- Да что ты? - Володя удивился и поглядел на меня с уважением. - Ты,
оказывается, парень-хват, не теряешься! Но смотри: Зюзя узнает, мигом тебе
ноги перебьет. У него, брат ты мой, удар пушечный. Штангу мячом ломает...
Неподалеку от нас, в порту, раздался прерывистый гудок. Потом другой,
третий...
- "Дзержинский" в Ялту уходит, - сказал Лука.
Никогда в жизни мы не видели настоящих пароходов, только на картинках.
Мне очень хотелось побежать в порт, поглядеть отход парохода, но, как назло,
Маремуха продолжал разыгрывать меня и, подталкивая Бобыря, спросил у Володи:
- А что, разве Зюзя - приятель инженеровой дочки?
- Как же! На велосипеде ее катает часто и в гости к ним захаживает.
Свой человек, словом.
- Я думаю, они его как футболиста уважают, - заметил Лука.
- Неужели дочка инженера - футболистка? - бухнул Петро.
- Болельщица! Пойдешь игру смотреть - не садись впереди нее, -
предупредил Лука, - всю спину тебе ногами исколотит. Помешалась на почве
футбола, как и ее папаша.
- Ну, а это ты зря так... - заступился за мою знакомую молчавший доселе
Гладышев. - Скажет тоже - "помешалась"! Барышня самостоятельная, умная,
много книжек читает. А если болеет футболом, так что из того? Кто у нас не
болеет, скажи? Одни голубями, другие футболом увлекаются. Главный врач
курорта Марк Захарович Дроль болеет? Болеет! Начальник порта капитан
Сабадаш? Ясное дело! Зубодер мадам Козуля? Еще как! Эта, из танцевального
заведения... как ее, мадам Рогаль-Пионтковская? Безумно! Даже Лисовский,
поп, как игра, церковь на замок - и на поле со своей матушкой... Такой уж
город у нас шальной!
- Кто, кто? Рогаль-Пионтковская? - переспросил я. - Она не графиня
случайно?
- Леший ее ведает, графиня она или нет, а вот то, что эта мадам просто
чудо-юдо на всю округу, - факт... - сказал Гладышев.
- Самый главный профессор по танцулькам, - добавил Лука.
- Чего же мы сидим здесь, друзья, да сухой беседой пробавляемся? -
встрепенулся Володя. - Может, пойдем до Челидзе и по кружке пива выпьем, а?
- Надо пойти, правда, а, Василь? - шепнул мне Бобырь. - Не пойдем -
обидятся!
"Ходить в пивную комсомольцам? - подумал я. - Хорошо ли? С другой
стороны, и впрямь новые наши знакомые могут подумать, что мы белоручки
какие, чуждаемся их компании либо просто скареды. И наконец, разве это
большой грех - выпить кружку пива?"
Однако усталость одолевала, и, помня, что завтра поутру надо на работу,
я сказал:
- Да мы не знаем... Ведь нам завтра...
- Оставь ты их, Володя, - вмешался неожиданно Лука. - Хлопцы молодые, в
работу еще как следует не втянулись и еще в самом деле проспят. Нехай
майнают домой! А ты, друг, - обращаясь уже ко мне одному, очень сердечно
сказал Лука, - напарника своего особенно не бойся. Он ворчит, покрикивает,
но в общем-то справедливый старик и гоняет тебя не зря. Все к лучшему...
Злее будешь! Ну, до завтра!..
Мы расстались, и Володя, первый выйдя из палисадника на мостовую,
запел:

На заводе том Сеню встретила,
Где кирпич образует проход...
Вот за эти-то за кирпичики
Полюбила я этот завод...

Шагах в тридцати от людного проспекта было пустынно и тихо, как в
деревне глубокой ночью. Сладко потянуло маттиолой, и в кустах одного из
садиков, у самой дороги, зачастил перепел.
- А твоя симпатия, Василь, знает, что ты у нас в фабзавуче в футбольной
команде играл? - спросил не без ехидства Петро.
- О ком ты говоришь?
- Притворяйся! - И Маремуха весело хмыкнул. - Будто не знаешь, о ком?
- Как ее зовут, а, Василь? - спросил Саша.
- Я забыл.
- Он уже забыл, ты слышишь, Петрусь? - издевался Бобырь. - Тогда я тебе
напомню, раз ты такой забудька: Ан-же-ли-ка! Запиши, пожалуйста, на память.
- Что это за имя такое: Ан-же-ли-ка? - наслаждаясь моим смущением,
протянул по складам Маремуха. - Первый раз слышу. Очень странное имя.
Наверное, заграничное.
- Деникинское имя, - поддакнул Бобырь. - Ты думаешь, случайно она нам
"мерси" сказала?
- Так все буржуи говорят: "мерси" и "пардон", - согласился Маремуха.
А я шел опять молча, терпеливо выслушивая, как ребята прокатываются по
моему адресу...
Далеко в море колыхались, огибая волнорез, белые топовые огни уходящего
парохода "Феликс Дзержинский". Если бы я знал в ту ночь, кого он повез на
своем борту в Ялту в кромешной тьме Азовского моря!.. Если бы я знал, то
примчался бы заранее в порт и не стал тратить времени на пустые разговоры.


    В ГОСТЯХ У ТУРУНДЫ



По мере того как я втягивался в заводскую жизнь, слово "подладитесь"
страшило меня все меньше. Дни пролетали быстро, и всякий новый день приносил
новости.
Сегодня, за несколько минут до обеденного перерыва, к моей машинке
подошел Головацкий. Странно было видеть его среди пыли и шума литейной в
хорошо сшитом костюме да еще при галстуке. На месте секретаря заводского
комсомола я бы постеснялся показываться в цехе в подобном наряде. Люди
работают физически, а он прогуливается таким чистехой! Но Головацкий вел
себя как ни в чем не бывало, поздоровался за руку с Науменко, а Луке с
Гладышевым поклонился.
- Своего подшефного проведать зашел, Толя? - спросил Лука.
- Как он - прижился у вас? Не теряется? - вопросом на вопрос ответил
Головацкий и посмотрел на меня внимательными серыми глазами.
- Торопыга. Скоро дядю Васю обгонит! - бросил Лука и, схватив набитую
опоку, помчался накрывать ею нижнюю половинку.
Обращаясь к Гладышеву и Науменко, Головацкий сказал:
- Я ему говорил: "Подладишься", - а он было приуныл, как узнал про
машинную формовку. - И еще раз поглядев на меня, сказал доверительно: - Ты
зайди ко мне, Манджура, в обед...
- Вы, я вижу, хорошо с Головацким знакомы? - спросил я Луку, как только
секретарь скрылся за опоками.
- Это же наш воспитанник! Выходец из литейной. Мы его здесь и в партию
принимали, как ленинский набор был, - сказал Лука, и я понял, что мой сосед
- коммунист.
- Значит, Головацкий в литейной работал?
- Ну да! А чему удивляешься? На томильных печах! - бросил Турунда. - Он
молодец, хорошие порядки там завел. До его прихода чумазей томильщиков на
целом заводе никого не было. От той руды, которой они литье отжигают,
ржавчина не только к робе, но и к волосам приставала. За версту можно было
узнать, что парни из томилки идут. А сейчас - глянь: выходят после шабаша
чистыми, как люди. А почему? Собрал Головацкий по поручению парткома
комсомольцев на субботник, заложили сообща змеевики в тех печах, провели душ
с горячей водой да устроили каждому рабочему шкафчики для грязной и чистой
одежды. Сейчас, когда пошабашат, сразу под душ. Помоются горячей водицей,
переоденутся во все чистое - и по домам, что интеллигенты какие.
Любо-дорого! И не узнаешь, что они в тех печах литье разгружали...
Эти слова, услышанные от соседей, запали мне в душу. Я шел теперь к
Головацкому в ОЗК с добрым чувством и никак не ожидал, что он встретит меня
упреком.
- То, что ты подладился быстро и освоил тонкости машинной формовки, -
хорошо и похвально, Манджура, но почему ты держишься особняком ото всей
молодежи?
- Как "особняком"? - переспросил я, усаживаясь на скрипучий стул.
- Да очень просто! Половина ребят тебя попросту еще не знает: кто ты,
что ты, чем дышишь. О беспартийных я уже не говорю. Даже комсомольцы и то не
подозревают, что у тебя комсомольский билет в кармане. В прошлый раз ты мне
здесь полных три короба наговорил о своей общественной работе в фабзавуче. Я
было возрадовался: "Вот, думаю, огонь-парень на подмогу к нам пришел..."
- Но мне же надо было освоиться, - виновато сказал я, сознавая, что
секретарь ОЗК во многом прав.
- Но сейчас ты уже, надеюсь, освоился?
- Сейчас освоился...
- Тогда добро, - уже мягче сказал Головацкий. - И советую тебе поскорее
узнать всю молодежь литейной: кто чем живет, кого что интересует. Ведь что
получается: литейная - единственный цех на заводе, который в зависимости от
заливки часто кончает работу задолго до общего шабаша. Что это значит? Это
значит, что больше всего свободного времени у молодежи литейной. А много ты
найдешь литейщиков по вечерам в юнсекции клуба металлистов? Очень мало! Стыд
и срам, но это, к сожалению, так. А вот на танцульках у мадам
Рогаль-Пионтковской их полным-полно...
Второй раз за последние дни я услышал знакомую фамилию. И трудно было
удержаться, чтобы не перебить секретаря ОЗК:
- А кто же эта мадам?
- Осколок разбитого навсегда, - сказал Головацкий, постукивая длинными
пальцами по фанерному столу. - Еще несколько лет назад ей принадлежали
ресторан "Родимая сторонка" и кондитерская при нем. А потом, когда мадам
устала от налогов, она открыла свой собственный танцкласс. Дочь этой мадам
еще при белых вышла замуж за англичанина - начальника цеха и с ним укатила в
Лондон. Ну, а мамаша осталась и обволакивает сейчас своим влиянием молодежь.
Напрягая память, я спросил:
- Рогаль-Пионтковская тут давно живет?
- Как революция началась. Она сюда приехала вместе с дочерью. Откуда-то
из-под Умани.
- Замужем?
- Мужа ее никто не видел. Либо схоронила его там, в Умани, либо в бегах
находится...
- И ребята из литейной ее посещают?
- Если бы только из литейной! Из других цехов тоже. Не сумела
комсомольская ячейка организовать досуг молодежи - мадам этим пользуется. И
возьми себе на заметочку, Манджура: в твоем цехе есть еще совсем
малограмотные ребята. Нечего коллектива чуждаться! Пора с хорошими ребятами
подружиться, в одну упряжку стать. Гриша Канюк, к примеру, или Коля
Закаблук...
- Все сделаю, Толя, - пообещал я Головацкому.
- Надо сделать все, а потом еще повторить! - пошутил Головацкий и,
пожимая мне руку, сказал: - Ну, беги, а то до гудка три минуты осталось...
Еще в годы царского режима, когда мы жили в Заречье, под Старой
крепостью, неподалеку от Успенского спуска, усадьба графини
Рогаль-Пионтковской занимала целый квартал на городской окраине. Желтый
барский особняк с колоннами у подъезда терялся в зелени тенистого сада, и к
нему от железных ворот, украшенных коваными железными лепестками, вела
усыпанная гравием дорога. Ее окаймляли грядки с белыми лилиями и пионами.
Высокие ажурные ворота почти никогда не открывались, и на них висел тяжелый
ржавый замок.
Но однажды ворота усадьбы распахнулись настежь по доброму согласию ее
владелицы. Случилось это весной тысяча девятьсот девятнадцатого года, когда
наш город захватил со своими бандами атаман Петлюра. Остатки его банд жались
к железной дороге. В руках неудачливого атамана находилось несколько
маленьких городков и местечек Подолии и Волыни. Но, несмотря на то что
петлюровский фронт трещал по всем швам, атаман торжественно объявил наш
город временной столицей "Петлюрии", а для своей резиденции выбрал
наполовину пустующий особняк графини Рогаль-Пионтковской.
Автомобиль, на котором подъехал Петлюра, встречала у распахнутых ворот
сама графиня, дама в черном платье с воланами, с лорнетом, прижатым к
глазам. Мы, мальчишки, видели с погоста соседней Успенской церкви, как,
выйдя из машины, одетый во все синее, Петлюра поцеловал худую, украшенную
перстнями руку графини и вместе с хозяйкой последовал к желтому дому. Сюда к
нему приезжали для переговоров галицкие "сичовые стрельцы" из корпуса
Коновальца, деникинские офицеры.
Несколько позже на постой к графине прибыли английская и французская
военные миссии. Офицеры Антанты, помогавшей Петлюре, разгуливали в своей
невиданной нами форме по тенистым аллеям графского сада, но рассмотреть их
поближе нам никак не удавалось. Прохожих сгоняли с тротуара гайдуки из
"куреня смерти", охранявшие Петлюру и его свиту.
- Лишь один раз вместе с приятелями мы взобрались на гранитный
фундамент изгороди и попробовали разглядеть сквозь гущу зелени, что же
творится возле дома с колоннами. В ту минуту, когда мы стояли босиком на
шершавых и теплых от весеннего солнца плитах, прильнув к железной ограде, из
сада выскочил высокий худощавый мужчина в длинном сером пиджаке и замахнулся
на меня черной тростью в серебряных монограммах.
Как вспугнутые воробьи, пустились мы наутек кто куда, боясь, как бы
длинноногий не кликнул на расправу с нами петлюровцев из наружной охраны. А
у них были припасены для нас угощения похлеще трости: длинные нагайки с
оловянными "пятаками", заплетенными в кожу.
Лицо незнакомца - хищное, злое, дряблое, все в желтоватых морщинах - я
хорошо запомнил.
Говорили, что это родной брат графини, убежавший откуда-то из-под Киева
от большевиков. Недаром впоследствии, когда Петлюру прогнали, графиню
арестовала Чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией. Что потом с
ней стало, я не знал. А может, братец графини и был тем самым находящимся в
бегах мужем здешней Рогаль-Пионтковской, которая, по словам Головацкого,
"обволакивала молодежь" своими танцами?..
Зной еще не развеялся, но на проспекте уже было людно. Вялые и
разморенные, брели с пляжа курортники в тюбетейках, в широкополых соломенных
шляпах, а то и просто повязав головы мокрыми платочками. Курортники тащили в
руках коврики, полотенца, мокрые простыни, купальники. Иные из них
задерживались у киосков, где продавались студеная белая буза, лимонное
ситро, нарзан и боржом со льдом. Другие приезжие, главным образом мужчины,
забегали в угловой кооператив виноградарей. Утомленные жарой и морем, они
опрокидывали там стаканчики, наполненные прозрачной "березкой", янтарным
"вяленым", "выморозками", "изабеллой", густым и приторным мускатом и другими
винами Приазовья.
То заглядывая внутрь магазинов, то задерживаясь у нарядных витрин, я
шел, впечатывая каблуки в мягкий асфальт. Еще до окончания работы Гладышев
сказал мне, что салон Рогаль-Пионтковской помещается в доме Э 25 по
Генуэзской улице.
Внезапно все прохожие перестали меня интересовать, кроме одного, что
появился откуда ни возьмись передо мной. Спина его и походка - твердая,
уверенная, строевая походка военного - показались мне удивительно знакомыми.
Если бы не его летний штатский костюм из чесучи да не мягкая, из той же
материи панама с широкой голубой лентой, я бы сразу бросился к прохожему как
дорогому земляку.
"Но этот не виданный никогда раньше штатский костюм?.. А походка та же,
и рост, и высоко поднятая голова с загорелой шеей!.. Да он, верно, на курорт
сюда приехал! Ну как я не догадался!" Быстро обогнав прохожего в костюме из
чесучи, заглядываю ему в лицо. Он в это время смотрит в окно аптеки, где
виднеются целые батареи банок с латинскими надписями. "Ну да, это он!"
Я подхожу к прохожему вплотную и, чуть дотронувшись до его
полусогнутого локтя, говорю:
- Здравствуйте, товарищ Вукович! Как вы сюда...
Человек с лицом Вуковича удивительно хладнокровно, будто ждал, что я
его затрону, оборачивается и говорит:
- Вы обознались, молодой человек... - и слегка насмешливо смотрит мне в
глаза, как бы жалея, что я так глупо ошибся.
Что я буркнул ему в ответ, не помню. Это не были слова извинения.
Скорее всего я произнес что-то похожее на "ух ты!" и, смешавшись
окончательно, быстро зашагал прочь, чтобы зеваки не обратили на меня
внимания. А сам думал: "Ну, бывает же такое сходство! Удивительно, как похож
этот человек на Вуковича..." Если бы то был Вукович, он обязательно узнал бы
меня и поздоровался. Особенно после того продолжительного разговора в его
кабинете, когда мы посетили его вместе с Коломейцем, а потом зашли к его
начальнику - Киборту.
Придя в себя после досадной оплошки и освобождаясь от охватившего меня
смущения, я решил ни в коем случае не говорить хлопцам, как я обознался...
Дом Э 25 на Генуэзской оказался ничем не примечательным с виду
одноэтажным особняком. От кассирши в платье из клетчатой шотландки, которая
раскладывала на столике у входа книжки с билетами, я узнал, что танцы
начинаются через час. Не крутиться же мне под высокими окнами танцкласса
столько времени, чтобы поглядеть на здешнее чудо-юдо! Я медленно побрел
Генуэзской улицей, подальше от центра города.
Генуэзская привела меня в предместье Лиски с его маленькими домиками.
Почти вся земля здесь была занята огородами. Я пошел на край поселка, к
самому морю.
Вблизи берега покачивались на якорях просмоленные рыбачьи баркасы со
свернутыми парусами. На песке, забросанном водорослями, сохли
неводы-волокуши. В лицо ударил воздух морского раздолья, смешанный с
запахами копченой рыбы, водорослей, йода, смолы.
Пустынный песчаный берег тянулся к Ногайску. Из оврага, спускавшегося к
морю, выглядывала какая-то двухэтажная вилла под красной черепицей. Закат
бросал багровые блики на ее окна, обращенные к Лискам. Стекла будто
пламенели под лучами солнца, медленно падающего в море. Казалось, вилла
горела, подожженная изнутри. Я вспомнил рассказы литейщиков о бывшем
владельце завода Гриевзе, который улепетнул за границу, и решил, что не
иначе как это его вилла виднеется вдали. Достаточно лишь было сравнить ее с
маленькими белыми мазанками, разбросанными по берегу моря, чтобы понять: там
жил богач.
По мягкому песку я подошел к тихому морю и, зачерпнув руками чистой
воды, умыл вспотевшее лицо и смочил волосы.
- Эй, молодой, иди сюда! - послышалось издалека.
"Не меня, наверное, - подумал я, не оборачиваясь. - Кто меня может
знать тут?" И шагнул по направлению к Генуэзской. Но вдогонку понеслось:
- Василий Степанович! Товарищ Манджура!
От маленького домика ко мне быстро шел мой сосед по машинкам Лука
Турунда. Он уже успел переодеться в светло-голубую, выжженную солнцем робу,
простеганную белыми нитками.
- Загордился, право! - сказал Лука, подбегая. - Кричу, кричу, он хоть
бы хны! Я увидел тебя еще, как ты к морю шел. Никак, думаю, топиться парень
идет от притеснений Науменко.
- Здравствуйте! Отчего ж мне топиться?
- Давай зайдем до меня в хату! - предложил Турунда.
Я ответил неуверенно:
- Мне в город нужно. Может, в другой раз?
- А я тебя не на свадьбу зову. Посидим маленько и тронемся вместе.
Домик Турунды был расположен на самом берегу. Проходя во двор, я
спросил:
- Не заливает волнами, когда шторм?
- Случается. Прошлой осенью майстра задул, и такие волны пошли, что
стекло выбило водою. Моя жинка даже кур на чердак переселила, чтобы море не
украло.
В горнице с низким потолком было прохладно. Все окна, кроме одного,
распахнутого настежь, были завешены кисеей от мух. На подоконниках стояли
горшки с геранью и фикусами и бутылками с вишневой настойкой.
- Знакомьтесь! - предложил Лука. - Вот мой папаша, а это жинка. Перед
вами Василий Степанович. Он прибыл к нам на пополнение литейного цеха...
Откуда ты прибыл, Василь?
- Из Подолии, - сказал я, здороваясь с отцом Луки и с женой. - Но я
ведь не Степанович, а Миронович...
- Правда? - Лука удивился. - Значит, я тебя с напарником спутал: он у
нас Степанович. Сидай вот сюда, под окошечко: нет-нет да с моря низовкой
потянет.
Я протиснулся под окно и сел за хорошо вымытый сосновый стол. Отец
Луки, черный от солнца и такой же сухопарый, как его сын, присел напротив, а
жена Турунды, симпатичная женщина лед двадцати пяти, захлопотала у печи,
которую было видно через сени. Смуглая, крепко сбитая, с косами, уложенными
в корону, она неслышно пробегала по кухне, то показываясь перед печью, то
пропадая за простенком.
- А мы тут разговариваем с батькой на одну тему житейскую, - сказал
Лука. - Ты ведь знаешь, что третий месяц один процент нашего заработка
отчисляется на бастующих английских рабочих. А мои домашние, как принесу я
домой книжку расчетную, шумят: "Опять эти "А.Р."! Что они, родня тебе? Лучше
бы вместо тех отчислений платье жинке купил".
- При чем здесь платье! - перебил сына старый Турунда, показывая желтые
от табака редкие зубы. - А они, эти "А.Р.", помогали нам в девятьсот пятом,
когда "Потемкин" красный флаг выбросил? Напротив! Старый Гриевз сотню
казаков из Мелитополя вызвал забастовщиков усмирять. Помог, думаешь, тогда
нам кто-нибудь из-за границы? Черта с два! Целое лето одной тюлькой
пробавлялись. А с какой такой стати мы теперь ихним забастовщикам помогать
должны?
- Потому что мы отечество всех трудящихся мира, - сказал я осторожно,
чтобы не разозлить ворчливого старика. - У нас Советская власть, а у них еще
ее нет... У них капиталисты на шее сидят.
- То не ответ, - буркнул старик. - Ты под корень гляди, а политику мне
разводить нечего!
Слова Турунды задели меня за живое. Вспомнились наши собрания в
фабзавуче на международные темы, и так же запальчиво, как там, я сказал:
- Почему "не ответ"? Ясно, что мы в лучшем положении, чем те английские
горняки, что ради наживы всяких капиталистов угольную пыль глотают.
- А мало мы той пыли при царизме наглотались, чтобы буржуй заморский
вон в тех хоромах жил да на собственной яхте по морю раскатывал? - Старик
показал крючковатым пальцем в сторону виллы, которую я разглядывал с берега.
- Ему банкеты на свежем воздухе были нужны, а нам один кабак оставался на
потеху, да и тот в долг!
- И не берись даже моего старого переспорить. Все равно что митрополит
Введенский! Ты ему свое, а он тебе свое. Наперекор. Я тоже толкую ему:
поскольку мы рабочая власть, всякому рабочему, который нуждается, подсоблять
должны в беде, - сказал Лука.
Неслышно ступая по глиняному полу босыми загорелыми ногами, в горницу
вошла жена молодого Турунды. В руках у нее задымленный противень. Она
поставила его тихонько на две деревянные подставочки, и я увидел на дне
противня четыре жирные рыбины. В нос ударил сильный запах чеснока.
- Едал когда-нибудь такое? - спросил Лука.
Я отрицательно покачал головой.
- Чебак по-рыбачьи! - заявил Лука. - Утреннего улова. Батька его
ущучил, а мы сейчас отведаем. - И, поддев вилкой тяжелую рыбину, он положил
ее передо мной на тарелку.
Тут я заметил, что даже чешуя не счищена с чебаков. От жара духовки
блестящие чешуйки взъерошились так, будто кто-то причесывал рыб "против
шерсти".
Довольно скоро, снимая, по примеру хозяина, кожу с чебака, я угадал
немудреный способ приготовления этого вкусного блюда. Перед тем как бросить
рыбину на противень и отправить в жар духовки, их нашпиговывают дольками
чеснока. Рыбы пекутся целиком, в собственном жире.
- Но ведь рыбка посуху не ходит! Верно, Василь? - подмигнув мне, сказал
Лука и достал из темного угла тяжелый кувшин с вином. Он налил в стаканы
бледно-желтое, удивительно чистое вино.
- Хватит! Хватит! - остановил я Луку, когда была налита половина моего
стакана.
- Чего испугался? - Лука поднял на меня быстрые глаза. - Думаешь,
крепкое? Да это "березка". Слабенькое. Его у нас малые детки заместо воды
пьют.
- Все равно будет. Я непривычный.
- Привыкать надо, - заметил отец Луки. - У Азовского моря жить -
"березку" пить!
- Ну, за твою удачу, Василь. Чтобы ты стал хорошим литейщиком. Пусть
фартит тебе в молодой жизни! - сказал Лука, и мы чокнулись стаканами.
Подняла свой стакан и жена его, поправляя полной рукой уложенные
короной иссиня-черные тяжелые косы.
От взгляда ее глубоких, темных, как маслины, добрых глаз повеяло
большим радушием. Показалось, что я уже давно знаком с милыми хозяевами этой
хатки, выросшей на песчаном приазовском берегу.
Вино было холодное, ароматное, чуть кисловатое, со слабой горчинкой.
Оно и в самом деле не было крепким.
Я отставил пустой стакан и мимоходом глянул на часы-ходики, висящие на
стене, у печки. Лука перехватил мой взгляд и сказал успокоительно:
- Не бойся, молодой, мне ведь тоже в университет идти.
- В какой университет? - удивился я.
- Он студент у меня, - ответила за Турунду его жена и, поглядывая на
Луку очень ласково, положила ему на плечо смуглую руку.
- С прошлого года. Вечерами! - сказал Лука. - Поженились мы с Катей, и
я подумал: надо учиться. Хватит время свободное попусту переводить. Поступил
на подготовительные курсы, припомнил все, чему еще в приходской школе учили,
алгебру одолел, а тут открывается вечерний рабочий университет. Ну как не
воспользоваться?
- И доволен? - спросил я, чувствуя, как от этого слабенького вина тепло
растекается по телу.
Лука весело вскинул голову:
- И не спрашивай даже! До этого что было? Пошабашил, приоделся - и на
проспект. А с проспекта куда? В "Родимую сторонку", к Челидзе. Идешь после
него домой сонный, ноги вензеля пишут. Иной раз так раскачает, что в кепке
да в сапогах на койку бухнешься. Не успел глаза прикрыть, уже гудок
заливается. А с похмелья работа какая? Ползешь, что та муха осенняя по
стеклу, а напарник тебя ругает на чем свет стоит, потому что и его
задерживаешь. Спасибо Ивану Федоровичу, что он университет открыть придумал.
- Директор?
- Он самый. Смекнул, что в городе учителей всяких много - и по химии, и
по астрономии, созвал их к себе и говорит: "Давайте, милые, по вечерам
рабочий класс учить, деньги я для вас найду!" Сказано - сделано. И
завертелась карусель. И вот с той поры, как начал я тот университет
посещать, вроде как другим человеком стал. Вагранка гудит вдали, а я тем
часом формулы припоминаю, что учитель разъяснял, и соображаю, что к чему,
отчего чугун плавится, как из него сталь получить и при какой именно
температуре... И получается так, что вместо этого маленького окошечка
смотришь на жизнь из большущего окна...
- А на занятия сегодня опоздаешь, - очень мягко, вполголоса сказала
жена.
- Я? Ничего подобного! - спохватился Лука и, подбежав к этажерке,
принялся собирать книги.
- Заходите до нас запросто, - сказала Катерина, прощаясь. - А задумаете