давно готовились. И самое-то главное, что на этом вечере в музыкальной
картине "Тройка" должны выступать наши ребята: Петька Маремуха, Галя Кушнир,
"философ" Фурман и даже Сашка Бобырь!
И мне снова взгрустнулось при мысли, что я не увижу выступления
клубного драмкружка, не смогу посмеяться вместе с хлопцами над игрой
конопатого Бобыря. Но, стоя один на площади этого незнакомого города, я
знал, что, даже развлекаясь там, в клубе, хлопцы обязательно вспоминают обо
мне...
Заглядывая в освещенные окна, я медленно брел на соседнюю площадь Розы
Люксембург.
Свежий номер харьковской газеты был вывешен на фанерном щите около Дома
всеукраинских профсоюзов.
Я обратил внимание на коротенькую заметку:

"Покушение на Муссолини. Сегодня, в 11 утра, неизвестная пожилая
женщина выстрелила почти в упор из револьвера в Муссолини, вышедшего на
площадь Капитолия из здания, где заседает международный хирургический
конгресс. Пуля легко ранила Муссолини, пробив ему ноздри. Стрелявшая
арестована".

"Стрелок тоже! - подумал я. - Не лучше Бобыря. Быть так близко от этого
изверга-фашиста - и не уничтожить его! Уж не бралась бы, если стрелять не
умеешь. Смешно даже: "пробила ноздри"!.. Так вот почему мальчишка на
Екатеринославской выкрикивал: "Последние телеграммы из Рима!" Надо
посмотреть, может, еще что-нибудь интересное в газете есть?"
Рядом была помещена заметка об издевательствах болгарских фашистских
властей над коммунистом Кабакчиевым. Немного дальше - сообщение о том, что
скоро из Италии в Ленинград вылетает дирижабль "Норвегия". А перебросив
взгляд на другую страницу, я увидел в центре ее портрет гололобого,
коренастого секретаря ЦК КП(б)У, заверстанный в тексте доклада о текущем
моменте.
Я внимательно разглядывал портрет секретаря, его добрые, смеющиеся
глаза, и мне показалось, что я его где-то видел. "Ну, ясно где - на обложке
журнала "Всесвiт" в нашем общежитии".
Размахивая портфелем, я брел по тротуару. "Я в Харькове! Я в Харькове!"
- стучала в висках одна и та же мысль. Спешили мимо прохожие, и я старался
ничем не отличаться от них, шел твердо, уверенно, ничему не удивляясь, и мне
начинало казаться, что я давний житель этого большого столичного города...


С той минуты, как я вышел из вагона в Харькове, мне все чудилось, что
вот-вот из-за какого-либо угла навстречу вынырнет Печерица так же внезапно,
как неожиданно появился он в поезде.
За углом Старо-Московской на стене кирпичного дома то вспыхивала, то
гасла заманчивая надпись: "Потрясающий, захватывающий американский боевик
"Акулы Нью-Йорка". Две серии в один сеанс. Нервным и детям вход воспрещен!!"
Увидев эту надпись, я второй раз за время моего путешествия потерял
голову. Вмиг позабыв голод, я что было сил пустился туда. Когда еще такая
интересная картина доползет до маленького нашего городка!
Касса помещалась в темной и сырой арке. По тому, как пробивались к ней,
отпихивая один другого локтями, человек восемь ребят, я сообразил, что
продаются последние билеты и на последний сеанс. Раз, два - и я в очереди.
Зажав под мышкой портфель, дрожащими руками отстегиваю английские
булавки. Моя очередь приближается.
- Следующий! Какой ряд? - покрикивает из своей будочки кассирша.
Наконец, отстегнув вторую булавку и поминутно оглядываясь, вытаскиваю
из внутреннего кармана пиджака деньги. Выдергиваю из пачки на ощупь две
рублевые бумажки и чувствую, что на меня смотрят.
Около кассы, заложив руки в карманы, стоят два подозрительных верзилы в
клетчатых кепках, надвинутых на лоб, и широких брюках клеш.
"Раклы!" - подумал я и поглубже засунул в карман пиджака пачечку денег.
Наскоро пихнув в карман чумарки сдачу, я схватил синенький билетик и,
размахивая портфелем, пустился догонять мальчишку, получившего билет передо
мной.
- Скорее, золотко! Начинается, - подогнала меня билетерша, одной рукой
отрывая контроль, а другой поворачивая деревянный крест в проходе.
Только я влетел в шумный, гудящий зал - погас свет, и из стены,
рассекая темноту, вырвался голубой лучик. Я наступил по дороге кому-то на
ногу. На меня цыкнули: "Вот медведь, прости господи!" Я плюхнулся в первое
попавшееся кресло, стараясь не смотреть в сторону ворчавшего на меня
человека... Прошло минут десять... Я позабыл, что я в Харькове, что на дворе
ночь и еще неизвестно, где мне придется ночевать.
...Громилы Нью-Йорка - страшные, волосатые, с какими-то зверскими
лицами, с перебитыми носами и квадратными, выдающимися вперед подбородками -
бродили по экрану с огромными кольтами и парабеллумами. Они распиливали
стальные решетки, просверливали и взламывали несгораемые кассы, догоняли
друг друга на курьерских поездах, аэропланах, моторных лодках и автомобилях
и ловко, с каким-то непонятным наслаждением, в упор убивали своих
соперников.
Мне казалось, что я уже десять раз прострелен насквозь, и было даже
удивительно, как я остался цел после этого ужасного зрелища. И только на
улице, разгоряченный, взволнованный и довольный тем, что еще живу, я
вспомнил, что ночевать мне негде.
И все из-за поезда, который пришел в Харьков с таким опозданием!
Приехал бы раньше, засветло - зашел в комсомол, дали бы мне талончик в
общежитие. А сейчас куда?
Под аркой ворот уже погасили свет, и зрители выходили на ощупь, едва не
наступая один другому на пятки.
- Не толкайтесь, ради бога, мистер Дуглас! - сказал кто-то позади, и в
ту же минуту меня сильно ударили в спину.
- Зачем толкаешься? - сказал я, оборачиваясь к долговязому парню в
надвинутой на глаза кепке.
- Пардон, это не я, это он. - И верзила, нагло ухмыляясь, кивнул на
соседа.
Тут меня опять пихнули. Да как! Чуть-чуть я не выпустил портфеля. И
вдруг кто-то резко, каблуком наступил мне на ногу. Я подпрыгнул от боли.
"Лучше не связываться, лучше потерпеть", - подумал я и, крепко сжимая
портфель, вырвался из полумрака арки на освещенную улицу.
"Вот жулики чертовы! Научились хамству у этих американцев! Видно, во
время сеанса все способы драки заучили наизусть!.. Чужие калоши потоптали!"
На вокзале в главном буфете еще торговали, и я решил перекусить, а
потом прилечь где-нибудь на лавке и подремать до рассвета.
Расходы предстояли крупные, харьковский воздух нагнал аппетит, вот
почему, подойдя к застекленному буфету, я немедленно полез в боковой карман,
где хранились мои деньги, и вдруг вспомнил, что, покупая билет, не заколол
карман булавками.
"Ой! Что такое!"
Я почувствовал, как у меня подкашиваются ноги. Замигала, заискрилась
хрустальная люстра под высоким лепным потолком...
Денег в боковом кармане не было!
"Спокойно, спокойно, - говорил я себе. - Главное, не паниковать. Больше
выдержки!"
Пустыми и печальными глазами я смотрел на оскаленную пасть щуки, на
уплывающие блюда с холодцом и тихонько в отчаянии пятился подальше от
буфета.
"Ничего, ничего, только не волноваться! - утешал я себя. - Просто
спутал карманы".
Подойдя к подоконнику, я швырнул на него портфель и торопливо,
дрожащими руками начал ощупывать каждую складку в карманах. Все напрасно:
денег нигде не было, они исчезли на "Акулах Нью-Йорка".
Лишь в кармане чумарки я нащупал смятый рубль и мелочь, выданную мне
кассиршей кинотеатра. Но что могли значить эти гроши по сравнению с теми
деньгами, которые были у меня украдены! Не иначе как эти мошенники "дугласы"
их стянули!
Как же я домой уеду?

...Даешь, даешь по шпалам,
по шпалам... -

припомнились вдруг слова давно забытой песенки.
Да, по шпалам... Ничего не поделаешь! Буду по дороге наниматься к
кулакам на поденную работу. Батрачить буду - и дойду! А может, чумарку
продать?.. Да кто ее купит, такую старую, перешитую?
В самых тяжелых случаях жизни Коломеец советовал нам вспоминать
старинную морскую поговорку: "Три к носу - все пройдет". Я так потер глаз,
что, наверное, кожу с века содрал. Облегчения никакого!..
Отбить разве телеграмму Коломейцу, чтобы выручал меня? Послать депешу с
одним только словом "обокрали" и адрес дать "вокзал, востребования"?.. Но
какой тогда переполох подымется в школе! "Вот, - скажут, - послали растяпу,
а он, вместо того чтобы наши кровные интересы защищать, баклуши бил, ворон
ловил, шляпа!" И пуще всех станет злорадствовать Тиктор. Нет, телеграмму
посылать нельзя!
Надо выпутаться самому. Сам виноват, сам и расхлебывай кашу! Теперь я
понял, как прав был Никита Коломеец, все время неустанно предупреждая нас:
"Глядите, хлопцы, не увлекайтесь Дугласами Фербенксами да Рудольфами
Валентино - это яд, который производит американская буржуазия. Эти фильмы -
школа бандитизма. До добра они не доведут!"
Как он был бесконечно прав, какими справедливыми оказались его слова! И
зачем я пошел на этих "Акул"!.. И ничего бы не случилось, если бы я даже не
знал о существовании такой картины!..
"Что же делать? Как спастись? Где выход из этого капкана? - спрашивал я
себя. - Такие деньги украли! Такие деньги!"
Тут же я принялся пересчитывать оставленную мне ворами сдачу. Рубль
сорок две копейки. Небогато! Однако на хлеб и на сельтерскую воду хватит.
Как-нибудь протяну два дня, сделаю все, что надо, а потом зайцем махну
домой. Залезу под вагонную полку и буду лежать тихонько, чтобы контролер не
заметил. А может, на товарняке устроюсь.


    ВЕСЕННЕЕ УТРО



Рассветало. Началась уборка вокзала, и я вышел на улицу. Сонный,
голодный, я почувствовал, что едва ли сумею даже денек продержаться на
сельтерской воде и хлебе. Шел по улице, и меня пошатывало.
Трамваи еще не ходили, но уже появились прохожие. Дворники открывали
ворота. Домашние хозяйки с кошелками в руках спешили за провизией. Все они
шли в одном направлении, и я, чтобы скоротать время, поплелся за ними.
Первым в городе проснулся знаменитый харьковский рынок - "Благбаз".
Один за другим открывались рундуки. Я бродил по Благовещенскому базару,
пока мне в нос не ударил очень вкусный и острый запах. Он забивал запахи
квашеной капусты, сельдерея, стынувшего в бочках и похожего на расплавленный
сургуч густого томата. Словно охотничий пес, почуявший перепелку, раздувая
ноздри, я пошел на этот запах.
Худая торговка в стеганом ватнике, раскачиваясь, голосила у двух
дымящихся жаровен, заставленных огромными чугунками:
- Флячки, горячие флячки! Ох, хватайте, люди добрые! Ой, дешево беру!
Ой, нигде и никогда, ни в каком царстве, ни в каком государстве вы не
найдете таких замечательных флячков! Это ж прелесть, это небо на языке, это
ж лучшее и самое дешевое снидание! Та покушайте мои флячки!..
...Если кто-нибудь из вас ел прямо на базаре, стоя рядом с пылающей
жаровней, из глиняной миски обязательно шершавой деревянной ложкой горячие,
обжигающие рот, наперченные, залитые сметаной, пересыпанные колендрой,
резаным луком, зубками чеснока, оранжевой паприкой, душистые от лаврового
листа и петрушки, засыпанные мелко натертым сыром, приготовленные из
рубленого коровьего желудка свежие и пахучие флячки, или по-русски рубцы,
тот поймет, как трудно было удержаться, чтобы не сломать голову последнему
моему рублю!
И еще в девять часов утра, когда открылись учреждения и я подходил к
высокому дому на углу улиц Карла Либкнехта и Ветеринарной, во рту горело от
красного перца, которым крикливая торговка без зазрения совести наперчила
сытные, но совсем уж не такие дешевые флячки. Полтинник отдать за пустяковое
блюдо! А дальше что? А вдруг заведующий школьным отделом ЦК комсомола уехал
и придется его ждать?
Нет, баста! На сегодня хватит роскоши! До завтрашнего полдня я не имею
права тратить ни одной копейки. Никакой сельтерской воды! Будешь пить сырую,
из-под крана - бесплатно, а польза такая же. Надо беречь деньги, чтобы хоть
кусок хлеба купить на обратную дорогу, когда поеду зайцем в свой родной
город.
Пропуск в комендатуре выдали быстро. Посмотрели на мой комсомольский
билет, командировку и возвратили все документы обратно с маленьким
пропуском.
Я вошел в просторный вестибюль и подал пропуск часовому. Тот сверил
пропуск с моим удостоверением и показал мне дорогу. Уже в большом вестибюле
я снова почувствовал, что робею. Еще хуже стало, когда пришлось раздеваться:
здесь, у вешалки, вместе с шапкой, калошами и чумаркой у меня будто сразу
отняли половину смелости.
- Вам куда, товарищ? - окликнула меня лифтерша.
Мне и раньше приходилось слышать, что в столице есть такие машины,
которые поднимают людей на самый чердак, но я лично увидел лифт впервые в
жизни.
- Мне в комнату двести сорок шесть, - ответил я лифтерше, разглядывая
пропуск.
- Садитесь, подвезу.
- Да нет, спасибо, - сказал я и быстро шагнул по ковровой дорожке на
лестницу. "Пройду так, спокойнее будет. Может, она думала, что я здесь
работаю?"
Не спеша поднимался я по мягкой ковровой дорожке.
Я свернул с лестницы в коридор, удивляясь чистоте и тишине вокруг. На
дверях все мелькали какие-то маленькие номера, и я никак не мог отыскать
школьный отдел.
Из дальнего конца коридора навстречу, поскрипывая сапогами, твердой,
уверенной походкой шел коренастый, среднего роста человек. Лица я его не
видел - свет из окна бил мне в глаза.
- Скажите, пожалуйста, товарищ... - сказал я и метнулся к этому
человеку.
- Скажу, пожалуйста, - ответил идущий и сразу остановился.
Но уже ничего больше я спросить не мог... Прямо передо мною на мягкой
ковровой дорожке стоял тот самый человек, портрет которого я разглядывал
вчера ночью в газете около ВУЦИКа.
От неожиданности я позабыл, какую комнату мне нужно.
Поняв, что я смутился, и помогая мне, он весело спросил:
- Заблудился? Ты откуда, хлопчик?
- Я с границы приехал...
- С границы? Дальний, значит, гость. А по какому делу?
И тут шальная мысль примчалась в голову: а что, если самому секретарю
Центрального Комитета партии рассказать о нашем горе?
И я спросил:
- Мне можно с вами поговорить?
Как только мы вошли в просторный, светлый кабинет с большими
квадратными окнами, выходящими в сад, он предложил мне сесть, и я вдруг
почувствовал себя очень смело. Мне показалось, что передо мной сидит мой
старый знакомый Картамышев. По порядку, но все еще немного волнуясь,
поглядывая на телефоны, кучкой собравшиеся на краю большого стола, я стал
выкладывать, зачем меня послали в Харьков наши фабзавучники.
Секретарь Центрального Комитета Коммунистической партии Украины слушал
меня очень внимательно, два раза брал большой зеленый карандаш и что-то
записывал у себя в блокноте, и тогда я задерживался, но он кивал мне
головой, чтобы я продолжал.
Когда я начал рассказывать, как Печерица обидел Полевого, напечатав о
нем целую статью в газете, секретарь спросил:
- Значит, Печерица настаивал на увольнении инструктора лишь потому, что
тот не научился еще говорить по-украински?
- Ну да! И еще как настаивал! Великодержавным шовинистом Полевого
обозвал. А какой тот, спрашивается, шовинист, если он большевик с первых
дней революции? Еще осенью восемнадцатого года они в Летичеве советскую
республику провозгласили. Вот как! Первую на Подолии. Ему Советская Украина
дорога, и нам, фабзайцам, Полевой все время говорит, чтобы мы изучали и
любили язык украинского народа, среди которого живем. А одного хлопца,
который плохо отозвался об украинском языке, Полевой так отругал, что
держись. "Какое ты, говорит, имеешь право, пацан несознательный, с таким
пренебрежением отзываться о языке народа, чей хлеб ешь? Ведь это украинский
селянин своим трудом и потом для тебя хлеб вырастил, а ты над мовой его
смеешься?" Но, с другой стороны, если разобраться, зачем, скажите,
заставлять Назарова насильно с бухты-барахты учить украинский язык, когда он
еще и года на Украине не прожил? - спросил я горячо.
Секретарь улыбнулся, и я, ободренный его улыбкой, продолжал:
- ...Теперь получается вот какая история. Закроют фабзавуч. Ну хорошо,
у кого батька или мама в городе живет, они ему, факт, помогут, пока он
устроится. Ну, а что делать тем хлопцам, кто из детских домов к нам пришел?
- вот вопрос.
Ведь их отцов поубивали петлюровцы, и у них в городе никого нет, и
самое-то главное - жить им будет негде. Так они спали в фабзавучном
общежитии, а сейчас, как закроют школу, Печерица хочет в этом доме поселить
учеников музыкального техникума. Они ему дороже всего, они в его хоре поют.
А куда же фабзайцы денутся? А ведь наше обучение государству ничего не
стоило: на полной самоокупаемости школа была. Сделаем сами соломорезки -
продадим крестьянам и на это существуем. И нам хорошо, и крестьяне машины
имеют. Смычка происходит между городом и деревней. Мы думали, окончим школу,
станем рабочими, пошлют нас на заводы, в Донбасс, а вместо нас других
хлопцев наберут. А тут вдруг такое получается... А все через Печерицу...
Секретарь снова улыбнулся и сказал:
- Ты погоди, не горюй особенно. Положение не столь уж безнадежное, как
тебе кажется.
- Да нет, в самом деле, вы подумайте только, - ободренный его словами и
распалившись еще больше, сказал я, - у нас на городской бирже труда своих
безработных хватает, а еще нас им подбросят. Учились, учились - и на
биржу... Даже допустим, биржа разошлет нас по кустарям учениками. Что мы
будем делать, вы подумайте, - кастрюли лудить или корыта хозяйкам запаивать?
Да разве об этом мы мечтали, когда шли в фабзавуч? И разве мы виноваты, что
больших заводов в округе пока нет?
Секретарь перебил меня, возвращаясь к рассказанному мною раньше:
- Он действительно так сказал: "Никто не даст закоптить голубое небо
Подолии дымом заводов" или ты это выдумал для красного словца?
- Вы что думаете, обманываю? - обиделся я. - Так и сказал!
- Любопытно. Очень любопытно. Я не знал, что он так откровенно
действовал. Какой пейзажист нашелся! К счастью нашему, народ Украины не
спросит его, где надо строить заводы. Там, где надо, - там и построим.
Кое-где небо подкоптим, и воздух от этого в целом мире свежее станет.
- Нам и Полевой все время толковал, что без индустриализации нашей
стране жить нельзя. Заедят нас тогда иностранные капиталисты, - согласился я
со словами секретаря.
- Правда? Это хорошо! Вас можно поздравить с умным директором.
Настоящий руководитель даже самого маленького дела должен всегда чувствовать
революционную перспективу. Скажи, сколько вас, таких молодцов, в фабзавуче?
- Пятьдесят два... И все мы уже в профсоюзе металлистов состоим.
- Комсомольцев много?
- Больше половины.
- А когда, по плану, у вас должен быть выпуск?
- В мае. Скоро. В том-то и дело!
- Все ваши хлопцы захотят поехать в другие города?
- Еще как захотят! Пешком пойдут! А для чего же мы учились? Когда
поступали в школу, то нам так и обещали, что станем работать на больших
заводах...
- Ты сегодня приехал? - неожиданно спросил меня секретарь, снова
записывая себе что-то в блокнот.
- Вчера вечером. Я бы еще вчера сюда зашел, да поезд опоздал.
- А где же ты остановился?
- На вокзале. Выспался немного на лавке...
- На вокзале?.. Почему же в гостиницу не пошел? Или в Дом крестьянина?
Знаешь на площади Розы Люксембург большой такой дом?
- Да я... На вокзале... тоже ничего...
- Ты чего-то мнешься. Такой говорливый был, а сейчас стоп машина.
Сознавайся: денег, наверное, мало?
- Были деньги, но вот...
И я потихоньку-помаленьку рассказал секретарю о своем горе.
Сочувственно покачивая головой, секретарь улыбнулся, а потом,
рассмеявшись, сказал:
- Подвели, брат, тебя "Акулы Нью-Йорка"! Небось голодный сейчас?
- Нет... Нет, спасибо, я уже завтракал... Флячки ел на базаре.
- Тогда вот что, хлопче, - сказал секретарь Центрального Комитета,
вставая, - вне всякого сомнения, это решение будет отменено. Я сегодня узнаю
все и думаю, что ваши мечты исполнятся. Ни один из вас не пропадет - это
безусловно. Такие молодые грамотные рабочие нам очень скоро понадобятся
повсюду. И в Донбассе и в Екатеринославе. Еще в прошлом году, на московском
активе, так прямо и говорилось, что нам нужны миллионов пятнадцать-двадцать
индустриальных пролетариев, электрификация основных районов нашей страны,
кооперированное сельское хозяйство и высокоразвитая металлургическая
промышленность. И тогда нам не страшны никакие опасности. И тогда мы победим
в международном масштабе. А разве молодежь не призвана помогать партии
решить эту задачу? Конечно! И будь спокоен - партия не даст вам пропасть...
Что же касается твоих личных неприятностей, то это дело тоже поправимо. Иди
в комнату тридцать два к товарищу Кириллову. Он тебе обеспечит жилье и все
такое. Возьми вот записочку.
Написав несколько слов, он протянул мне листок из блокнота.
- Сегодня ты отдохни, вечерком сходи в театр. Посмотри, как играет
Саксаганский. Это, брат, великий украинский артист! Со временем, когда
вырастешь, люди завидовать тебе будут, что ты лично видел его игру. Это
будет полезнее и куда интереснее "Акул Нью-Йорка". Переночуешь, а завтра
уедешь... А Картамышеву привет передай. Пусть границу получше бережет! Ну,
до свидания, хлопче! - И секретарь протянул мне руку.
Я попрощался с ним, обрадованный, окрыленный, быстро пошел из комнаты,
чуть не упал, споткнувшись о край ковра. Уже открывая дверь, я услышал, как
секретарь у меня за спиной сказал в телефонную трубку:
- Сейчас к вам зайдет один приезжий товарищ. Его обворовали. Надо будет
помочь... Да-да, из фонда помощи нуждающимся коммунистам...


Не знаю, сколько я пробыл в Центральном Комитете. Может, час, а
возможно, и больше. Время пролетело незаметно. Когда я вышел из подъезда,
мне в глаза ударило солнце. Утренний туман рассеялся, а на голых деревьях в
университетском скверике напротив, чуя близкую весну, громко каркали вороны.
С крыш капало, снег таял на глазах, потемневший, пористый, точно сахар,
облитый чаем.
Вот удача-то! Я все еще не мог опомниться от счастья. Думал, дня три
придется ходить, бегать, доказывать, а здесь один разговор - и все улажено.
А главное - быстрота! Но как быстро! Прямо-таки удивительно. Может, все это
приснилось? Да нет же! Я пощупал в кармане новенькие, хрустящие деньги. Их я
получил у Кириллова, которому на всякий случай оставил список учеников и
наше жалобное письмо в ЦК комсомола. Я вовсе не думал, что мне дадут деньги,
когда шел к товарищу Кириллову. Прихожу, показываю записочку пожилому
человеку в синем френче, а он, порасспросив меня еще немного и от души
посмеявшись, выдал целых пятьдесят рублей да потом еще выписал ордер в
общежитие для приезжающих партработников на улицу Артема, как будто я уже
стал членом партии.
Веселый, чувствуя, как огромная тяжесть свалилась с моих плеч,
довольный за наших фабзавучников, я перешел улицу и без всякой цели
направился в пустой, покрытый талым снегом парк.
Сероватый и жидкий, как кисель, последний снег этой зимы разъезжался
под ногами. Уж кое-где на бугорках чернели проталины мокрой земли, покрытой
увядшими прошлогодними листьями и мерзлой травой. Хорошо было в это
солнечное утро в пустынном парке, куда еще никто не ходил, только я один,
чудак, забрел на радостях!
Обернулся. Увидел сквозь голые деревья знакомый силуэт высокого дома.
Почудилось, что за широким окном стоит, жмурясь от солнца, первый секретарь
Центрального Комитета Коммунистической партии Украины и, приветливо
улыбаясь, машет мне рукой.
От радости я топнул ногой так, что проломил крепкий, затверделый наст
на тропинке, и нога по щиколотку ушла в снег. Стоя так, я прислушался.
Далеко звенели трамваи, каркая, суетились на березах вороны, крякнул
клаксоном, словно утка, грузовик на соседней улице, но все эти звуки
заглушал стук моего сердца.
Шла весна, теплее грело раннее солнце, и в это весеннее утро я совсем
позабыл, что нахожусь в большом и незнакомом еще городе...


    ПРИ СВЕТЕ ФАКЕЛОВ



Весенний ветер раздувает факелы. Они горят, раскачиваясь на деревянных
палках.
Хвостатые языки копоти завиваются над головами комсомольцев, шагающих
строем по дороге.
Эта каменистая дорога ведет от вокзала в город. По бокам, за канавами,
наполненными талой водой, тянутся черные голые огороды.
Удивительно, как быстро сошел снег, пока я ездил в Харьков! Должно
быть, лишь далеко за городом, в глубоких приднестровских оврагах, у самой
границы, сохранились еще его грязные последние сугробы.
Впереди колонны мелькает надуваемое ветром тугое полотнище.
Комсомольцы четко отбивают шаг на булыжниках. Из первых рядов доносится
звонкий голос запевалы:

В вихре Октября
Родилася рать
Юных, смелых, дерзких комсомольцев.
Ринулись в бой
С верой святой,
Запевая под октябрьским солнцем...

Чистый, весенний воздух помогает петь. Пою и я, зажимая под мышкой
портфель, снова завернутый в газету.
...Ячейка железнодорожников уже выстраивалась с зажженными факелами на
станционной площади, когда поезд подошел к перрону и я, соскочив со ступенек
вагона, выбежал на вокзальное крыльцо. Перед строем вместе с секретарем
ячейки прохаживался окружкомовец Панченко.
- Здорово, Манджура! - сказал он мимоходом. - Приехал? Давай-ка
пристраивайся. Идем демонстрировать, чтобы выпустили болгарского коммуниста
Кабакчиева. Скорее, скорее, опаздываем!
Я быстро пристроился, и мы сразу же двинулись, неся на древках
кумачевый плакат:

    МЫ ТРЕБУЕМ ОТ БОЛГАРСКИХ ФАШИСТОВ


ОСВОБОЖДЕНИЯ ПЛАМЕННОГО
БОРЦА-РЕВОЛЮЦИОНЕРА