Берег моря был заполнен людьми. Одни купались: поблескивали на солнце
их мокрые тела. Другие лежали без движения на песке.
Поглядел я на эту картину из окна, и захотелось двинуть туда, на
солнышко, погреться до прихода Маремухи и Бобыря, да и помыться заодно после
работы.
Долго не раздумывая, я снял рабочие ботинки, завернул в полотенце
чистую одежду, надел кепку, предупредив хозяйку, где меня искать в случае
чего, выбежал босиком во двор.
Всего несколько минут побыл я в тени дома, а сейчас солнышко снова
ударило мне в глаза, и я шел до калитки жмурясь. Высокие мальвы расплывались
перед глазами в дрожащем от зноя воздухе.
Солнце накалило бетонный парапет набережной. Пробежав по нему несколько
шагов, я должен был спрыгнуть на мягкий песок. Однако ступать по нему
оказалось еще труднее: верхний слой песка раскалился до того, что казалось,
его нарочно поджарили на огромной сковородке.
Хотелось поскорее добраться до воды.
Вокруг лежали, грелись на солнце купальщики. Я нисколько им не
завидовал.
После первого дня работы на заводе, усталый, измученный, но гордый, я
считал их бездельниками. "Пока они тут переворачивались бесцельно с боку на
бок, закрывая носы клочками папиросной бумаги и листьями сирени, мы там, в
цехе, таскали тяжелые ковши с расплавленным чугуном", - думал я и
чувствовал, что больше, чем кто-либо, имею сейчас право отдохнуть здесь.
У самой воды оказалась свободной низенькая скамейка. На одном конце ее
лежала чья-то одежда, покрытая сложенным вдвое пикейным одеялом.
По-видимому, хозяин вещей плавал среди тех купальщиков, которые плескались
далеко в море, за красными поплавками. Я не спеша разделся и, бросив рабочую
одежду под скамейку, шагнул к воде.
Море еще ночью выгладило полоску песка вблизи берега. Уходящий в воду
песчаный скат был ровный и твердый, точно нарочно накатанный для удобства
купальщиков. По нему скользили маленькие, чуть заметные чистые волны -
последние вздохи измученного штормами Азовского моря.
Я поплавал немного у берега, а потом, выйдя на песок, упал на него
мокрый. И вот лишь здесь, лежа с закрытыми глазами на мягком песке и слушая
тихое шуршанье прибоя, я понял, как устал за целый день. И хотя я лежал без
движения, давая полный отдых уставшему телу, мне все казалось, что мои
пальцы крепко сжимают набойку и она то и дело подскакивает передо мной,
врезаясь в черный формовочный и еще дымящийся с прошлой ночи песок. "Скорее,
скорее! Нажимай! Нельзя отставать от Науменко!" - мысленно шептал я себе.
Лопата взлетала у меня в руках. Потом где-то вдали зазвонила рында. "Наш
черед, - послышался словно с неба строгий голос Науменко. - Бросай все.
Пошли за чугуном!"
...Мы идем по сухому песку главного прохода. Впереди, протянув назад
сильные руки, шагает Науменко. Морщинистая шея его покраснела от натуги.
Кисти рук соединены на кольце держака. Его рубашка пропиталась потом и
кое-где прилипла к спине. А я, ведомый учителем, плетусь позади, поддерживая
рукоятки рогача, и чувствую, что вот-вот упаду. Силы покидают меня. Едва
передвигаю ногами и гляжу в одну точку: на пятно вязкого коричневого шлака,
что, как пенка в топленом молоке, тихонько покачиваясь, плавает в ковше,
окруженное венчиком ослепительно яркого, режущего глаза жидкого чугуна.
Идти все труднее и труднее. Далеко еще до машинок. Поскорее бы
добраться до них. Поскорее бы поставить тяжелый ковш на сухой песок,
передохнуть, вытереть рукавом соленый пот, затекающий с разгоряченного лба в
уголки глаз, хоть на минуту почувствовать облегчение в ладонях!
"Поскорее! Поскорее!" - думаю я, но чувствую, что ноги проваливаются
куда-то... Яма! Яма, вырытая посреди плаца, куда литейщики сливают остатки
чугуна...
Силюсь задержаться, но дядя Вася быстро шагает вперед, и я, увлекая
его, падаю на спину. Ковш выскакивает из кольца держака. Чугун хлынул мне на
грудь, затем на ноги. Горячо-горячо стало...
Теряя сознание, уже на пороге смерти, я тяжело застонал и в ту же самую
минуту услышал над собой смех и почувствовал какое-то холодное
прикосновение...
...На грудь мне капают тяжелые капли холодной воды. Они мигом разгоняют
остатки короткого и страшного сна.
Еще не открывая глаз, пытаюсь припомнить, где нахожусь. Я совсем
позабыл, что заснул на берегу. Спросонья мне показалось, что я заснул в
ожидании друзей в нашем мезонине и, застав меня спящим, Бобырь, следуя
глупой всегдашней привычке, льет мне на грудь из дорожного чайника холодную
воду.
- Брось, ну что за мальчишеские штучки! - бурчу я недовольно и,
продирая глаза, вижу над собой совсем не Бобыря.
Заслоняя солнце, вся блестящая от воды, держа в руках мое полотенце,
стоит наша соседка.
- Под солнцем спать не рекомендуется, особенно белокожим. Обгорите! -
говорит она.
Мгновенно вскакиваю на ноги и спросонья шатаюсь. Люди, лежащие вокруг,
кажутся мне какими-то призраками, будто я смотрю на них сквозь закопченное
стекло.
- Хотела прикрыть вас полотенцем, да нечаянно капнула. Простите.
- Ничего, спасибо! - бормочу я и, пристыженный, что меня застала спящим
улыбающаяся девушка, увязая в песке, бросаюсь к морю.
Рассекая тугую воду, зарываюсь в нее и плыву в открытое море. Скоро,
однако, пальцы мои касаются дна. Вдали от берега песок волнистый и плотный,
без единого камешка. Вода кажется очень холодной, и я, точно обожженный,
поворачиваю к берегу.
Соседка сидит на скамейке. Теперь я могу свободно заговорить с
девушкой, раз она первая затронула меня, но что сказать ей - никак не могу
придумать. Спросить разве, где она научилась так хорошо плавать? Нет,
глупо!.. Все подходящие слова вылетели из головы, и даже кашлянуть трудно.
Но, облегчая мое положение, девушка первая обратилась ко мне:
- И так сразу бросаться в море не стоит. Вода еще холодная, а вы
перегрелись. Легкие простудите.
- Ну, чепуха! - протянул я.
- Совсем не чепуха. Я давно возле моря живу, а вы новичок и многого еще
не знаете. Извольте слушать старших!
- Почему вы думаете, что я новичок?
- Не думаю, а знаю!
- Странно, откуда вы знаете? - И, пользуясь случаем затянуть разговор,
отвечаю: - А вот и ничего подобного. Я здешний и живу на Матросской
слободке.
- Нечего меня обманывать. Я решительно все знаю...
- Что вы знаете, что?
- Знаю, что вы приезжий.
- Кто это выдумал?
- Сорока на хвосте принесла. Птичка такая.
- Здесь сорок нет. Сороки в лесу водятся, а здесь море и степь.
- Ну, не сорока, так баклан... Ну ладно, не стоит больше интриговать. Я
ваша соседка, и даже вчера вечером видела, как вы у колодца зубы чистили.
Ну, а кроме того, Агния Трофимовна рассказала нам, что у нее новые
квартиранты, очень симпатичные молодые люди.
- Вы и с Агнией Трофимовной знакомы? - выпалил я первое, что пришло на
ум.
- Еще бы! Мы третий год берем у нее козье молоко. У папы легкие
пошаливают, и врачи рекомендовали ему козье молоко пить.
- Козье молоко здорово помогает, - согласился я. - С нами живет сейчас
один товарищ, некто Бобырь, так у него самая настоящая чахотка была. Мамаша
заставляла его насильно пить, по рецепту врача, козье молоко и растопленное
собачье сало...
- Вылечился?
- Здоров как конь. Только во сне скрипит еще иногда зубами.
Девушка засмеялась и, немного помолчав, спросила:
- Вы сюда... зачем приехали?
- На работу.
- Куда именно?
- На Первомайский завод имени лейтенанта Шмидта поступили.
- А что вы там делаете, если не секрет?
- В цехах работаем. Я, например, в литейном, а товарищи мои в других:
Маремуха - в столярном, а Бобырь...
- Техниками, да? - перебила меня девушка.
- Зачем техниками? Рабочими!
- Рабочими?.. Простыми рабочими?
- Ну да!.. Рабочими. А что ж здесь удивительного?
- Да нет, я просто так спросила... А потом, должно быть, в институт
пойдете? Вам, наверное, стажа рабочего для поступления не хватает?
Сейчас для меня было уже совершенно ясно, что девушка считала нас
какими-нибудь спекулянтскими сынками. "Наверное, - думала она, - приехали в
чужой город рабочий стаж нагонять". Следовало обидеться уже на одно такое
предположение, но я, не подавая виду, сказал солидно:
- Поработаем - увидим. Рано еще загадывать, что будет завтра!
- В литейном небось вам труднее всех приходится?
- Почему? Обычная работа!
- Самый вредный цех на заводе. Там всегда такой дым едкий. Серой
пахнет. А потолки низкие-низкие.
- Крышу скоро подымут. Уже столбы наружу выведены.
- Ах, когда это будет! Мне вас очень жаль.
- Откуда вы все знаете про литейную?
- Меня папа водил туда однажды. Показывал, как чугун льют. Я волосы
шампунем едва отмыла от той пыли.
- Как вас пустили, странно. На завод посторонних не пускают.
- Пустили, - сказала девушка беспечно. - К тому же я не посторонняя:
мой папа на заводе главным инженером служит. Вы должны были его видеть.
- Еще не видел, - сознался я. - Мы же только первый день отработали.
- Да, я забыла... А вас как зовут?
- Василь.
- Ну, тогда давайте познакомимся. Меня зовут Анжелика. А сокращенно,
для знакомых, - Лика.
- Хорошо, - буркнул я.
- Какой вы все-таки странный! - Девушка засмеялась. - Настоящий бука!
Что "хорошо"? Знакомясь, люди должны друг другу руку подать. Ну?
- Почему я бука? Раз мы с вами говорим, то мы уже знакомы, по-моему. Но
если вы хотите, то отчего ж! - И я неловко протянул Лике мокрую еще руку.
Она пожала ее своими тонкими пальцами, и как раз в эту минуту у меня за
спиной послышался негодующий голос Бобыря:
- Ну тебя, Василь! Мы гукали тебя, гукали, Маремуха аж на крышу вылез,
а ты...
Словно ошпаренный, я выдернул руку из ладошки Анжелики.
Запыхавшись от бега, перед нами стояли Бобырь и Петрусь. Саша в
изумлении переводил взгляд то на меня, то на Лику.
А соседка, нисколько не смутясь, разглядывала моих приятелей.
- Пошли обедать! - бросил Маремуха.
- Это и есть ваши друзья, да, Василь? - спросила Анжелика. - Почему же
вы нас не знакомите?
- Познакомьтесь, хлопцы, - смутившись уже вконец, промямлил я. - Это...
это...
Как бы желая выручить меня, соседка поднялась со скамейки и, шагнув
навстречу друзьям, сказала:
- Анжелика!
Хлопцы тоже опешили. Петро с ходу пожал девушке правую руку, Бобырь -
левую, и оба они назвались.
- Так вот, оказывается, кто из вас Бобырь! - сказала с любопытством
Анжелика, в упор рассматривая присмиревшего Сашку. - Это, значит, вы по
ночам зубами скрипите?
Сильнее и обиднее Сашку уколоть было нельзя. Он посмотрел на меня с
негодованием: многое сказал его взгляд, полный презрения и обиды! Получилось
так, что я насплетничал соседке о Бобыре, желая его осрамить, а себя
возвысить. А у меня и в мыслях не было унижать товарища: просто вырвалось
как-то случайно...
Разговор вчетвером явно не клеился, и мы оставили Анжелику на пляже, а
сами ушли домой.
- Посмотри на этого... индуалиста! - споткнувшись опять на этом трудном
слове, сказал Сашка. - Мы с тобой все горло оборвали, а он, оказывается,
красавице лапки жмет под шум приазовской волны! А еще вчера возмущался,
зачем я вызвался ее халат караулить... Ухажер тоже... Сердцестрадатель.
Сказать им разве, как случилось все? Не поверят! Сколько ни клянись и
ни старайся - не поверят! И я решил помолчать.


    НА ПРОГУЛКЕ



В самом центре города, около базара, высился квадрат прижавшихся друг к
другу домов. На тротуарах под окнами этих домов каждый вечер гуляла
молодежь. И хотя все четыре тротуара принадлежали разным улицам, бесцельное
блуждание здесь называлось "прогулкой на проспекте". Гуляющие двигались под
освещенными витринами магазинов, ну точь-в-точь как у нас на Почтовке! И как
только мы слились с потоком гуляющих, я понял, что в каждом городе есть своя
"Почтовка". Правда, вечером в этом приморском городе было куда теплее, чем у
нас на родине, в Подолии. Загорелые гуляющие парни бродили по панели в белых
легоньких апашках, в светлых брюках, в сандалиях на босу ногу.
Было очень душно, и Бобырь, который решил щегольнуть в своем костюме
"елочка", быстро снял пиджак и понес его на руке.
Несколько раз мы останавливались у освещенного подъезда клуба водников.
В клубе показывали комическую картину "Папиросница из Моссельпрома" с Юлией
Солнцевой и Игорем Ильинским в главных ролях. Но всякий раз, отговаривая
один другого, мы поворачивали обратно. Мы считали, что еще не вправе
тратиться на кино.
Маремуха заработал сегодня три рубля сорок копеек, я - два девяносто
пять, а Бобырь хотя и хвастался, что около пяти рублей, но по всему было
видно, что он и сам толком не знает, сколько все же записали ему. Но даже и
этих денег на руках у нас еще не было.
Правда, мы уже решились было купить самые дешевые билеты, но тут я
подслушал разговор зрителей, что на будущей неделе эту же картину будут
показывать на свежем воздухе, в городском саду. И сразу от сердца отлегло.
Вот и прекрасно! Залезем на крышу и посмотрим ее бесплатно.
- Эй, молодые, сюда идите! - донесся к нам знакомый голос с
бульварчика, что протянулся по другую сторону улицы, перед клубом водников.
Мы шагнули на мостовую и увидели извозчика Володю. Он сидел, покуривая,
на скамеечке, в компании еще каких-то двух людей. Володя был в морском
поношенном кителе и в широкополой соломенной шляпе. Когда мы подошли ближе,
я увидел рядом с ним своих соседей по машинкам - литейщиков Луку Турунду и
Гладышева.
- Подвиньтесь-ка! - приказал Володя своим собеседникам, и те освободили
для нас место на скамеечке. - Сидайте, рассказывайте. Ну что, приняли вас на
завод?
- Отстал ты, брат, от жизни, - отодвигаясь, бросил Лука. - С Василем
мы, можно сказать, соседи по машинкам.
- А кто из вас зовется Василем? - спросил Володя.
Я ткнул себя пальцем в грудь.
- Других тоже приняли? - допытывался извозчик.
- А то как же! - сказал Маремуха таким тоном, будто и не могло быть
иначе.
- Значит, у меня легкая рука, - обрадовался Володя. - Готовьте по сему
случаю магарыч!
- Магарыч своим чередом, - вмешался Бобырь солидно, - а вот где вы
пропадали вчера? Договорились ждать на вокзале, а сами исчезли неизвестно
куда.
- Я до Мариуполя ездил, - сказал Володя, - с инженером одним. Вот как
познакомил вас с тетушкой, так сразу и подался в Мариуполь.
- Разве туда поездом ехать нельзя? - удивился я.
- Можно, но неудобная пересадка в Волновахе. Считай, день поезда ждать.
А этому инженеру срочно надо было в Мариуполь, вот и отмахали такой конец.
- А обратно порожняком? - спросил Маремуха.
- Мало-мало что не так, - сказал Володя, оживляясь. - Только покушал я
на постоялом дворе, Султана покормил. "Ну, думаю, поплетемся теперь
налегке". Вдруг откуда ни возьмись подходит какой-то чудак с чемоданчиком:
"Не возьмете ли меня с собой туда?" - "Отчего ж, говорю, за двадцатку хоть
на край света". Думал, торговаться будет, так нет: вынул деньги без всяких.
"Давай только, - говорит, - поедем быстрее". А я что? За такие деньги можно
ехать.
- В самом деле двадцатку дал? - заинтересовался Гладышев.
- Думаешь, шучу? Два червонца новеньких, вот они, милые. - И Володя
нежно похлопал себя по нагрудному карману куртки. - Весело доехали. Песни
всю дорогу пели.
- Доходная у тебя работа, Володя, - сказал Лука. - Деньги платят да еще
песни подпевают!
- И не говори! - отшутился Володя. - У меня денег - как у лягушки
перьев. В одном кармане смеркается, а в другом светает... А впрочем, шибко
не завидуй. Это сегодня только так подвезло. Другой раз стоишь, стоишь перед
тем вокзалом и думаешь - для смеха бы кто нанял хоть до Матросской слободки!
- Все-таки на свежем воздухе, - сказал Гладышев, - пылюку не глотаешь,
как у нас в литейной.
- Ничего, Артем, вот крышу подымут, и у нас пылюки будет меньше, -
заметил Лука, и мне стало понятно, что поднятия крыши ждет весь литейный
цех.
- Ты говоришь, Артем, свежий воздух, - тихо ответил, как бы размышляя с
самим собой, извозчик Володя, - а я бы от этого легкого, свежего воздуха на
карачках на завод вернулся, если бы не рука.
- Вы тоже на заводе работали? - нисколько не скрывая своего удивления,
сказал я таким тоном, что Лука и Артем засмеялись.
- А ты думаешь! - горячо сказал Володя, видно, задетый за живое моим
недоверием. - Я, милый, не всегда кустарем-одиночкой был. Двенадцать лет на
заводе отработал. С мальчиков. Еще буржуи жилы из меня тянули. Если бы не
рука, кто знает, быть может, сейчас бы в мастерах ходил.
- А что у вас с рукой, что? - спросил торопливо Бобырь, разглядывая
лежащие на Володиных коленях загорелые и на первый взгляд здоровые руки.
- Да глупая, в общем, история приключилась, - сказал Володя. - Земляки,
они ее знают (он кивнул в сторону Луки и Гладышева), и вам, новичкам, узнать
полезно. Вроде как бы инструктаж получите.
Тут, когда Махно до Румынии подался, в городе у нас его подручных
немало осталось. Не знаю, сами ли они побоялись в чужие края за своим
батьком лохматым удирать или он их здесь, в Таврии, на рассаду оставил, -
только факт, что кишело ими. А особенно много их шлялось в колонии, за
вокзалом. Там и раньше что ни усадьба была, то кулацкая. Хозяева жили в
колонии крепкие: дома каменные, виноградники большие, на причалах около моря
баркасы собственные, а по берегу от маяка до Матросской слободки волокуши
расстелены. Виноград уродится квелый - из моря деньги вытянут. Ну, а как
голод случился, дружинники-рабочие давай у тех колонистов погреба
осматривать - нет ли где хлеба зарытого. Да и в самом деле: в городе голод,
дети распухли, на улицах всю крапиву да на кладбище лебеду для пропитания
выщипали, а перешел пути - иной мир. Всего вдоволь в колонии; под праздники
даже окорока коптят и самогон варят. Идешь по улице голодный, еле ноги
волочишь, а тут как шибанет тебе в нос от ихней праздничной трапезы -
разорвал бы их всех, паразитов, живьем! Народ повальное бедствие терпит, а
эти веселятся - "тустеп" да "ойру" под граммофоны пляшут.
Понятное дело, колонистам не понравилось, что мы их обысками донимаем,
к добру ихнему прикасаемся. Постреливать они стали в дружинников. А тут, на
заводе, еще иностранцы оставались. Джон Гриевз с чадами своими - тот сразу в
Англию махнул, а своих надсмотрщиков помельче оставил. Эти его доверенные
оружие где-то добывали и колонистам потихоньку ночами подбрасывали.
И вот однажды заходим мы в светлицу к одному купцу здешнему, Бучило его
фамилия. Не успели еще дверь за собой прикрыть, слышим - шаги! Входят за
нами двое соседей Бучилы, тоже из местных кулаков-колонистов, братья
Варфоломеевы. В кожаных куртках оба, в кубанках, штаны из малинового
бархата, и руки в карманах держат. "Ну, думаю, горячо нам сейчас придется!"
Знал почти наверняка, что оба брательника у батьки Махно служили. С ними
третий вошел, как бы холуй ихний, Кашкет по прозвищу, он же Ентута...
- Погоди, Володя, - перебил я извозчика, - он в литейном цехе работает?
Красной косынкой голову повязывает?
- Он, он самый! - охотно подтвердил извозчик. - Ну, так вот...
Оглянулся я - вижу, сам купец стоит у кровати, ухмыляется. Никакой, видать,
ему обыск не страшен, раз подмога пришла. А соседи его, Варфоломеевы,
поставили у двери Кашкета - и ко мне. А я, можно сказать, один был. Помощник
мой, Коля Сморгунов, - хлопчик ловкий, карабином владел, но от голодухи
ослаб совсем. Не совладать бы ему даже с младшим Варфоломеевым. И получилось
так, что приходится мне как бы одному на себя удар принимать.
Старший Варфоломеев подходит ко мне и говорит:
"Ну что, Володя, грязная душа, пришел в гости к соседу - садись".
"Ничего, спасибо, сяду", - говорю. И присаживаюсь на уголке стула.
"Давай, - говорит старший Варфоломеев, - хозяин, угощай желанных
гостей!"
Вижу, приносит Бучило, улыбаясь, стаканы, штоф самогону, сало вареное.
А под стеной его дочки, как на выданье, сидят. Обе невесты Варфоломеевых.
Побледнели, чуют, не к добру такое угощение.
Смотрю я Варфоломееву прямо в лицо. Страшно мне, но не робею, Советскую
власть за плечами чую. И прислушиваюсь, о чем его младший братан с хозяином
перешептывается.
Люська Варфоломеев наливает мне тем временем стакан самогонки и
говорит:
"Пей, милый!"
"Зачем, - говорю, - я первый? Может, она отравленная! Выпей сам".
"Ты что же, - шипит Люська, - боишься? И еще хозяина оскорбляешь! Тебе,
голодранцу, уважение делают, а ты..." И раз - ножик выхватил.
Вижу я такое дело, мигнул Коле Сморгунову. А тот, вместо того чтобы на
мушку их взять, из последних сил как трахнет карабином по лампе! Так мне
горячее стекло на голову и посыпалось. Что делать? Раз такой оборот -
повалил я на стол старшего Варфоломеева. Слышу, посуда загремела, барышни
визжат, темнота кромешная. "Лишь бы, - думаю, - своих побыстрее дождаться!"
И браунинг вытаскиваю, чтобы в окно пальнуть. Но тут как раз возле уха
табуретка пролетела. "Ага, - думаю, - тяжелая артиллерия в ход пошла!" И
ползу к выходу. Слышу, сопит кто-то рядом, и хромом пахнет. Значит, куртка
кожаная рядом. "Ну, - думаю, - получай!" И рукояткой браунинга как дам!
Попал прямо по затылку. Застонал кто-то из Варфоломеевых и кричит: "Держи
дверь, Кашкет, мы ему покажем!" - и как бахнет в потолок. Тут и я стесняться
перестал: застрочил в угол, откуда стреляли, из браунинга... Визг, огонь,
керосином пахнет, а Сморгунов у двери голос подает: "Давай, - говорит, -
Володя, обезоруживай бандитов! Я их не выпущу отсюда!" Хорошо ему говорить
"обезоруживай"! Их с хозяином четверо, не считая невест, а я один. И
пробиваюсь себе ползком к двери. Вдруг слышу, кто-то будто замахнулся на
меня, и самогоном пахнуло близко. Я присел и рукой голову заслоняю. А тут -
бжи-и-и-ик! По руке моей!
Я сперва, знаете, не почувствовал боли. Даром что жилы мне ножом
перерезало да еще череп задело! Отдернул я руку - и в карман за платком. Но
чую, дело плохо: пальцы не работают. Прижал пораненную руку другой рукой,
жарко мне стало, даже пот на лоб выступил, и усталость одолевает.
Едва собрал силы крикнуть Коле Сморгунову: "Бей их, кулацких паразитов,
бо я раненый!" А в эту минуту Кашкет, адъютант ихний, вазоны с окошка
посбрасывал, головой стекло высадил и хотел туда, на снег, рыбкой! Тут Коля
Сморгунов в него на прощанье из карабина бабахнул. Наши дружинники выстрелы
услышали, обоих Варфоломеевых и хозяина взяли. А я вот... покалеченный
остался. Даже стакан с водой трудно поднять. Питание плохое в те годы было,
срослось все кое-как, а рука до сих пор словно парализованная...
- Послушай, Володя, - спросил Гладышев, - а почему Кашкет хвастается,
что это его на фронте ранили, когда он от белых Екатеринослав защищал?
- На фронте? - Володя засмеялся. - А ты не купался с ним никогда? Жаль!
Искупайся при случае. Посмотришь, куда пуля входила, откуда шла. На фронте,
брат, таких ранений не бывает; разве что у дезертиров, кто под шумок пятки
салом смазывает...
Мимо нашей скамейки, широко выбрасывая ноги, прошел знакомый франт из
отдела рабочей силы в длинных, остроносых ботинках.
- А вот и Зюзя! - громко сказал извозчик.
- Привет! Привет! - отозвался тот, оборачиваясь на его голос, и,
помахав рукой, пошел дальше.
- Вот этот Зюзя нас на завод не хотел принять! - мрачно заметил
Маремуха.
- Да что ты говоришь! - удивился Володя.
- Правда, правда, - сказал я, поддерживая Петруся.
- Странно! - сказал Гладышев. - Неужто забурел? А мне говорили, что
Зюзя хорошо к рабочему классу относится.
- Ничего себе "хорошо"! - возмутился Бобырь. - Да если бы не директор
завода... Вот, послушайте... - И он рассказал, как встретил нас Зюзя в своей
канцелярии.
- Самый настоящий бюрократ. Чернильная крыса! - поддакнул я.
- А я хотел было к нему идти в транспортный цех со своим Султаном
наниматься, - сказал Володя.
- Да хоть бы объяснил, посоветовал, а то просто: "Аут! - говорит. - И
езжайте в Харьков", - с возмущением добавил Бобырь. - То ли дело директор...
Все по-человечески расспросил, проверил, что мы знаем...
- Ты директору нашему не удивляйся, - сказал Лука. - Таких директоров
от Севастополя до Ростова и по всему побережью не скоро сыщешь! Его уж и на
завод Ильича звали, и в трест украинский - не пошел. "Дайте мне, говорит,
завод поднять, технику туда наладить, английское наследство ликвидировать".
Это он затеял поднять крышу литейной. "Пусть, говорит, в самом вредном цехе
самый чистый воздух будет". А ты не видел, какую чугуночистку при нем
выстроили? Загляденье! Раньше, при Гриевзе, в той чугуночистке люди от
чахотки гибли сотнями. В сараюшках литье чистили, вся пыль на легкие
садилась. А сейчас любо глянуть: чистота, света много, пыль отсасывают
трубы... А какой в прошлом году приезжим троцкистам бой дал Иван Федорович!
Перья с них летели! Ты Ивана Федоровича с Зюзей не равняй.
- Он что, выдвиженец? - спросил Бобырь.
- Иван Федорович?
- Да нет, Зюзя!
- футболист, - сказал Лука спокойно.
- При чем же здесь футбол? - удивился Маремуха.
- А при том, - пояснил Лука, - что Зюзя был самый лучший центрфорвард
на все Запорожье, но там, на заводе "Коммунар", с ним мало считались:
работал у них в кочегарке, что ли. Ну, а наш главный инженер Андрыхевич -
болельщик старый. Поехал он однажды в Запорожье, посмотрел игру Зюзи, видит
- парень ходовой, ну и переманил его сюда. Тут ему, ясно, раз-раз - и
выдвижение: заместителем начальника отдела рабочей силы. Жалованье
приличное, есть на что харчиться, чтобы за мячом бегать...
- Главный инженер - это седой такой? - осторожно спросил я, припоминая
слова Анжелики об ее отце.
- Он самый, - подсказал Володя, - ваш сосед. Со странностями человек,
но футбол уважает...
- Дочка у него занятная, - не без удовольствия ввернул Маремуха. -
Василь с ней уже познакомился. Лапки жал на пляже.