приголубить!.. Лакомый кусочек, настоящий цыпленочек!.. Ну и глазищи у
нее!..
- Затейница! - сказал Фуйяд. - На месте не устоит! Узнаешь ее по
всклокоченным белокурым волосам. Видишь ее здесь. И вдруг - хлоп! - нет ее.
И, знаешь, не боится ничего. Иногда она добирается почти до первой линии.
Ее даже видали в поле, впереди окопов. Занятная!
- Гляди, вот она опять! Она не теряет нас из виду. Неужто мы ее
интересуем?
В эту минуту силуэт, очерченный линиями света, украсил уже другой
конец опушки.
- Ну, мне на женщин наплевать! - объявляет Вольпат, опять предаваясь
мечтаниям о своей эвакуации.
- Во всяком случае, в нашем взводе один парень здорово в нее втюрился.
Да вот и он; легок на помине!..
Справа из зарослей высунулась голова Ламюза, похожая на морду рыжего
кабана.
Он шел по следам этой женщины. Заметил ее, остановился как вкопанный,
уже готов был броситься к ней. Но наткнулся на нас.
Узнав Вольпата и Фуйяда, толстяк Ламюз радостно вскрикнул. В эту
минуту он забыл все и думал только о том, как бы поскорей взять у нас и
понести мешки, ружья и сумки.
- Давайте все это мне! Я отдохнул. Ну, давайте!
Он хотел нести все. Мы с Фарфаде охотно избавились от багажа Вольпата,
а Фуйяд, выбившись из сил, согласился отдать ему свои сумки и ружье.
Ламюз превратился в ходячий склад. Под огромной ношей он почти исчез
и, согнувшись, подвигался мелкими шажками.
Но чувствовалось, что им владеет одна мысль: он поглядывал в сторону,
он искал женщину, к которой чуть не бросился.
Останавливаясь, чтобы поправить багаж, передохнуть и отереть пот, он
каждый раз украдкой озирался и посматривал на опушку леса. Но больше он не
видел этой женщины.
А я увидел ее опять! И на этот раз мне показалось, что ее интересовал
кто-то из нас.
Она мелькала там, налево, в зеленой чаще. Держась за ветку, она
нагибалась; ее ночные глаза сверкали; бледное лицо, ярко освещенное с одной
стороны, сияло, как полумесяц. Она улыбалась.
Проследив направление ее взгляда, я обернулся и увидел Фарфаде; он
тоже улыбался.
Потом она исчезла в листве, унося с собой эту ответную улыбку...
Так мне открылась тайна близости этой гибкой, хрупкой, ни на кого не
похожей цыганки и выделявшегося среди нас тонкого, стройного Фарфаде.
Ясно...
Ламюз не видел ничего: он был ослеплен и перегружен ношей, которую
взял у Фарфаде и у меня; он старался сохранить равновесие, ничего не
уронить, внимательно глядел себе под ноги и с трудом переступал.
У него был несчастный вид. Вот он стонет, задыхается, его гнетет
печальная забота. В его хриплом прерывистом дыхании чудится биение и ропот
сердца. Глядя на перевязанного Вольпата и на сильного, полнокровного
толстяка Ламюза, таящего вечно не удовлетворенный порыв, я вижу, что из них
опасней ранен не тот, кого считают раненым.
Наконец мы спускаемся к деревне.
- Сейчас попьем, - говорит Фуйяд.
- Меня скоро эвакуируют, - говорит Вольпат.
Ламюз кряхтит.
Товарищи вскрикивают, подбегают и собираются на маленькой площади, где
высится церковь с двумя башенками, настолько поврежденная снарядом, что ее
трудно узнать.


    V



    СТОЯНКА



Белесая дорога в ночном лесу странно перерезана и загромождена тенями.
Словно по волшебству, лес вышел из своих пределов и катится в глубины
мрака. Это полк идет на новую стоянку.
Впотьмах тяжелые ряды теней, нагруженных с головы до ног, теснятся и
сталкиваются; каждая волна, на которую напирают сзади, натыкается на ту,
что катится впереди. По бокам отдельно движутся более стройные призраки -
начальники. Над этой плотной толпой, сдавленной откосами, поднимается
глухой гул - восклицания, обрывки беседы, слова команды, кашель и песни.
Этот шум сопровождается топотом ног, лязгом штыков, манерок и металлических
бидонов, рокотом и грохотом шестидесяти фургонов обоза первого разряда и
обоза второго разряда, которые следуют за обоими батальонами. Вся эта толпа
шагает, вытягивается вверх по дороге, и под высоким куполом ночи
задыхаешься от запаха, похожего на запах львов в клетке.
Шагая в строю, не видишь ничего, но когда в давке натыкаешься на
соседа, - различаешь жестяную миску, голубоватую стальную каску, черный
ствол ружья. Иногда, при свете ослепительных искр, выбитых огнивом, или при
свете красного пламени, вспыхивающего на крошечной головке спички,
замечаешь за близкими четкими очертаниями рук и лиц неровные ряды плеч и
касок; колыхаясь, как волны, они идут на приступ непроницаемого мрака.
Потом все гаснет, и, пока шагают ноги, глаза каждого пешехода не отрываются
от того предполагаемого места, где должна торчать спина идущего впереди
солдата.
После нескольких остановок тяжело опускаешься на мешок у пирамиды
ружей, которые составляешь по свистку с лихорадочной поспешностью и
удручающей медлительностью, не видя ничего в чернильных потемках; но вот
брезжит заря, ширится, овладевает пространством. Стены мрака рушатся. Опять
мы присутствуем при величественном зрелище: над нашей вечно бродячей ордой
поднимается день.
Из этой походной ночи выходишь, словно по концентрическим кругам:
сначала менее густая тень, потом - полутень, потом - тусклый свет. Ноги
одеревенели, спины ноют, плечи болят. Лица остаются серо-черными, словно с
трудом вырываешься из ночи; теперь никогда уже не удается отделаться от нее
окончательно.
На этот раз большое стадо идет на отдых. Где нам придется прожить эту
неделю? Думают (но никто не знает точно), что в Гошен-л'Аббе. Об этой
деревне рассказывают чудеса.
- Говорят, там не житье, а рай!
При бледном свете в рядах товарищей начинаешь различать фигуры и лица;
люди опустили голову, зевают во весь рот. Раздаются возгласы:
- Никогда еще не было такой стоянки! Там штаб бригады! Там полевой
суд! Там у торговцев можно найти все.
- Раз есть штаб бригады, значит, дело пойдет!
- А как ты думаешь, найдется там для нас обеденный стол?
- Все что хочешь, говорят тебе!
Какой-то пророк зловеще покачивает головой.
- Какая это будет стоянка, я не знаю: я там никогда не бывал, -
говорит он. - Знаю только, что она будет не лучше других.
Но ему не верят: мы выходим из шумной лихорадочной ночи; леденея от
холода, мы подвигаемся на восток, к неизвестной деревне, которая явит нам
дневной свет, и всем кажется, что мы приближаемся к какой-то обетованной
земле.


    x x x



На рассвете мы подходим к домам, которые еще дремлют у подножия
откоса, за плотной завесой серых туманов.
- Пришли!
У-у-ух! Мы отмахали за ночь двадцать восемь километров...
Но что это?.. Мы не останавливаемся. Проходим мимо домов, и постепенно
их опять окутывает мгла и саван тайны.
- Значит, придется шагать еще долго. Это - там, там!
Мы шагаем, как автоматы; мы охвачены каким-то оцепенением, ноги
каменеют, суставы скрипят, хрустят, мы готовы кричать от боли.
День запаздывает. Вся земля покрыта пеленой туманов. Холод такой, что
на остановках измученные люди не решаются присесть и ходят взад и вперед,
словно призраки, в сырой темноте. Колючий зимний ветер хлещет нас по лицу,
подхватывает, уносит слова и вздохи.
Наконец солнце пробивает пар, нависший над нами и пронизывающий нас
сыростью. Среди низких туч открывается волшебная поляна.
Солдаты потягиваются, на этот раз действительно просыпаются и
приподнимают голову к серебряному свету первых лучей.
Очень скоро солнце начинает припекать, и становится слишком жарко.
Солдаты в строю уже задыхаются, потеют и ворчат еще сильней, чем
недавно, когда они лязгали зубами от холода и когда туман проводил словно
мокрой губкой по лицам и рукам.
Местность, по которой мы проходим в это раскаленное утро, - меловая
страна.
- Сволочи! Они вымостили дорогу известняком!
Дорога ослепляет нас белизной; теперь над нашим шествием нависает
большая туча сухой извести и пыли.
Лица багровеют и лоснятся; у некоторых они налиты кровью я словно
вымазаны вазелином; щеки и лбы покрываются корой, которая прилипает и
крошится. Ноги теряют даже приблизительную форму ног, будто их окунули в
кадку штукатура. Сумки и ружья обсыпаны пылью, и вся наша орда оставляет
справа и слева на протяжении всего пути молочно-белый след на придорожных
травах.
И вдруг, в довершение всего, окрик:
- Правей! Обоз!
Мы бросаемся вправо; дело не обходится без толкотни.
По дороге с адским грохотом мчится целый обоз грузовиков - длинная
вереница квадратных болидов. Проклятие! Они мерно поднимают столбы белой
пыли, словно ватой окутывают всю землю и осыпают нас.
И вот мы одеты в светло-серый покров; на лицах белесые маски со
сгустками на бровях, усах, бороде и в морщинах. Мы похожи на странных
стариков.
- Вот состаримся, будем такими уродами, как сейчас, - говорит Тирет.
- У тебя даже плевки белые, - замечает Бике.
Когда мы каменеем на остановке, нас можно принять за ряды статуй;
сквозь гипс чуть пробиваются грязные остатки человеческого облика.
Мы трогаемся в путь. Молчим. Мучаемся. Каждый шаг становится пыткой.
Лица искажаются гримасами, которые застывают под белой коростой. От
бесконечных усилий мы скрючились; мы изнемогаем от мрачной усталости и
отвращения.
Наконец мы замечаем желанный оазис: за холмом, на другом холме,
повыше, черепичные кровли среди листвы, светло-зеленой, как салат.
Там - деревня; она уже видна, но мы еще не пришли. Наш полк медленно
взбирается к ней, а она как будто отступает.
В конце концов, к двенадцати часам дня, мы приходим на стоянку, уже
казавшуюся невероятной и сказочной.


Держа ружье на плечо, мерным шагом полк вступает в Гошен-л'Аббе и до
краев заполняет улицу. Ведь большинство деревень в Па-де-Кале состоит
только из одной улицы. Но какой улицы! Часто она тянется на несколько
километров. Здесь единственная большая улица разветвляется перед мэрией и
образует две другие: деревня расположена в виде буквы Y, неровно обведенной
низкими домами.
Самокатчики, офицеры, ординарцы отделяются от длинного движущегося
хвоста. По мере того как мы продвигаемся, люди кучками ныряют в ворота
сараев: ведь свободные жилые дома предназначены для господ офицеров и
канцелярий. Наш взвод сначала ведут на один конец деревни, потом на
другой, - туда, откуда мы явились (между квартирмейстерами произошло
недоразумение).
Это хождение взад и вперед отнимает время; взвод, который гоняют с
севера на юг и с юга на север, страшно устал и раздражен бесполезным
шаганием; он проявляет лихорадочное нетерпение. Главное - как можно скорее
освободиться и устроиться на стоянке, если мы хотим осуществить давно
лелеемый замысел: снять у какого-нибудь местного жителя помещение со
столом, за которым можно было бы есть и пить! Об этом деле, об его чудесных
выгодах уже много толковали. Собрали деньги и решили на этот раз рискнуть и
позволить себе такую роскошь.
Но можно ли будет это устроить? Многие помещения уже заняты. Не мы
одни пришли сюда с мечтой об удобствах; придется побегать взапуски в
поисках стола.
За нашей ротой идут еще три другие, а четыре уже пришли до нас, да еще
будут полуказенные столовки для санитаров, писарей, ездовых, ординарцев и
других; казенные столовки для унтер-офицеров и что там еще?.. Все эти люди
сильней простых рядовых; у них больше свободы действий и возможностей; они
могут заблаговременно осуществить свои замыслы. И пока мы еще шагаем по
четверо в ряд к сараю, отведенному для нашего взвода, на завоеванных
порогах уже стоят эти волшебники и хлопочут по хозяйству.
Тирет блеет и мычит:
- Вот и хлев!
Довольно большой сарай. Рубленая солома; наши шаги поднимают облако
пыли; пахнет нужником. Но это - более или менее закрытое помещение. Мы
садимся и снимаем с себя ношу.
Те, кто лишний раз мечтал о каком-то рае, лишний раз остаются с носом.
- Послушай, да ведь здесь так же паршиво, как везде.
- Один черт.
- Ну да!
- Ясное дело...


Но нельзя терять время на разговоры. Предстоит изловчиться и опередить
других; это называется "система И" (извернуться и изловчиться). Изо всех
сил и как можно скорей! Мы спешим. Хотя поясницу ломит и ноги разбиты, мы
делаем последнее неистовое усилие, от которого будет зависеть наше
благополучие в течение целой недели.
Наш отряд разделяется на два патруля: они выходят рысцой, один
направо, другой налево, на улицу, уже запруженную озабоченными, ищущими
солдатами; все эти кучки следят одна за другой и... торопятся. Кое-где даже
сталкиваются и переругиваются.
- Начнем с того конца! Сейчас же! Иначе мы прозеваем!..
Все это представляется мне каким-то отчаянным сражением между всеми
солдатами на улицах только что занятой деревни.
- Нам, - говорит Мартро, - все приходится брать с бою, все!


    x x x



Мы обходим дома, стучим в каждую дверь, робко здороваемся, предлагаем
себя, как ненужный товар. Раздается чей-то голос:
- Мадам, нет ли у вас уголка для солдатиков? Мы заплатим.
- Нет, у меня стоят офицеры! - или: - Унтер-офицеры; - или: - Здесь
столовка для музыкантов... для писарей... для почтарей... для господ
санитаров из лазарета и т.д.
Сколько хлопот! Перед нами закрываются все приоткрывшиеся двери, а мы
по ту сторону порога переглядываемся, и в наших глазах все меньше надежды.
- Господи! Вот увидишь, мы не найдем ничего, - ворчит Барк. - Слишком
много разной швали успело устроиться до нас! Вот дерьмо!
Толпа повсюду растет. Все три улицы начинают чернеть и наполняться по
закону сообщающихся сосудов. По дороге нам попадаются жители: старики, или
уродливые скрюченные мужчины, или заморыши с перекошенной рожей, или
молодые люди, от которых веет тайной скрытых болезней и политических
связей. Много старух в нижних юбках и девушек, тучных, пухлощеких,
покачивающихся, как белые гусыни.
Вдруг, между двумя домами, на какой-то улочке, мне является видение: в
темноте мелькает женщина...
Это Эдокси! Эдокси, женщина-лань; это ее на равнине преследовал, как
фавн, Ламюз в то утро, когда мы вели раненого Вольпата и Фуйяда и она
появилась перед нами на опушке леса, как бы соединенная с Фарфаде улыбкой.
Она-то и озарила, словно неожиданное сияние, эту улочку. Но вдруг
исчезла за выступом стены, и все опять погрузилось во мрак... Она здесь?
Уже? Значит, она следовала за нами в нашем долгом, мучительном
странствовании?.. Ее тянет к нам...
Да, это бросается в глаза: я видел ее только минуту, в светлом уборе
ее волос, но заметил, что она задумчива и озабоченна.
Ламюз идет вслед за мной и ее не замечает. Я ему о ней не говорю. Он
еще успеет заметить это прекрасное пламя, он рвется всем существом к этой
женщине, но она убегает от него, как блуждающий огонек. Впрочем, пока мы
слишком заняты делами. Надо во что бы то ни стало завоевать желанный угол.
С настойчивостью отчаявшихся людей мы опять идем на поиски. Нас увлекает за
собой Барк. Он принял это дело близко к сердцу. Он весь трепещет, его
обсыпанный пылью хохолок тоже дрожит. Он нас ведет, принюхиваясь к воздуху.
Он предлагает нам попытаться проникнуть в эту желтую дверь. Вперед!


У желтой двери показывается согбенная фигура: поставив ногу на
дорожный столб, Блер очищает ножом заскорузлый сапог и сдирает с него слой
известки... Он словно занимается лепкой.
- У тебя никогда не было таких белых ног, - поддразнивает его Барк.
- Ладно, шутки в сторону, - говорит Блер, - ты не знаешь, где эта
повозка?
Он поясняет:
- Хочу разыскать зубоврачебную повозку, чтобы мне вырвали последние
старые костяшки и вставили челюсть. Говорят, эта повозка зубодера стоит
здесь.
Он складывает нож, прячет его в карман и идет вдоль стены, поглощенный
мыслью о воскрешении своей челюсти...
Лишний раз мы клянчим, как нищие, повторяя все те же словечки:
- Здравствуйте, мадам! Нет ли у вас уголка для еды? Мы заплатим, мы
заплатим, ясное дело...
- Нет...
При свете низкого оконца, как в аквариуме, показывается странное
плоское лицо старика, перерезанное морщинами, похожее на страницу старой
рукописи.
- У тебя ведь есть сарайчик?
- В сарайчике тоже нет места: там стирают белье...
Барк подхватывает эти слова на лету:
- Все-таки, может быть, подойдет. Можно взглянуть?
- Там стирают, - бормочет женщина, продолжая подметать пол.
- Знаете, - скорчив любезную мину, говорит Барк, - мы ведь не
какие-нибудь буяны, что напьются и скандалят. Можно взглянуть, а?
Баба перестает мести. Она худая и плоская. Кофта висит на ней, как на
вешалке. У нее невыразительное, застывшее, словно картонное лицо. Она
смотрит на нас и нерешительно, нехотя ведет нас в темную-темную глинобитную
конуру, заваленную грязным бельем.
- Великолепно! - искренне восклицает Ламюз.
- Славная девчурка! - говорит Барк и треплет по щеке пухлую, румяную
девочку, которая разглядывает нас, задрав грязный носик. - Мадам, это ваша?
- А этот? - решается спросить Мартро, показывая на откормленного
ребенка, с тугими, как пузырь, щечками, вымазанными в варенье и пыли.
Мартро робко пытается приласкать чумазого, липкого малыша.
Женщина не удостаивает ответом.
Мы топчемся, юлим, хихикаем, словно нищие, мольбы которых еще не
услышаны.
- Хоть бы эта старая стерва согласилась! - с тревогой шепчет мне на
ухо Ламюз. - Здесь отлично, а везде уже занято.
- Стола нет, - наконец говорит женщина.
- О столе не беспокойтесь! - восклицает Барк. - Да вот в углу стоит
старая дверь. Она будет нам столом.
- Нет, вы мне тут все разбросаете и перевернете вверх дном! -
недоверчиво отвечает картонная женщина, явно жалея, что сразу же не
прогнала нас.
- Право, не беспокойтесь! Да сейчас увидите сами! Эй, Ламюз, подсоби
мне, дружище.
Мы кладем старую дверь на две бочки. Карга недовольно смотрит.
- Немножко почистить ее, и все будет отлично, - говорю я.
- Да, мамаша, хорошенько провести метлой: это будет лучше всякой
скатерти!
Она не знает, что ответить, и смотрит на нас с ненавистью.
- У меня только два табурета, а вас-то сколько?
- Около дюжины.
- Дюжина! Господи Иисусе!
- Ничего! Устроимся! Вот здесь есть доска; вот и скамья готова. Верно,
Ламюз?
- Ну, ясное дело! - отвечает Ламюз.
- Эта доска мне нужна, - заявляет женщина. - У меня до вас стояли
солдаты, они уже пробовали ее взять.
- Да мы ведь не жулики, - сдержанно замечает Ламюз, чтоб не рассердить
женщину, от которой зависит все наше благополучие.
- Я о вас не говорю, но, знаете, солдаты портят все. Беда с этой
войной!
- Значит, сколько это выйдет, за стол напрокат и за то, чтоб
что-нибудь разогреть на плите?
- Двадцать су в день, - нехотя бурчит хозяйка, словно мы у нее
вымогаем эту сумму.
- Дороговато! - говорит Ламюз.
- Так платили другие, что стояли до вас. И какие были славные люди:
давали нам свои харчи! Я знаю, что для солдат это нетрудно. Если,
по-вашему, это дорого, я сейчас же найду других охотников на эту комнату,
на этот стол и печь. Их будет меньше двенадцати. Ко мне все время ходят и
заплатят подороже, если мы захотим. Подумайте, двенадцать человек!
- Я сказал: "Дороговато!" - но в конце концов ладно! - спешит
прибавить Ламюз. - Как, ребята?
Он задал этот вопрос только для проформы. Мы соглашаемся.
- Выпить бы! - говорит Ламюз. - Продаете винцо?
- Нет, - отвечает баба.
И голосом, дрожащим от гнева, прибавляет:
- Вы понимаете, военные власти заставляют нас продавать вино не дороже
пятнадцати су! Пятнадцать су! Веда с этой проклятой войной! На ней теряешь
деньги! Подумайте: пятнадцать су! Вот я и не продаю вина. У меня, конечно,
есть вино, но только для себя. Конечно, иногда, чтоб услужить, я уступаю
его знакомым, людям толковым, но, вы сами понимаете, не по пятнадцати су!
Ламюз принадлежит к людям толковым. Он хватается за флягу, которая
всегда висит у него на поясе.
- Дайте мне литр! Сколько будет стоить?
- Двадцать два су - я продаю по своей цене. И, знаете, это только,
чтоб вам услужить: вы ведь военные.
Барк теряет терпение и что-то ворчит про себя. Баба бросает на него
злобный взгляд и делает вид, что хочет вернуть флягу Ламюзу.
Но Ламюз окрылен надеждой наконец выпить; он багровеет, как будто вино
уже разлилось по его жилам; он спешит прибавить:
- Не беспокойтесь, мамаша, это останется между нами, мы вас не
выдадим!
Она стоит неподвижно и возмущается установленными ценами. И вот,
охваченный страстным желанием выпить, Ламюз окончательно сдается и
унижается до того, что говорит:
- Ничего не поделаешь, мадам. Известно, народ военный! Что они
смыслят!
Хозяйка ведет нас в погреб. Он уставлен тремя бочками внушительных
размеров.
- Это и есть ваш запасец?
- Шельма старуха, - ворчит Барк.
Ведьма оборачивается и злобно восклицает:
- А вы бы небось хотели; чтоб мы разорились на этой проклятой войне! И
так теряем деньги то на одном, то на другом!
- На чем? - настаивает Барк.
- Сразу видно, что вам не приходится рисковать своими деньгами!
- Конечно, мы ведь рискуем только своей шкурой!
Мы вмешиваемся в разговор, опасаясь, как бы он не принял дурной
оборот.
Вдруг кто-то дергает дверь погреба, и раздается мужской голос:
- Эй, Пальмира!
Хозяйка уходит, ковыляя, предусмотрительно оставив дверь открытой.
- Здорово! Тут славное винцо! - говорит Ламюз.
- Вот гады! - бормочет Барк; он никак не может успокоиться после
подобного приема.
- Стыд и срам! - говорит Мартро.
- Можно подумать, что ты это видишь в первый раз!
- А ты тоже хорош, кисляй! - возмущается Барк. - Старуха нас
обворовывает, а ты ей сладким голосом говоришь: "Ничего не поделаешь, народ
военный!" Совести у тебя нет!
- А что еще сказать? Значит, лучше затянуть пояс потуже? Не было бы ни
жратвы, ни выпивки! Если б она потребовала с нас за вино по сорок су, все
равно пришлось бы платить. Правда? Так вот, мы еще должны почитать себя
счастливыми. Признаюсь, я уж боялся, что она не согласится.
- Известно, везде и всегда одна и та же история, а все-таки...
- Да, нечего сказать, мирные жители ловко обделывают свои делишки!
Конечно, кое-кто из них разбогатеет. Не всем же рисковать своей шкурой!
- Эх, славный народ в восточных областях!
- Да и северяне тоже хороши!
- ...Они встречают нас с распростертыми объятиями!..
- Скорее, с протянутой рукой...
- Говорят тебе, - повторяет Мартро, - что это стыд и срамота.
- Заткнись! Вот опять эта стерва!
Мы идем известить товарищей о нашей удаче; потом за покупками. Когда
мы возвращаемся в новую столовую, там уже хлопочут; готовят завтрак. Барк
пошел получать наши доли провизии и благодаря личным связям с главным
поваром, хоть и принципиальным противником подобного деления, получил
картошку и мясо на пятнадцать человек.
Он купил топленого свиного сала - комок за четырнадцать су: будет
жареная картошка. Он еще купил зеленого горошку в консервах: четыре банки.
А банка телячьего студня Андре Мениля будет нашей закуской.
- Вкусно поедим! - с восхищением говорит Ламюз.


    x x x



Мы осматриваем кухню. Барк с довольным видом ходит вокруг чугунной,
тяжело дышащей плиты, занимающей целую стену этого помещения.
- Я поставил еще один котелок, - шепчет он мне.
Он приподнимает крышку.
- Огонь не очень-то сильный. Вот уж полчаса, как я положил мясо, а
вода все чистая.
Через минуту он уже спорит с хозяйкой из-за этого добавочного котелка.
Хозяйка кричит, что ей теперь не хватает места на плите; ведь солдаты
говорили, что им нужна только одна кастрюля; она и поверила; если бы она
знала, что будет столько хлопот, она бы не сдала комнаты. Барк добродушно
отшучивается, и ему удается успокоить это чудовище.
Один за другим приходят и остальные. Они подмигивают, потирают руки,
предаются сладким мечтаниям, предвкушая пир, словно гости на свадьбе.
Попадая с улицы в эту черную конуру, они слепнут и несколько минут
стоят растерянные, как совы.
- Не очень-то светло! - говорит Мениль Жозеф.
- Ну, старина, чего тебе еще надо?
Остальные хором восклицают:
- Здесь прямо великолепно!
Все утвердительно кивают головой.
Происшествие: Фарфаде неосмотрительно задел плечом влажную, грязную
стену; на куртке осталось большое пятно, такое черное, что его видно даже
здесь, хотя темно, как в погребе. Опрятный Фарфаде ворчит и, стараясь
больше не прикасаться к стене, натыкается на стол и роняет ложку. Он
нагибается и шарит по корявому полу, где годами в тишине оседала пыль и
паутина. Наконец ложка найдена; она вся в черной пыли, с нее свисают
какие-то нити и волокна. Уронить здесь что-нибудь - это целая катастрофа.
Здесь надо двигаться осторожно.
Ламюз кладет между двумя приборами руку, жирную, как окорок.
- Ну, к столу!
Мы приступаем к еде. Обед обильный и тонкий. Гул разговоров
смешивается со звоном опорожняемых бутылок и чавканьем полных ртов. Мы
наслаждаемся вдвойне: ведь мы едим сидя; сквозь отдушину пробивается свет;
он озаряет угол стола, один прибор, козырек, глаз. Я украдкой посматриваю
на этот мрачный пир, где веселье бьет через край.
Бике рассказывает, как ему пришлось искать прачку и умолять ее
выстирать белье. "Но это стало мне в копеечку!" Тюлак рассказывает, что
перед бакалейной лавкой стоит хвост; войти туда не имеешь права; стоишь,
как баран в загоне.
- Стоишь на улице, а если ты недоволен и ворчишь, тебя прогоняют.
Какие еще новости? Новый приказ грозит суровыми карами за мародерство