— Забудь, — тихо произнес Ангавар наконец. — Забудь томящее желание, забудь красоты Страны за Звездами.
   И лангот, эта иссушающая душу, леденящая сердце и гложущая кости тоска, ставшая столь привычной и знакомой, что почти превратилась в столь же неотъемлемую часть жизни, как дыхание, вдруг исчез.
   Ашалинду охватило чувство безграничной свободы, точно душа ее превратилась в лебедя.
   — Давным-давно, когда мы прощались на пороге Уайт Даун Рори, меня так и подмывало спросить, не бывала ли ты когда-либо в Королевстве. Чудилось в тебе нечто этакое. Однако я счел это невозможным. Я не поверил собственным чувствам, не поверил, что это правда. Лучше бы я спросил. Скоро ты отворишь свою память, — продолжил он, — а затем и Ворота, дабы мы могли вернуться в мое королевство и там сыграть свадьбу среди моего народа. Больше всего мне хотелось бы отправиться туда без промедления, но я все еще связан клятвой, что дал Джеймсу. Пока Эдвард не коронован, я не могу покинуть Эрис.
   Ашалинда стояла недвижно, как алмаз в глубине горы, словно не слышала слов возлюбленного. Лангот более не застил ее внутренний взор — словно вдруг взяли и отдернули занавеску.
   Теперь все вдруг прояснилось.
   Там, где доселе клокотала тупая боль, вдруг появилось четкое изображение. Здесь-то и находился прежде источник боли — рождение и смерть, тайный портал, родник, из которого брался лангот, безжалостно завладевший Ашалиндой.
   Высокая серая скала, похожая на руку великана, а к ней прислоняется тонкий обелиск цвета лепестка розы. Оба сверху прикрыты плоской плитой, похожей на притолоку. Рядом — гранитная впадина, а в ней питаемый маленьким родником черный пруд.
   — Я вижу Ворота Поцелуя Забвения, — пробормотала она. — Они как будто взяли да и высветились прямо в воздухе.
   Ангавар рядом с ней внезапно затих — так замирает дикий зверь, почуяв в порыве ветра запах охотника.
   Наконец он спросил ровным, тщательно контролируемым тоном:
   — А дорогу к ним?
   — Нет, еще нет. Но теперь я узнаю Ворота, если увижу их. И я непременно их отыщу.
   — А как он выглядит, этот проход в Фаэрию?
   Теперь голос Ангавара звучал почти небрежно.
   Девушка рассказала ему все, что помнила. В голосе Ангавара сквозила отчаянное, острое беспокойство, тоска столь неукротимая и ужасная, что Ашалинде даже сделалось страшно.
   — Наверное, ты хочешь попасть туда как можно скорей? — спросила она. — Быть может, нам сразу отправиться отсюда в Аркдур на корабле? Пусть тебе сейчас и нельзя покидать Эрис, мы могли бы отыскать Ворота и открыть их, чтобы твои подданные свободно ходили туда и обратно.
   Лицо Ангавара потемнело. Он задумался, но потом покачал головой.
   — Нет. Да и вообще вполне может статься, за это долгое время три прядки твоих волос были унесены ветром, смыты дождями или их утащили дикие звери.
   — Неужели Ворота могут закрыться сами по себе?
   — Вполне. Однако пока ничто не подтвердилось доподлинно, у нас остается шанс все-таки вернуться в Королевство. И конкретно сейчас я предпочту жить с этим шансом, чем рисковать испытать жестокое разочарование. Спешить ни к чему. Последний день вечности ближе не станет.
   — Но пока мы мешкаем, шансы все уменьшаются — дождь, ветер и диких зверей Аркдура не остановишь. Возможно, в эту самую секунду они растаскивают последние волоски.
   — Нет.
   Ну конечно же — она недооценила могущество Ангавара. Своим влиянием он запросто мог остановить разрушительное действие сил природы. Уголки губ девушки дрогнули в улыбке. Западный ветер — его ласка, капли дождя — его поцелуи на моих устах…
   Внезапно воображаемую картинку, четко вырисовывавшуюся на фоне бледно-желтой стенки шатра, пересекло неясное серое пятно. Рваная чернота разбила изображение на куски. Ашалинда встряхнула головой, борясь с наваждением. На лице девушки появилась смутная и мечтательная печаль.
   — Ворон, — пробормотала Ашалинда.
   — Что еще с ним?
   Ангавар снова нахмурился.
   — Он улетел, — с запинкой нерешительно отвечала она, — и все-таки некоторым образом остался с нами. Полетит ли он в Фаэрию, когда откроются Ворота? Ну, по крайней мере теперь он не может потребовать у Эсгатара Белой Совы второй услуги. Хранитель Ворот уже исполнил первую просьбу Моррагана и закрыл Ворота. Не его вина, что я случайно оказалась внутри самих ворот, ни в Королевстве, ни за его пределами. Теперь, когда Морраган утратил обличье Светлого, уж верно, Эсгатар не обязан выполнять второй приказ? А даже если и обязан, у Моррагана больше нет голоса. Теперь можно будет снова открыть все остальные Ворота и более никогда не закрывать их! Светлые и люди снова будут свободно общаться меж собой, как в былые времена!
   — В обличье Ворона, — сумрачно произнес Ангавар, рассеянно наматывая на палец прядь волос возлюбленной, — большая часть могущества Моррагана и в самом деле исчезла. Но не вся. Кое-как говорить он еще может. Он ведь королевской крови — а нас не так-то легко уничтожить. Если Ворон когда-либо еще встретится с Эсгатаром Белой Совой, то вполне может потребовать повиновения. Хотел бы я отыскать его и лишить такой возможности. Сковать волшебством или взять с него слово молчать. Я бы нашел его, но пока его не поймаешь, открывать Ворота опасно.
   — Тогда зачем ты позволил ему улететь?
   — Мою руку остановило милосердие. Как мог я, сжалившийся над Ваэльгастом, не сжалиться над родным своим братом? — Казалось, король Светлых смотрел куда-то внутрь себя, прекрасное лицо его стало блеклым, точно зимнее небо. — Мой брат, в чьем падении я сыграл столь роковую роль. — После короткой паузы он продолжил: — Не знаю, как он поступит: улетит ли подобру-поздорову в какой-нибудь дальний лес, где и обоснуется, или же в птичьем уме осталось еще довольно проблесков, чтобы желать вернуться в Светлое королевство. И моя нерешительность играет на него.
   Ашалинда смотрела на Ангавара во все глаза, жадно вбирая мельчайшие детали. Он был огнем, а она — свечой, которую поднесли слишком близко. Ангавар притянул нареченную к себе, однако она отстранилась, учуяв исходящий от него слабый аромат корицы. Ангавар не пах ни потом, ни кожей, дыхание его не отдавало луком, а волосы — лесным дымом. Она не могла больше закрывать глаза на правду — он не был смертным.
   — Что это ты вдруг отшатываешься от меня? — спросил он полусердито, полуозадаченно.
   Девушка замялась, не решаясь встретиться с ним глазами.
   — Ты ведь Светлый. А я — нет.
   — И что?
   Сердце у нее стучало так, точно по груди изнутри колотили дубинкой.
   — Как ты можешь любить меня? — Слезы уже подступали к глазам девушки. — Твоему народу все мы, верно, кажемся дикими животными.
   — Не говори так! Никогда не говори! — вскричал Ангавар. Голос его внезапно стал грубым и резким. Однако через миг он уже недоверчиво спросил: — Неужели ты сомневаешься во мне?
   — Я ведь дочь несовершенного народа. Клянусь, если бы я видела нас глазами Светлых…
   — Вот так штука! Похоже, ты и в самом деле сомневаешься в моей любви.
   Она наконец подняла на него глаза — и от того, что прочла на лице Светлого, сердце бедняжки едва не остановилось.
   — Нет.
   — Никогда не сомневайся во мне, Златовласка, — сказал Ангавар. — Никогда.
   Горло у Ашалинды саднило так, точно она проглотила свое сердце.
   — Мы так давно расстались, — промолвила она, — но я ни на минуту не переставала думать о тебе. День и ночь твое лицо стояло предо мной. Голос твой не умолкал у меня в ушах. Каждый порыв ветра казался твоим прикосновением, каждый сон — напоминанием о тебе. И вот сейчас ты и правда стоишь предо мной, а мне отчего-то страшно. Вдруг я моргну и ты снова исчезнешь? Ах, но каждая частица моего существа кричит и стонет от любви к тебе.
   — А моя — от любви к тебе.
   Откуда-то из-за шатра доносились невнятные голоса придворных, отдаленное пение, приглушенный стук копыт по траве.
   Ашалинда вспомнила Моррагана и слова, сказанные им брату: «Мой клинок с большей охотой остался бы в ножнах ему так уютно в этом вместилище». Очередной пример того, как Светлые умеют искажать правду, лгать недомолвками и иносказаниями, а не в открытую.
   Она снова поглядела на Ангавара:
   — Морраган дразнил тебя всякими намеками. Но на самом деле он не спал со мной.
   — Знаю.
   Он обнял девушку, нежно уткнулся лицом в облако ее волос. Черные пряди смешались с золотыми — и Ашалинда утонула, затерялась в этом водопаде. Каждый волосок возлюбленного еще крепче привязывал ее сердце.
   Среди народа, к которому принадлежал ее избранник, акт любви обычно считался чем-то вроде приятной забавы, развлечения, а не взаимного празднества вечной страсти. Рассказы о Светлых говорили об этом прямо, начистоту. Обнимать возлюбленного, чувствовать, что плечи его скованы напряжением столь яростным, что он весь дрожал, слышать, как судорожно бьется его сердце — и знать, каких усилий стоит ему обуздывать собственную природу, — все это невыразимо растрогало Ашалинду. Ведь все это давало понять, как высоко он ценит, как сильно любит свою невесту.
   Испокон веков смертных влечет к Светлым — неотразимо, инстинктивно, как мотыльков на пламя свечи. Бессмертный народ королевства создан для любви и веселья, как птица для полета. И теперь, выказав равную сдержанность, Ашалинда выказала не меньше силы и чести, чем ее необыкновенный возлюбленный.
   Доказательство от противного.
   — Я хочу отнестись к тебе со всем подобающим почтением, — прошептал Ангавар. — Очень скоро ты станешь моей женой. И когда мы возляжем с тобой, ты и я, нас ждет столько радости и счастья, сколько редко выпадает на долю смертных. Такого счастья, о каком они могут только мечтать.
   — Ты правишь двумя мирами, — отозвалась девушка. — У тебя есть все, что только можно пожелать. Ты можешь окружить себя морями золота и реками драгоценностей. Я не в силах дать тебе подобных сокровищ. Однако когда мы с тобой обменяемся брачными обетами, я одарю тебя даром. Который нельзя вручить никому иному в обоих мирах, тем даром, который любая девушка может вручить своему избраннику лишь единожды.
   — Даром, наслаждаться которым можно всю жизнь.
   Ашалинда вдруг подумала о том, что жизнь Ангавара будет длиться куда дольше ее. Да, в Светлом королевстве годы смертных тянутся гораздо дольше, но бессмертия люди обрести все равно не могут. И Ангавар будет гулять по зеленым курганам Эриса через сотни лет после того, как она упокоится под ними. Девушка прогнала неуместную мысль, не желая омрачать свое счастье.
   Легкий ветерок раздувал шелковые стены шатра, тени дрожали и прыгали, точно под водой. Он принес с собой звуки лагеря — обрывки победных песен, смех, звяканье металла. Вокруг горели костры, на ряби стен шатра плясали тени солдат. Часовые расхаживали по сторонам бивуака, туда-сюда сновали проворные гонцы.
   — Я так долго искал тебя, — произнес Ангавар. — Рассылал во все края птиц, зверей, духов и прочие колдовские существа. Все это время каждая дорога, каждая тропинка в лесу находилась под наблюдением. Мои слуги не спускали глаз ни с одного города, ни с одной деревушки. Однако ты всех обвела вокруг пальца — благодаря тому, что натиралась благовониями, чтобы отбить запах, и благодаря столь неожиданному выбору маршрута. Недавно твоя служанка поведала мне о ваших странствиях во всех подробностях. Ах, знай я тогда то, что знаю теперь! Раз за разом мои посланцы возвращались, не отыскав никаких следов — и на сердце у меня становилось все тревожней. Ты словно исчезла. Растворилась, и никто не знал, где ты можешь быть. Я безумно хотел сам отправиться на поиски, но не мог оставить Легионы в преддверии войны. И почему это ты так ловко умеешь прятаться от меня? Такое мало кому под силу! Ведь мне покорны и моря, и небеса, и все уголки земли. Да, королевский Ворон покамест умудряется прятаться от меня, но смертные на такое не способны — кроме тебя. А ты уже дважды натянула мне нос!
   Ашалинда покачала головой.
   — Сама не знаю. Должно быть, просто везение — или невезение, или злой рок. Увы, как жаль, что ты не мог спасти Тамханию от гибели!
   — Я не знал, что острову грозит опасность. А когда узнал, было уже слишком поздно. Никто из Танов не заметил предвестников несчастья, а потому и не просил о помощи. Когда же наконец злые вести донеслись до меня, я немедленно поспешил туда, но к тому времени, как мой крылатый конь долетел до острова, все уже совершилось.
   — А когда остров утонул, неужели ты не думал, что я погибла?
   — Морской народ утверждал, что тебя не было среди мертвых. Однако в какой-то ужасный миг я и правда думал, что ты умерла, ибо мои слуги обшарили Эрис вдоль и поперек, но не нашли тебя, словно от тебя вообще ничего не осталось. Ведь если бы ты была убита, а тело твое искорежено до неузнаваемости, тебя тоже никто бы не мог найти.
   — До неузнаваемости? Как это?
   — Мало ли. Переломано, изуродовано, съедено. Но давай не будем больше говорить обо всех этих ужасах. Я нашел тебя, Златовласка. И это моя награда за все, что нам пришлось пережить.
   — И теперь наконец мы сможем насладиться обществом друг друга, — чуть застенчиво прошептала девушка.
   — Именно! — ответил он. — И наконец узнать друг о друге всю правду!
   В уголке Королевского шатра на высокой жерди, нахохлившись, сидел Эрантри. Посередине помещения за широким столом из дуба, орешника и терновника Ашалинда обнаружила Томаса из Эрсилдоуна и Тэмлейна Роксбургского, а с ними Ричарда из Эсгайр Гартен и Историна Гилторнира. Вид у всех был усталый, но никто не был ранен — по крайней мере так казалось.
   — Как я рада снова увидеть Королевский Аттриод! — воскликнула девушка.
   Воины поклонились в свою очередь, здороваясь с ней. Правдивый Томас поцеловал ей руку.
   — Вы отважно сражались, — сказала она.
   Лицо Роксбурга помрачнело.
   — Увы, госпожа моя, успех наш пришелся не ко времени.
   Он замолчал.
   — Нам всем будет очень недоставать Драмдунаха и Огье, — промолвила Ашалинда, усаживаясь за стол.
   — Их убийцы дорого поплатились, — сказал Роксбург. — Теперь в Эрисе наконец снова воцарился мир… — Он покосился на Ашалинду, и она различила в его взгляде так хорошо знакомый ей тоскливый голод. — И есть путь назад…
   Она кивнула.
   — Да. Путь есть. Я обязательно отыщу его.
   Паж налил всем вина, однако никто не притронулся к бокалам.
   — Говорят, госпожа моя, вы узнали нашу тайну, — тихо произнес Эрсилдоун, — так же, как и мы вашу. Ибо если вам тысяча лет, мы гораздо старше. И былые наши деяния давно уже стали легендами.
   — Воистину, — кивнула Ашалинда, — мне помнится, когда я была еще совсем маленькой, моя няня в Авлантии рассказывала сказки о барде, что жил наполовину в Светлом королевстве, а наполовину в Эрисе. Даже тогда все это казалось просто занятной небылицей, выдуманной сказителями, чтобы скоротать долгие зимние вечера. А вы, сэр? — повернулась она к Тэмлейну Конмору. — Полагаю, и с вами произошло нечто подобное, но теряюсь в догадках, как такое могло случиться.
   Не успел Роксбург ответить, как вмешался Бард:
   — И вправду, неплохо бы нам хоть чуть-чуть развлечься, ненадолго забыть о нынешнем горе. Позвольте мне поведать вам эту историю.
   Девушка кивнула и Томас продолжил:
   — Есть в Роксбурге одна зеленая долина под названием Картерхо. А в ней тайная лощина, где по весне пышно цветет шиповник. Давным-давно, еще до Закрытия, там начали твориться странные вещи. Теперь шиповник и дикие розы цвели там круглый год, даже зимой, и были они вдвое крупнее прежнего — великолепные, невиданные в Эрисе цветы с яркими махровыми лепестками, похожими на многослойные нижние юбки. Говорят, аромат от них шел такой, что у случайного путника аж голова кружилась.
   Впрочем, мало кто осмеливался подходить к тому месту, ведь все это явно указывало: в долине разгулялась какая-то колдовская, сверхъестественная сила. Родители запрещали детям там гулять, чтобы с ними не случилось чего плохого. Однако для некоторых искушение оказывалось слишком велико — особенно для молоденьких девушек. Тем страсть как хотелось набрать себе этакой красоты, чтобы вплетать цветы в волосы и пересыпать платья в сундуках благоуханными лепестками.
   И вот через некоторое время по округе поползли слухи, что, мол, смертная девушка, по неосторожности забредшая в Картерхо, непременно попадется в руки молодому рыцарю, хранителю роз. А он не отпустит ее, если она не даст за себя выкуп: либо плащ, либо девичью честь. Вернись дочка домой без плаща, ее ждала бы верная головомойка от родителей, да к тому же рыцарь был так статен и хорош собой, что многие девушки предпочитали-таки сохранить плащ при себе, а с ним расплатиться иным образом.
   Однако тогда и правда выходила наружу иначе.
   Скоро дурная слава неизвестного рыцаря разлетелась по всей долине. Говорили, будто, мол, он из Светлых — так что теперь отцы пуще прежнего запрещали дочерям и близко подходить к Картерхо. И все же одна упрямая — кто-нибудь сказал бы глупенькая — девица, дочь местного помещика, решила отправиться туда, несмотря на все предупреждения, а может статься, и благодаря им, уж больно захотелось ей самой взглянуть на пригожего рыцаря. Как я уже сказал, очень уж это была упрямая и своевольная барышня. Она любила носить зеленые платья, просто чтобы показать, какая она независимая. И вот, не сказав никому ни единого слова, пошла она в Картерхо.
   Когда она приблизилась к лощине, аромат роз вскружил ей голову. Девушка огляделась по сторонам. Стебли кивали и покачивались, клонясь чуть не до самой земли под тяжестью цветов, однако ни единого живого существа вокруг видно не было.
   Осмелев, упрямица принялась рвать розы. Но не успела и двух стеблей надломить, как рядом с ней оказался молодой рыцарь.
   — Не надо, леди, рвать цветы, — промолвил он. — Почему вы явились в Картерхо без моего позволения?
   Глупенькая девица дерзко уперла руки в боки и поглядела ему прямо в глаза.
   — Я буду приходить сюда и уходить отсюда, когда захочу. И ничьего позволения мне не требуется!
   В тот вечер она вернулась в отцовский дом, по-прежнему кутаясь в плащ, однако платье у нее измялось, а кое-где на нем появились маленькие дырочки, точно оно цеплялось за какие-то колючие кусты. Однако никто из домочадцев ничего дурного и не подумал, потому как девица эта не слишком-то привыкла заботиться о своих платьях. Однако сама она после этого частенько наведывалась в Картерхо, и никто ничего не подозревал.
   Но однажды отец явился в ее горницу. Он был человеком добрым и горячо любил дочь — вероятно даже, слишком горячо, потому-то она всегда умудрялась поступить по-своему.
   — Увы, доченька, — сказал он без гнева, но кротко и тихо, — боюсь я, что ты носишь под сердцем дитя. Назови его отца — и если он из числа моих рыцарей, ты получишь его в мужья.
   — Что ж, если я и правда ношу дитя, — отвечала она, — то вынесу и позор, ибо ни один твой рыцарь, отец, не даст имени моему ребенку. Я не променяю своего возлюбленного ни на одного из них.
   — Кто же твой возлюбленный? — вопросил несчастный.
   — Увы! — вскричала она. — Он не из Эриса, он рыцарь Светлого королевства и ездит на скакуне быстрее и легче ветра. Передние копыта того коня подкованы серебром, а задние золотом.
   И отец печально склонил голову, ибо такой беде он ничем не мог помочь.
   А наша упрямица поскорее причесалась, накрыла волосы золотой сеточкой и поспешила обратно в Картерхо. Там она увидела коня юного рыцаря, однако самого всадника видно не было, покуда она не сорвала розу-другую, а тут он снова вырос рядом с ней — и был он и правду необычайно пригож и статен.
   — Не надо, леди, рвать цветы! — сказал он. — Зачем ты пришла сюда? Ведь если мы возляжем вместе, как бы не навредить нашему с тобой пригожему дитяти!
   Она не испугалась.
   — Скажи мне, возлюбленный, — попросила она, — в Эрисе ли рожден ты? Смертный ли ты?
   — Да, — отвечал он. — Однажды охотился я в зеленой чаще и опередил всех своих спутников. Близился вечер, и вот я заметил странную и дивную процессию, что неторопливо двигалась через лес. В середине ее четыре роскошно одетых всадника везли на копьях шелковый полог. А под пологом на белом скакуне ехала Королева Светлых. И все мысли об опасности мгновенно покинули меня, и показалось мне, что я должен непременно отправиться с нею вместе. Пришпорив коня, я помчался вдогонку, но, странное дело, как быстро ни скакал, а все ж не мог догнать неторопливую процессию. И когда наконец сердце уже было готово разорваться в моей груди, конь вдруг споткнулся и я вылетел из седла. Я упал бы, но она подхватила меня — Королева Светлых, Лейлиль из Желтого Ракитника. Она увидела, что я пригож собой, силен и гибок, а потому увезла меня с собой — и я провел с ней около семи лет. Жить здесь приятно, однако теперь у меня появилась причина, по которой я мечтаю вернуться в Эрис, и причина эта. — Он поглядел на свою возлюбленную и продолжил:
   — Здесь, в Картархо, открывается прямой выход из Светлого королевства. Мне дозволено проходить в него и быть рядом здесь, в мире смертных. Однако мне нельзя уходить слишком далеко, ибо главная моя задача — сторожить розы Лейлиль от воров. Однако сегодня канун дня Всех святых — ночь, когда двор Светлых выезжает на прогулку под полной луной. Те, кто хочет завоевать свою любовь, должны выйти к роднику на перекрестке и ждать там.
   — Светлые узнают, зачем я пришла, — сказала упрямица, — и попытаются спрятать тебя. Как мне узнать тебя среди стольких отважных и красивых рыцарей?
   — Леди, — ответил он, — сперва пропусти вороных коней, а затем и гнедых. Беги со всех ног к молочно-белому скакуну и стяни всадника с седла. Ибо на этом белом скакуне буду ехать я — мне, рыцарю Эриса, даровали такую честь. На правой руке у меня будет перчатка, а на левой нет. Шляпу я украшу пером, а волосы зачешу вниз. Вот приметы, что я даю тебе. Я буду там.
   — А как они попытаются помешать мне? — спросила она.
   — Они превратят меня в твоих объятиях в змею или тритона, но ты не бойся, крепче держи меня, ведь я отец твоего дитяти.
   — Я буду держать тебя со всех сил! — отважно пообещала она.
   — Потом они обратят меня в медведя, а потом в рычащего льва, но ты держи меня крепко, как будешь держать нашего ребенка, и ничего не бойся.
   — Я не буду бояться! — пообещала она.
   — Тогда они превратят меня прямо у тебя в руках в раскаленное железо, но держи меня крепко и не бойся, я не причиню тебе зла.
   — Их проделки не заставят меня отступиться! — заявила его возлюбленная.
   — Тогда, — продолжил он, — они превратят меня в пламенный меч. А ты брось меня в родник — я обернусь обнаженным рыцарем. Накрой меня своим плащом и спрячь ото всех глаз.
   — Я сделаю все, как ты сказал, — ответила она.
   Тем вечером она в одиночку отправилась к роднику на перекрестке дорог и спряталась там. Кругом стояла могильная тишина. Храбрая девушка не видела вокруг других лиц, кроме лика серебристой луны. Около полуночи издали послышался перезвон колокольчиков, и после всей этой тишины она обрадовалась ему ничуть не меньше, чем любому лорральному звуку. Затем появились Светлые. Они скакали по дороге легкой трусцой. Было там немало красивых дам и кавалеров, все в пышных и богатых нарядах. Сперва родник миновали вороные кони, затем гнедые. И вот, завидев белого скакуна, девушка выскочила из своего укрытия и стащила всадника с седла.
   Когда Королева Светлых, обернувшись, увидела, что произошло, воздух вокруг наполнился колдовством. Поднялась настоящая буря. Но эта смертная девица, Элис, была не из робкого десятка. Она хорошо запомнила все, что наказал ей заколдованный рыцарь, и держала его со всех сил, во что бы его ни превращали. И вот она отвоевала его и накрыла его своим плащом.
   Тогда королева Лейлиль гневно закричала:
   — Она отвоевала его! Да чтоб она превратилась в уродину! Чтоб умерла она самой страшной из смертей! Знай я, что предстоит мне увидеть сегодня ночью, я бы сама превратила его в дерево!
   И, крикнув так, она ускакала прочь вместе со своей свитой.
   А Тэмлейн Конмор женился на своей победоносной возлюбленной, а дитя, зачатое ими в цветущей лощине — на полпути меж Фаэрией и смертной землей, где цветут вспоенные колдовством розы, — это дитя они назвали Розамундой.
   — И Розамунда, — подал голос Роксбург со своего конца стола, — заснула волшебным сном под Орлиным курганом вместе с нами. — Суровые черты его смягчились, когда он произнес имя дочери. — А после того как мы проснулись, отправилась с нами ко двору Ангавара, Роза и принц Эдвард росли вместе и, как вы уже, без сомнения, знаете, связаны узами неразрывной дружбы.
   И в самом деле, все при дворе знали, как нежно относятся друг к другу Эдвард и Розамунда. Все ждали, что в один прекрасный день они поженятся.
   — А как же проклятие Лейлиль? — поинтересовалась Ашалинда.
   — Ангавар отвел его.
   — Чудесная история! — сказала девушка. — Мне стало гораздо легче на душе. Но Томас, как ваш правдивый язык сумел сохранить все это в тайне?
   — Преловко, — ответил Эрсилдоун с призрачным подобием улыбки на устах. — Подобно самим Светлым и нежити, отлично умеющим обходить правду стороной, я тоже сделался мастером недомолвок и иносказаний.
   — И вот мы все встретились, — промолвила Ашалинда. — Трое смертных, что дышали воздухом Королевства и видели этот прекрасный край.