук.
   – Медсестра так и не появилась. Мы не спали всю ночь.
   – Вам нужно было вызвать меня.
   Я была рада прийти сюда. Побыть с Майклом. Рада и благодарна!
   – Нам удалось справиться, – выдохнула Норма.
   Я услышала шум воды в ванной, и через пару минут перед моими глазами появился изможденный сморщенный старик – Гордон. Шаркая, он приблизился ко мне и поцеловал.
   – Может быть, вы поспите, а я посижу с Майклом?
   – Может быть, – устало отозвался Гордон. И они потащились наверх – в свою спальню.
   Я стала кормить Майкла рисовыми хлопьями с молоком.
   – Открой ротик пошире, милый...
   Он сделал несколько глотков и сказал благодарно:
   – Вкусно.
   – Я захватила несколько фотографий, – сказала я, вытирая ему рот салфеткой, и показала альбом с фото, запечатлевшими наш медовый месяц Майкл в Сан-Франциско. Майкл в кафе. Мы вместе, устроившиеся на скамейке в парке.
   – Знаешь, кто это? – спросила я, протягивая ему одну из карточек.
   – А кто это? – с искренним любопытством спросил Майкл.
   – Но это же ты, милый, – ответила я и тут же пожалела, потому что он горько заплакал.
   – А я и забыл, как выгляжу...
   – Подожди. Смотри, это – ты! – Я порылась в косметичке и, вытащив маленькое зеркальце, поднесла к его лицу. – Посмотри, ты очень симпатичный!
   Майкл уставился в зеркало. Спустя несколько недель после окончания курса радиотерапии у него вновь начали отрастать волосы. Майклу нравилось поглаживать их, но для меня рост волос на его голове обозначал только то, что эффект от излучения проходит, и возобновился не только рост волос, но и опухоли в мозгу. Сегодня его еще не брили, и поэтому щеки Майкла покрывала щетина, придававшая лицу больного впечатление дряхлости.
   Я обожаю твое лицо, – произнесла я, отбирая зеркало.
   Майкл не казался убежденным моими словами.
   На лестнице раздались медленные шаркающие шаги. Это спускался Гордон.
   – Поспали? – поинтересовалась я.
   – Похоже на то, – рассеянно ответил он. – Может быть, поднимешь голову, – обратился он к сыну, нажимая на какую-то из кнопок на панели управления кроватью. Затем он дал Майклу лекарство, принес зубную щетку и принадлежности, позволявшие больному лежа чистить зубы. Майкл понял, что от него хотят, и подчинился. Гордон вышел из комнаты и скоро вернулся вновь, но теперь уже с принадлежностями для бритья.
   – Нет, – качая головой, сказал Майкл.
   – Но борода, должно быть, царапается и доставляет тебе неудобства, – раздраженно сказал Гордон.
   Я молчала. Я просто сидела рядом и держала руку Майкла. Ту, которая, наверное, ничего не чувствовала. А двое мужчин рядом препирались – Гордон предлагал принести электробритву, ну, на худой конец, выбрить щеки и оставить маленькую бородку.
   – Наверное, такая бородка будет тебе к лицу, – вызвалась помочь свекру я. – Ты будешь выглядеть как музыкант из симфонического оркестра.
   Вдруг Майкл застонал. Его глаза наполнились слезами, лицо покраснело от отчаяния, оттого, что его никто не понимает. – Люди! Люди! Я умираю. А потом я держала его безжизненную руку, пока он спал. Спустилась Норма и заняла свой пост на диване. Ее спицы мерно постукивали в тишине, нарушаемой лишь изредка гортанными всхрапываниями Майкла. Гордон ушел разбираться со счетами. Хоть он мог как-то отвлечься от свалившихся бед.
   Майкл проснулся через час или около того. Улыбнулся мне. Подошло время принимать лекарства, и вновь повторилась привычная процедура. Затем Гордон предложил Майклу ненадолго перебраться в коляску – а то можно заработать пролежни. И снова все повторилось: Норма с мочесборником, Гордон, поднимающий сына, я, подкатывающая кресло. Сейчас мы представляли все вместе одну команду, помогающую Майклу умирать.
   Я вкатила кресло на кухню и устроила его у стола. Майкл принялся перебирать здоровой рукой газетные страницы. Он просматривал их, некоторые откладывал, затем опять смотрел. И это повторялось снова и снова. Я устроилась рядом, сложив руки на коленях. Мне было нечего сказать. Через некоторое время, похоже, это занятие ему наскучило, и Майкл повернулся ко мне. В его глазах сверкала такая бешеная ненависть, что я даже отшатнулась.
   – Ты – последняя сука, – процедил он сквозь зубы.
   – Да, – ответила я. – Это так.
   – Прекрасные новости! – услышала я голос Венди в телефонной трубке. – Муж взял напрокат видео, и мы теперь можем заснять для Майкла фильм о нашей здешней жизни.
   – Венди, – перебила я ее. – С Майклом все не очень хорошо.
   – О..... – повисла пауза. Потом Венди заговорила значительно более серьезным тоном. – Ему становится все хуже, да? Может быть, уже пришло время?
   – Да. И врачи считают, что пора поместить его в хоспис... – последнее слово застряло у меня в горле. Я начала рыдать прямо в телефонную трубку. Я открыла свое сердце женщине, которую даже никогда не видела. Почему-то мне было легко изливать свое горе этой незнакомке. И я рассказала ей все. Все, до последней капли.
   – Мне кажется, что ничего уже никогда не исправить. Никогда мне не будет легко. И как только люди могут переживать все это и оставаться нормальными?
   – Ты не переживешь этого, – серьезно ответила на поток моих жалоб Венди. – Ты просто никогда не забудешь его. Несколько лет назад умерла моя мать. Сначала казалось, я этого не переживу. И сердце до сих пор болит. Но горе постепенно отступает...
   Я кивала телефонной трубке, как будто Венди могла меня видеть.
   – Ты ездила туда ради Майкла. И он умирает, зная, что ты любишь его. Но когда он будет готов к тому, чтобы уйти, ты должна отпустить его, Фрэнни. Он может ждать твоего разрешения, чтобы умереть.
   – Что? – пробормотала я.
   – И ты должна знать, что сделать.

36

   Я совершенно убеждена, что работников хосписов посылает нам Небо.
   Они говорят мягко и при этом смотрят вам прямо в глаза. Даже тогда, когда речь идет о том, о чем все остальные предпочитают молчать.
   Медсестру, обслуживавшую Майкла, звали Джил. Блондинка Джил. Мягкая, милая Джил. При других обстоятельствах Майкл, конечно же, принялся бы за ней ухаживать.
   В хосписе, куда поместили Майкла, было четырнадцать коек, и ему посчастливилось занять одну из них. Теперь его головные боли уже жили собственной жизнью. Теперь он получал облегчение только после укола наркотика.
   ...Был один из тех солнечных мартовских дней, когда влажная коричневая земля благоухает ароматами свежестоявшего снега. А я проклинала эту прекрасную погоду за то, что Майкл не может порадоваться ей вместе со мной. Хоспис располагался в четырехэтажном доме через дорогу от больницы. Один этаж занимал дом престарелых, два других – диспансер для наркоманов, ну и последний был отведен для умирающих. Вес и Клиффорд коротали время в приемном покое. Один размышлял, покачиваясь на стуле, другой – перелистывал журнал. Я остановилась у стойки дежурной медсестры. Прямо над ее головой располагался плакат с прекрасным библейским текстом, который гласил, что следует изменять только то, что в твоих силах. И не надо пытаться влиять на то, чего тебе не подвластно. Там было написано еще и о том, что следует иметь достаточно разума, чтобы понять разницу между первым и вторым. Женщина с теплыми карими глазами, приглушенным голосом и робкой улыбкой указала мне на палату, которую занимал Майкл. Коридор был выкрашен в веселенький голубой цвет. По стенам его были развешены картонные цветы, плакаты и другие разнообразные украшения, призванные вас подбодрить в трудную минуту. Но на самом же деле они действовали угнетающе. Ведь каждому было ясно, что находятся они здесь только потому, что никакой надежды у присутствующих в хосписе уже нет.
   Норма молча сидела в полумраке возле постели сына. Она вязала. Одета она была в белую шерстяную кофту и белую шелковую блузку. Ее воротник украшала камея. Кто-то за моей спиной приблизился к окну, чтобы раздвинуть жалюзи и пустить в комнату солнечный свет. Однако не прошло и пяти минут, как Норма вновь опустила их.
   Майкл был чисто выбрит и почти обрел облик прежнего красавца. Он постоянно то спал, то дремал, то витал мыслями где-то бесконечно далеко отсюда. То ли от морфия, то ли от смирения со своей участью, его нога уже не дрожала. Да, выглядел он весьма симпатично. Мне даже захотелось вползти к нему под одеяло, прижаться так плотно, чтобы ему не удалось ускользнуть. Он был под капельницей. Глянцевая пластиковая табличка на стене над его головой гласила: «Привет! Меня зовут Майкл Ведлан». Два последние слова были приписаны от руки жирным карандашом. Изо всех книг, которые я проглотила прошлым летом, я знала, что последняя стадия, «стадия принятия», должна проходить где-то в особенном месте наедине с миром. Здесь же все просто говорило о том, что человек просто устал от борьбы, понял невозможность выйти победителем из схватки со смертью, опустил руки и приготовился вступить в «реку забвения».
   Норма пребывала в горьком опустошенном состоянии. И во всем ощущалось какое-то не очень понятное мне нетерпение. Нет, не в отношении Майкла, упаси Бог. Наверное, в отношении жизни вообще. Я поцеловала ее в щеку, затем обошла кровать и устроилась с другой ее стороны. Наклонилась к Майклу и поцеловала его в губы. Он никак не отреагировал.
   – А где отец? – спросила я Норму. – В приемном покое я видела Веса и Клиффорда.
   – Да, они все время приходят. Дежурят. А отец – дома. Я прихожу по утрам, его время – после обеда. Я иду домой, мы обедаем, и он идет сюда.
   – Что ж, сегодня ему незачем спешить. Я же побуду здесь, – попыталась я дать ей понять, что хочу хоть чем-то помочь. Но она отреагировала так, будто я вторглась в запретную зону.
   – Нет, конечно, нет... Хотя твое присутствие нам совсем не мешает, – замешкавшись, произнесла она. – Нас радует, что ты приезжаешь... – Она выглядела смущенно и вернулась к своему вязанию.
   Никто не хотел, чтобы Майкл умер, но его смерть была именно тем, чего мы все ожидали.
   И я стала нести какую-то чепуху.
   – Отличная палата. Майклу повезло, что он попал сюда.
   – Тысяча четыреста долларов в неделю, – хмыкнула Норма.
   – Но ведь это за счет страховки, – возразила я. – А он ведь неплохо был застрахован.
   – Нет, – ответила Норма. – Он получил все причитающееся за свой полис, пока сидел без работы.
   Майкл лежал тут, рядом. Умирал. А мы с Нормой решали финансовые проблемы. Невольно наш разговор перерос в дискуссию о том, кто же получит бронзовые напольные светильники и маленькую кипарисовую коробочку, в которой Майкл держал всякие мелочи. Мне очень хотелось получить ее на память!
   – Коробочку, которую его отец привез из Европы? – удивилась Норма.
   – О... тогда она по праву принадлежит его отцу.
   Я снова ощутила себя аутсайдером, плетущимся в хвосте событий. Дискуссия между тем продолжалась. Кто получит телевизор? Кому достанется микроволновая печь? Фотоаппарат? Золотые часы?
   – Это же я купила ему их! – невольно воскликнула я.
   «Посмотрите, – хотелось закричать мне, – я была добра к нему. И мне совсем не нужны какие-то побрякушки в какой-то коробочке. Я просто любила этого человека!!!»
   Неожиданно веки Майкла дрогнули, и он приоткрыл глаза. Норма вскочила со своего стула. Она стояла по одну сторону кровати, я – по другую. Каждая из нас жадно искала хоть какой-то осмысленный признак на лице Майкла, ну что-нибудь вроде признания «ты-для-меня-самый-важный-человек-в-ми-ре». Мне было ужасно интересно узнать – что он расслышал из нашей «беседы», что понял и насколько я ему сейчас отвратительна. Но он просто снова закрыл глаза и опять погрузился в забвение.
   Вдруг в дверях палаты появились Вес с Клиффордом. Вытянув головы в направлении кровати, они застыли на пороге.
   – Привет. Он спит, – сказала я. Ребята одновременно кивнули. Затем на пару шагов приблизились к нам. Вес прошептал:
   – Завтра увидимся.
   Норма пожала плечами. И как только они скрылись, ехидно произнесла:
   – Может быть, Вес пошел покупать Майклу клюшки для гольфа.
   Затем она села и возобновила прерванное вязание. Я заметила, как подрагивают ее веки.
   Снова открылась дверь, и в палату вошла медсестра с наполненным оранжевой жидкостью шприцем в руке. Когда я поинтересовалась, что это такое, Джил пояснила, что это «Дилантин».
   – Легче ввести его, чем давать таблетки. – Она наклонилась над кроватью и сказала, обращаясь к Майклу властным тоном: – Майкл? Надо просыпаться!
   Но Майкл противился ее усилиям.
   – Я не виню его, – прошептала Норма вибрирующим от печали голосом. – Какой смысл просыпаться, если просыпаться уже не для чего.
   Майкл никак не мог проснуться, и Джил тихонько впрыснула ему лекарство в рот.
   – Майкл, ты должен его проглотить, – убеждала она пациента. – Глотай, Майкл, ну же! – Она принялась массировать его горло.
   Я почувствовала, что невольно делаю глотательные движения, стараясь помочь Майклу принять лекарство. Но он выглядел таким отрешенным. Казалось, ничто уже не может вернуть его к жизни.
   – Ну вот, готово, – удовлетворенно улыбнулась вдруг Джил. Затем обошла кровать и поправила капельницу.
   – Как вы думаете, он еще долго будет реагировать на окружающее? – спросила я.
   – Трудно сказать, – ответила она и принялась раздвигать жалюзи. – Только помните, что слух уходит последним.
   Джил удалилась, а я беззвучно возносила просьбу небесам, чтобы Майкл как можно быстрее забыл наш недавний с Нормой разговор.
   Свекровь посмотрела на часы, засунула вязание в сумку, встала, взглянула на сына, опустила жалюзи и объявила, что она уходит. Вскоре придет ее муж, он будет дежурить после обеда.
   – Но мы оба будем здесь после ужина, – продолжала она.
   Я все поняла. Как больно было это видеть. Двое стариков: один просто с достоинством сидит, другая – с достоинством вяжет. И оба ждут, просто ждут – и наблюдают, как умирает их сын.
   – Я еще увижу тебя сегодня? – осведомилась Норма.
   – Вероятно, я уже уеду домой, – ответила я. – Но я вернусь.
   Норма устало пожала плечами. А затем сделала то, что было бы немыслимо для прежней моей свекрови. Она крепко обняла меня. Так, что ее сумка сильно шлепнула меня по спине.
   – Ты очень помогла нам, – только и сказала она, разжимая объятья, и быстро покинула палату.
   А мы с Майклом остались, наконец, одни. Вернее сказать, я осталась одна. Трудно сказать, где был тогда Майкл.
   Мы держались за руки. Вернее, мне приходилось держать его руку в своей. Спустя некоторое время он начал нежно гладить мою ладонь большим пальцем.
   – Можно мне поцеловать тебя?
   Он слегка кивнул. Только чуть-чуть подвинул голову. Дыхание его было несвежим и горьким, но рот все еще хранил мягкость и тепло, знакомое мне до боли. И губы, все еще были губы моего Майкла.
   Теперь его глаза открылись. Казалось, он ничего не видит. Я еще раз осторожно сжала его руку. Его палец начал двигаться быстрее. И я заговорила...
   – Милый, я знаю, что ты не можешь сейчас говорить со мной, и мне не следовало бы сейчас тревожить тебя словами о том... о том, что тебе надо уходить. Пришло время нам разлучиться, я знаю. Мне очень тяжело, – я уже почти давилась слезами, – тяжело, потому что я люблю тебя. И снова тебя теряю. Я не хочу, чтобы это выглядело как мое последнее напутствие тебе, но, милый, пожалуйста, не бойся, не бойся, пожалуйста... – ничтожные слова застревали у меня в горле. – Ох, Майкл, только потому, что ты не веришь, совсем нельзя судить, насколько ты прав...
   Глаза его были закрыты. Я видела, как он слаб. Но он все-таки нашел в себе силы поднести к своим губам мою руку, словно для поцелуя.
   Я упала ему на грудь и прошептала:
   – Я люблю тебя.
 
   Я была так уверена, что мгновенно почувствую, когда он умрет, даже если меня не будет рядом.
   Я сушила волосы, когда раздался телефонный звонок.
   Алло, это мистер Ведлан, – услышала я голос Гордона.
   И пока я стояла в своей спальне, недоумевая, почему это он говорит о себе мистер, этот знакомый и чужой голос произнес:
   – Сегодня мы потеряли нашего мальчика.

37

   Я бы сделала это по-другому.
   Я бы взяла прах Майкла в Орегон, поговорила бы с ним как с живым, а затем развеяла бы на вершине какой-нибудь горы. Но со мной никто не советовался.
   И его похоронили рядом с его дедушкой и бабушкой, на кладбище, теперь уже вошедшем в городскую черту Чикаго. Пепел его покоился в белой картонной коробке. Пока священник заунывно рассказывал об Иисусе и о том, что всех нас ждет, я неотрывно смотрела на эту коробку. Майкл был таким крупным мужчиной. И вот теперь – такая маленькая коробка!
   До того, как это случилось, я считала, что вполне готова ко всему. Еще бы, у меня были многие месяцы, чтобы собраться с духом.
   Но все было совсем не так.
   Как ни странно, я испытывала страшное, колоссальное облегчение.
   Я радовалась, что он больше не страдает. Я была рада, что, наконец, окончился терзавший его страх. Слава Богу, он, наконец, покинул больничную койку!
   Я была рада, что, наконец, закончилось его ожидание. Когда Пайпер навещала его в Спрингфилде, она сфотографировала нас, и обычно я держала этот снимок на туалетном столике возле кровати. Но уже через день после похорон я убрала ее в ящик стола.
   Всю ночь я ерзала под одеялом, злясь на Майкла за то, что он покинул меня навсегда. Лежала и мысленно беседовала с ним.
   И все время мне казалось, что вот-вот зазвонит телефон. Я знала – это начиналось безумие. Но я все время ждала, что, сняв трубку, услышу до боли знакомый голос: «Привет, Фрэнни!»
   Проснувшись среди ночи, я боялась встать с кровати. Существует еврейская традиция, по которой в знак траура по умершему все зеркала в доме закрывают простынями. По версии моей мамы делается это для того, чтобы скорбящие сконцентрировались на мыслях об ушедшем, а не на своих прическах. Тетя Роза настаивает, что простыни не позволяют духу умершего взглянуть на свое отражение. А то еще несчастный обнаружит у себя отсутствие тела и, не дай Бог, помрет по второму кругу!
   Конечно, теории тети Розы были абсурдны, но все-таки пугали меня. Я выбралась из постели и добрела до ванной с плотно закрытыми глазами. Мне не хотелось быть в темной комнате наедине с зеркалом, поэтому я сначала щелкнула выключателем, а потом уж открыла глаза.
   Я боялась, что, действуя по-другому, в зеркале увижу Майкла.
   Однажды я сказала ему, что уверена, – он даст мне знак, что с ним все в порядке. Но сегодня в четыре утра в темной ванной мне не хотелось принимать никаких сигналов.
   Я убеждала себя, что все это смешно и нелепо. Майкл никогда не смог бы сделать чего-то такого, что напугало бы меня. Какая я все-таки бестолковая. Ведь нет уже Майкла, чтобы пугать меня! Или – любить меня!
   Через некоторое время я получила по почте газетную вырезку, в которой сообщалось, что в Спрингфилде закрылся тот самый ресторанчик, куда я водила Майкла. Просто заметка. И ничего больше. А на конверте – обратный адрес Гордона.
   А спустя еще несколько дней они позвонили.
   – Когда ты собираешься к нам? – спросила Норма. Голос ее звучал неуверенно. – Мы сохранили для тебя его шкатулку. Ну, ту, которую ты хотела... Так ты скоро приедешь?
   – Конечно, – ответила я. – Скоро. – Трубку взял Гордон.
   – Привет! Как дела?
   – Нормально... – неуверенно ответила я. На несколько секунд трубка замолчала, затем Гордон, зачем-то понизив голос, будто никто не должен был слышать его признания – даже я, – произнес:
   – Нам нужно уехать из этого дома. Я закрываю глаза и вижу в гостиной больничную койку. Захожу в его спальню и вижу, как он распростерт на полу...
   – Знаю, – пробормотала в ответ я. – Эти мысли так трудно отогнать.
   Я злилась на мужчин. На мужчин, которых видела в автобусах, на мужчин, прогуливавшихся по улицам... Мужчин, у которых было будущее. Ну почему, скажите, этот мужик в глупом пиджаке должен быть здесь, а Майкла – нет?
   По утрам я ходила на работу. Вечерами – смотрела телевизор. В выходные – не знала, чем занять себя. Я скучала по тому времени, когда каждый выходной на много недель вперед был расписан. Мне так не хватало этого ощущения, ощущения быть необходимой кому-то...
   Потом пришло письмо от Нормы.
   На заднем дворике расцвели крокусы. Они думают посадить помидоры. На улице случайно встретили жену Веса. Та говорила, что с удовольствием повидалась бы со мной, если бы я приехала в Спрингфилд.
   Засунула письмо подальше в ящик стола.
   Однажды в полдень очередного тоскливого выходного я мрачно вглядывалась в ледяную глыбу свежезамороженной рыбы, молясь про себя, чтобы она поскорее оттаяла, когда зазвонил телефон.
   – Привет? – я услышала голос свекрови. В интонации ее голоса прозвучал скорее вопрос, а не приветствие. Она рассказала, что помидоры никак не краснеют – видимо, их слишком поздно посадили. Сообщила, что у нее кончилась пряжа для вязания. Узнав, чем я занимаюсь, тут же выдала рецепт – как помочь делу. А еще она сказала, что единственное ее занятие в последнее время – рассматривать старые фотографии Майкла и читать его письма из Вьетнама.
   Неожиданно с другого аппарата в разговор включился Гордон. Норма тут же повесила трубку.
   – А ты знаешь, друзья наградили его почетным дипломом путешественника! Я вставил его в рамку и повесил в гостиной. И большую часть дня, когда свободен, я смотрю на него и вспоминаю Майкла.
   – Я тоже так поступаю. Все время думаю о нем.
   А еще через месяц я получила посылку, в которой находилась заветная шкатулка. Внутри лежала записка, написанная разборчивым почерком Нормы: «Мы сделали все, что могли».
   Обычно Майкл держал ее на туалетном столике, строго на одном определенном месте. Каждый вечер, возвращаясь с работы, он выгребал в нее мелочь.
   И было в этой деревянной шкатулке, наполненной мелочью, нечто заставлявшее меня ощущать себя такой замужней...
   Я выходила замуж в надежде обрести покой и постоянство, страстно желая обрести тот эмоциональный фундамент, который, казалось, только Майкл и мог создать для меня. Не слишком ли много я стремилась получить? Мысленно я связывала воедино все самые лучшие моменты нашей жизни и задавалась вопросом: «Так почему же мы разошлись». И никак не могла найти достаточно серьезной причины.
   Я все еще чувствую, как будто я должна помогать ему, как будто он все еще где-то в другом городе. Что он все еще среди нас. И до сих пор есть еще что-то, что я могу для него сделать.
   Я поставила шкатулку на ночной столик, разыскала нашу с Майклом фотографию, где он счастливо улыбался. Шапочка прикрывала его лысину. Я стояла у него за спиной, выглядывая из-за плеча. Мои ладони покоились в его руках, как бы отгораживая любимого от остального мира.
   Он был прекрасен!
   Я вставила фото в старинную серебряную рамку – подарок Майкла на Рождество! А потом взяла телефон и набрала знакомый номер телефона в Спрингфилде.
   Ответила Норма.
   – Привет, мам, – сказала я. – Хотелось бы знать – можно ли составить вам компанию в эти выходные?
   – О да, конечно, можно! – радостно вскричала она. – Я приготовлю желе.
 
   Во взятой напрокат машине было жарко, как в раскаленной печке, и даже кондиционер не мог спасти положения. Похоже, он только делал вид, что работает. Так что, выехав за город, я его мстительно выключила и опустила стекла. С трудом разыскала по радио нечто отдаленно напоминающее джаз и врубила это на всю катушку. Проносившиеся вдоль дороги поля были покрыты молодой пшеницей, которая колыхалась в одном ей известном ритме. От этого становилось немного легче. Было что-то успокоительное в виде этих огромных полей, которые будут колоситься здесь год за годом... Я кинула взгляд на спидометр. Норма, наверное, уже ставит на стол приборы и раскладывает салфетки. Гордон расхаживает по грядкам, собирая помидоры для салата.
   И если я прибавлю газу, то смогу добраться до них уже к полудню.