- Но ведь герцогский боец покинул город. Шестеро солдат гнались за ним и видели, как он шмыгнул под стену точно крыса.
   - Не совсем как крыса, Кайлок. Скорее как лисица.
   - Думаете, он вернулся?
   - Нет. Я думаю, он бежал из-за того, что мы подошли слишком близко. Баралис шагнул к Кайлоку. - Подумайте сами, государь. Зачем ему было бежать так открыто? Люк он открыл заранее - отчего же он не ушел тогда? - Баралис едва заметно улыбнулся. - Да оттого, чтобы мы с вами знали, что его в городе больше нет.
   - И отозвали бы солдат?
   - Вот именно. Мы сыграли ему на руку. Предлагаю завтра же обыскать квартал, до которого мы еще не дошли. Убийцу скорее всего не найдем, зато можем обнаружить некую даму.
   - Быть посему, - кивнул Кайлок, - начнем облаву еще до рассвета.
   VIII
   Порой хочется, чтобы ночи не было конца, и Джек переживал как раз такую ночь.
   Близился рассвет, и свечи, которые зажигали они с Мелли, догорели одна за другой в лужицах растопленного воска.
   Они говорили, смеялись, делили вино и хлеб, молчали, держались за руки, соприкасались плечами и говорили снова. Это была ночь открытий и нежного понимания. Мелли была прекрасна - она стала радостнее, чем когда-либо прежде, но и тверже. В ее характере чувствовалась сталь, а в шутках сквозила горечь. Да, она стала тверже - но и уязвимей в то же время. Дважды за эту ночь он видел слезы у нее на глазах - один раз, когда она рассказывала о встрече с отцом на праздничном пиру, а второй - когда говорила о человеке по имени Таул. О герцоге она вспоминала без слез.
   Джек понял, что Мелли влюблена в Таула, однако она отрицала это, говоря, что это Таул любит ее. Но Джек не поддался. Когда женщина говорит о мужчине так, как Мелли о Тауле, из этого можно вывести только одно. Просто она этого еще не знает.
   Джек рассказал ей, что видел, как Таул бежал из города, и она стиснула руки так крепко, что костяшки побелели.
   - Как он выглядел? - спросила она.
   Джек ответил, что просто великолепно, и это была чистая правда.
   Тут к ним вошел лорд Мейбор, и разговор о Тауле прекратился. Между отцом и дочерью чувствовалась легкая натянутость, и Джек догадывался, что причиной тому уход Таула.
   Лорд Мейбор относился к Джеку с ворчливым добродушием, но выказал некоторое уважение, узнав, что Джек хорошо владеет оружием. Он побыл с ними несколько минут и вышел, пробурчав, что поистине плохие времена настали, если лорды принуждены полагаться на кухонных мужиков. Мелли стала извиняться за отца, но Джек остановил ее:
   - Я уж давно перестал быть кухонным мужиком, но не обижаюсь, когда поминают мое прошлое, - я его не стыжусь.
   Им стало весело. Боджер и Грифт постучались к ним и накрыли роскошный стол, где были вино и эль, сыр и ветчина. Грифт советовал яйца для лучшего пищеварения и угрей для души, холодного барашка против дорожной усталости и незрелые абрикосы против тошноты. Они наелись до отвала и напились так, что перед глазами все плыло. Все попеременно делались то веселыми, то глупыми, то печальными, то слезливыми - и зачинщиком всегда был Грифт.
   Позже, когда Боджер повалился под стол и Грифту пришлось его унести, беседа стала тихой и сонной. Джек и Мелли сидели рядом, задремывая и пробуждаясь снова, - они то обменивались секретами, то снова погружались в сон. Он рассказал ей о Тариссе - но не все, а только хорошее. Пока он рассказывал, его отношение к Тариссе невольно менялось. Раньше он вспоминал только о плохом - а теперь, когда он стал говорить вслух о хорошем, это оказало на него глубокое действие. Рассказывая Мелли о храбрости Тариссы, о ее умении сражаться, о ее сияющих карих глазах, он снова видел все это перед собой. Боль его смягчилась, и он почти что понял Тариссу. Она не могла поступить по-иному - если бы она не сказала ему, что Мелли мертва ей пришлось бы самой убивать Ванли.
   Мелли отнеслась к его рассказу с искренней добротой, но дотошно выспрашивала, какова Тарисса собой. Джек принужден был сознаться, что та не такая уж красавица и нос у нее немного вздернутый.
   - Как и у тебя, - заметила Мелли, удовлетворив свое тщеславие: ее-то носик был безупречен.
   Они принялись шутить и поддразнивать друг друга. Мелли лягнула Джека и ущипнула за руку, а он дернул ее за ухо и зажал ей пальцами нос. Делалось все это совершенно беззлобно - просто чтобы коснуться друг друга.
   Повозившись так, они утихли и стали ждать рассвета - никому не хотелось расставаться.
   Сквозь дрему, переходящую в сон, Джек услышал громкий стук. Это во сне, подумалось ему. Но стук раздался опять, еще громче. Джек открыл глаза. Мелли тоже проснулась. Вся комната содрогалась от стука.
   - Это за мной, - сказала Мелли.
   - Сиди тут. - Джек нащупал свой нож и выбежал наружу, кубарем скатившись с лестницы. Внизу он нашел Грифта и Боджера - последнего с темными кругами у глаз и пересохшими губами. Они пытались загородить дверь большим деревянным брусом.
   Стук раздался снова.
   - Открывайте! Именем короля! Открывайте! - кричали за дверью.
   Джек перехватил у Боджера конец бруса.
   - Ступай к Мейбору. Разбуди его, и пусть он идет к Мелли. Да наденьте на нее теплый плащ.
   Боджер медлил.
   - Ступай! - крикнул ему Джек и сказал Грифту: - Давай поставим эту деревяшку на место.
   - Если не откроете на счет "десять", - крикнули снаружи, - мы высадим дверь!
   - Как по-твоему, сколько их там? - спросил Джек Грифта, когда они подперли дверь концом бруса.
   - Раз!
   Грифт ответил, перекрикивая счет:
   - Если это тот самый отряд, что видел Хват на прошлой неделе, то шестеро. У них мечи, алебарды и факелы - мы мигнуть не успеем, как они подожгут дом.
   - Три!
   Джек старался потверже пристроить другой конец бруса. Кто-то бежал вверх по лестнице.
   - Шесть!
   С Джека струился пот, и все мускулы были напряжены до предела. Брус, слишком длинный, никак не хотел стать куда надо.
   - Девять!
   Ну нет, он станет, Борк свидетель. Джек изо всех сил упер передний конец в дверь, а Грифт подвинул задний к выемке.
   - Десять!
   Брус вошел в выемку, на вершок миновав пальцы Грифта. Половица раскололась в щепки.
   - Ну все! Ломаем дверь!
   Джек тяжело дышал, и камзол на нем промок от пота.
   - Молодец, - улыбнулся ему Грифт.
   Снаружи замолкли, а вслед за этим на дверь обрушился сокрушительный удар тарана. Брус держал крепко. Наверху лестницы показались Мелли, Мейбор и Боджер.
   - Есть тут черный ход? - спросил Мейбора Джек.
   - Есть, в кухне, - ответил Боджер, - он выходит на заднюю улицу.
   Крак! Новый удар по двери, на этот раз сопровождаемый треском расщепленного дерева.
   - Что ж, придется вам рискнуть, - сказал Джек. - Оружие у всех есть? Все, включая Мелли, кивнули. - Тогда выходите через кухню. Я останусь здесь и задержу их.
   - Но, Джек...
   - Парень прав, Мелли, - вмешался Мейбор. - Нам не уйти, если они погонятся за нами.
   Крак! Опять удар и треск.
   - Есть вам куда уйти? - спросил Джек. Мейбор кивнул.
   - У лорда Кравина недалеко имеется погреб - под лавкой мясника, кажется. - Он объяснил Джеку, где это. - Встретимся там.
   Крак! Дверь подалась внутрь - петли почти уже не держали.
   - Бегите! - вне себя крикнул Джек. - Я догоню вас через пару минут.
   Грифт взял его за плечи.
   - Только без глупостей, парень.
   Все бросились вниз по ступенькам на кухню. Мелли обернулась, беззвучно шепнув Джеку: "Будь осторожен".
   Джеку стало легче, когда она ушла. Быть может, ей удастся убежать. Но облегчение длилось недолго - на дверь обрушился новый удар. Петли уступали. Задний конец бруса трещал. При следующем ударе петли хрустнули, и дверь рухнула внутрь, а с нею упал и брус.
   Джек глянул в сторону кухни - не прошло и минуты, как они бежали. Надо дать им время.
   В облаке пыли на пороге маячили двое солдат с алебардами. Джек с ножом вышел им навстречу. На них были цвета королевской гвардии, а позади виднелись другие - Джек не мог сказать сколько. Надо, чтобы все они ввязались в бой, - тогда Мелли успеет уйти.
   Алебарды уперлись ему в живот. Нож был против них бессилен, и Джек отступил. Он думал о Мелли - ему не терпелось догнать ее и отразить погоню, если таковая есть. Сама Мелли в ее положении не сможет себя защитить.
   Солдаты, лезущие в дверь, злили его - они мешали ему бежать за Мелли. Отражая их удары, он ощутил внутри знакомое давление. Оно нарастало при мысли о том, что Мелли могут схватить, обидеть, ранить. Череп точно обручем стиснуло, и желудок сжался в комок. Джек не противился - напротив, он помогал своим ощущениям, направлял их, преобразовывая самый воздух вокруг.
   В дом уже ввалилась целая куча солдат. Джек отступил еще на шаг - и оказался у стены.
   С одним ножом ему не выстоять против семи алебард.
   Джек теперь намеренно думал о Мелли, о ее бедственном положении, о грозящей ей опасности, питая этим свой гнев. Только гнев способен зажечь искру.
   Солдаты продвигались вперед с осторожностью. Джек, хоть и думал о другом, беспрестанно описывал ножом широкие круги. Он сосредоточился на воздухе перед собой, проник в его неплотную, рыхлую ткань, заставил его плясать.
   Кто-то ткнул алебардой прямо Джеку в лицо. Он едва сумел увернуться сзади была стена. В его распоряжении оставались считанные мгновения.
   Он собирал воздух, сгущал его. Воздух сперва сопротивлялся, потом стал обволакивать Джека. Острие алебарды вонзилось ему в руку, лезвие другой задело плечо. Он свирепо взмахнул ножом. Отчаявшийся, напуганный, прижатый к стене, Джек усилием воли собрал воздух в ком. В тот же миг желудок сократился во рту появился металлический вкус. Давление в голове стало невыносимым. Джек представил себе, как Мелли бежит по улице, преследуемая солдатами.
   Воздух стал тяжелым как масло, сгустился и помутнел. Солдаты попятились. Дышать стало нечем. Магический заряд собрался у Джека на языке - Джек подержал его сколько мог и выпустил в сгустившийся воздух.
   Воздух ринулся вперед, круша солдат. Трое врезались в противоположную стену, четвертый - в дверной косяк, пятый вылетел в дверь. Джека придавила к стене отдача. От оглушительного шума болели уши. Дышать было нечем. Слышался отвратительный хруст ломающихся костей. Если бы у кого-то хватило воздуха на то, чтобы закричать, Джек бы его не услышал.
   Хаос кончился так же внезапно, как и начался. Воздух стал мерцать и затих. Обрывки ткани, клочья кожи, волосы и пыль тихо опускались на пол. Джек жадно вдохнул. Тело, ничем больше не удерживаемое у стены, обмякло, и ему пришлось схватиться за выступ, чтобы не рухнуть на колени.
   Он был слаб, ошеломлен и весь налит тяжестью.
   Перед собой он видел плоды своего колдовства. По сеням словно ураган пронесся. Обломки дерева и клочья обивки завалили дверной проем. Сама дверь раскололась на куски. Одни солдаты ворочались, отирая кровь с лица, и ощупывали сломанные конечности, другие лежали тихо, не имея сил пошевелиться, третьи затихли навсегда.
   Джек отвернулся, не желая больше смотреть, и увидел, что по-прежнему сжимает в руке нож. Ровас гордился бы им. Джек скривил губы в угрюмой улыбке. Пора было догонять Мелли.
   Оказываясь надолго за пределами города, Хват начинал тосковать. Он был природный горожанин. В уличной толкотне он раз за разом переживал все сначала: тщательный выбор жертвы, волнующий миг кражи и удовлетворение от хорошо сделанной работы. С этим ничто не могло сравниться. Город был полон чудес: пахучих отбросов, в которых нужно порыться, звонкой монеты, которую можно пустить в оборот, темных личностей, с которыми сталкивает тебя случай. Вокруг постоянно что-то покупали или продавали - жизнь кипела.
   Будучи сам деловым человеком, Хват больше всего скучал по деловой жизни. А здесь, в поле, с кем вести дела - с полевыми мышами и крестьянами, что ли? Уж лучше свернуться среди колосьев да проспать до самой жатвы.
   Но тот, кто рискнул бы таким манером залечь в пшенице мог бы испечься заживо заодно с нею. Хват только головой качал при виде черных дымов на горизонте: Кайлок жег хлеба.
   Все утро Хват обгонял многочисленные отряды солдат, которые несли факелы и деревянные бочонки. Он мало что понимал в таких вещах, но догадывался, что в бочонках содержится какое-то горючее вещество, чтобы легче поджигать поля, - наподобие крысиного масла.
   Что бы это ни было, оно хорошо исполняло свое назначение. В воздухе стоял запах гари, ветер нес хлопья сажи, а столбы густого дыма подступали все ближе. Сжигалось все, что не поспело для жатвы.
   В другое время Хват охотно задержался бы и поглазел на пожар, но теперь поджоги вызывали у него необычайно трезвые мысли о близости и неизбежности войны. О ней толковали много недель, если не месяцев, но Хват как-то не принимал эти разговоры всерьез. Горящие поля были красноречивее они предвещали все ужасы войны: бессмысленные разрушения, гибель имущества, торжество безумия.
   Солдаты с факелами делали свое дело весело - все лучше, чем сидеть и ждать врага. Крестьяне же в полном отчаянии то бросались на солдат с вилами и дубинами, то спешили убрать что могли, то сидели у дороги и плакали.
   Хват старался держаться подальше от всей этой суматохи. Он выбирал тихие тропки, ведущие через уже сжатые поля и сонные деревушки, где жили больше скотоводством, чем земледелием. Но он невольно оглядывался на черные дымы вдали и каждый раз содрогался всем своим тщедушным телом при мысли о грядущем.
   Вся округа пришла в движение. Большие дороги были заполнены народом, идущим в Брен. Люди искали защиты от высокоградской армии за городскими стенами. Целые семьи с навьюченными мулами и скотом шли вперемешку с монахами, везущими вино, и мельниками, везущими зерно, катящими перед собой свои жернова. Конные солдаты, рыцари и наемники пробирались в толпе, пришпоривая до крови своих коней, и те скалили желтые зубы. Из людского потока изымались то молодые женщины, то скот, то лошади - войска брали себе все, что хотели. Старухи вопили, глядя, как грузят в повозки их ягнят и топчут их пожитки. Хрустели сворачиваемые куриные шеи, и дети поднимали плач, когда уволакивали прочь их матерей.
   Хвату все это крепко не нравилось. Он никогда еще не видел войны и распрекрасно бы без нее обошелся.
   Однако его не оставляла греховная мысль, что умные люди на войне наживаются - да еще как. Тут и черный рынок, и припрятывание провизии, и конфискации, да мало ли что еще. Вот почему ему до зарезу надо быть в городе: мало ли что может подвернуться на людных улицах Брена. А он в такое горячее время застрял в деревне.
   Если бы его не послала с поручением прекрасная дама, он ни за что бы не ушел. Ну, может быть, это не совсем правда - ему и самому хотелось отыскать Таула, но почему это добрые дела всегда противоречат выгоде? Почему нельзя и доброе дело совершить, и деньги на нем заработать?
   Хват поплевал на руку, пригладил волосы, подтянул штаны и свернул в сторону от дыма и горящих полей. Он не мог больше болтаться в окрестностях и то рваться обратно, то чувствовать себя виноватым за это. Что проку? Его дело - найти Таула и вручить ему письмо от Бевлина, к этому и надо стремиться. А стало быть, пора раскинуть мозгами.
   Со вчерашнего дня, уйдя из города, он обходил все ближние городки и деревни, ища следы рыцаря. Никаких следов не нашлось, чего и следовало ожидать. Таул, где бы он ни был, должен скрываться, опасаясь быть схваченным. Он где-то поблизости - он не ушел бы далеко от госпожи Меллиандры, - но в таком месте, где никто его не найдет. В каком-нибудь амбаре, в разрушенном крестьянском доме, а то и в курятнике. Теперь, когда все бросают свои жилища и бегут в город, таких мест тысячи.
   Думая, как Таул сидит где-то один, Хват невольно радовался, что так и не рассказал ему о встрече Баралиса с Тиреном. Таулу и без того тяжело незачем взваливать на него лишний груз. Хват собрался рассказать, но тогда ночью, вернувшись домой, он слишком устал, а на другой день был праздник первого чуда Борка, и у Хвата язык не повернулся сказать Таулу о предательстве Тирена в этот священный для рыцарей день. Таул весь тот день не отходил от окна, глядя в сторону Вальдиса.
   Хват вздохнул. Когда-нибудь ему все-таки придется сказать Таулу правду - но чем дольше он тянет, тем труднее это становится.
   Одно ясно: на этот раз он Таулу ничего говорить не станет. Сейчас главное - отдать письмо Бевлина и вернуть рыцаря к его поискам.
   Разрешив этот вопрос, Хват почувствовал себя гораздо лучше. Теперь отгадать бы еще, где может быть Таул. Взявшись за подбородок, Хват стал думать. Скорый, который вечно разыскивал кого-то с целью отомстить, вернуть свое или убить, сказал однажды: "Крысы, может, и бегут с тонущего корабля, но всегда гнездятся в его обломках. Точно так же и люди - они всегда предпочтут знакомое место неизвестному". Если предположить, что Скорый говорил правду - а Хват пока что не имел оснований сомневаться в его мудрости, - то Таул должен быть где-то, где он уже бывал, притом недавно.
   Хват так стиснул подбородок, что губы побелели без притока крови. Думать куда труднее, чем кажется.
   И вдруг не иначе как сами боги послали ему ответ. Охотничий замок герцога! И как это ему раньше в голову не пришло? Таул знает это место, там он впервые встретился с Мелли, замок недалеко от города и, вероятно, заброшен теперь, когда герцога не стало и надвигается война.
   Хват пришел в такой восторг от собственной догадливости, что даже подпрыгнул и взбрыкнул ногами. Но тут же и успокоился, сочтя такое поведение несолидным.
   Обретя прежнюю веселость, он двинулся на север. Он знал, что замок расположен на северо-запад от города, в шести часах верховой езды, но и только. Остальное придется разузнать по дороге. Хват пожал плечами - с этим у него никогда трудностей не бывало. А быть может, его еще кто-нибудь и подвезет.
   День клонился к закату. Тучи, заслонившие солнце, чернели на меркнущем небе. С гор уже задувал ночной ветер. У подножия могучей гряды стало холодно - так, что в пору разводить костер и надевать зимний плащ: Таул продрог до костей.
   Он сидел на траве, скошенной около месяца тому назад, и укрывался от ветра за стеной герцогского охотничьего замка в предгорьях Большого Хребта.
   Утром Таул обнаружил, что с крыши замка на юго-востоке виден город Брен - он не так далеко. Весь день Таул провел на крыше, стараясь различить улицы и отыскивая разные приметы.
   Даже после того, как стемнело, он все еще смотрел на темное пятно города и думал о Мелли. Наконец ветер и холод согнали его вниз. Он занозил себе руки о стропила и закоченел, но знал, что завтра чуть свет опять заберется на крышу.
   Мелли ни на миг не покидала его мыслей. О чем бы он ни думал, что бы ни воображал, чего бы ни делал - все было связано с ней. Вот и теперь в языках костра он видел ее лицо.
   Нужно ли было покидать ее таким образом? Без прощания, без объяснений? Таул провел пальцами по своим золотым волосам. Нужно ли было вообще уходить от нее?
   Он повернул вертел с насаженным на него кроликом. Пока он сидел на крыше, всякая живность шмыгала внизу без опаски, и он подшиб камнем дичину себе на ужин. Поджаренное, с дымком, мясо пахло просто восхитительно, и жир шипел, капая в огонь. Тут и на Мелли хватило бы, будь она здесь.
   Таул встал и отошел от костра - запах крольчатины вдруг стал ему противен. Почему он не взял ее в охапку и не унес, визжащую и брыкающуюся, прочь из города? Зачем послушался Мейбора и этого скользкого лорда Кравина? Зачем? Зачем? Зачем?
   Таул стукнул кулаком по бревенчатой стене дома, и боль ответила ему: затем, что Мелли без него не так опасно. А безопасность Мелли превыше всего.
   После того как он перестал быть рыцарем и отказался от своих странствий, Мелли - единственное, что у него осталось, и ему тяжело было покинуть ее даже теперь, когда он ей больше не нужен. Но в глубине души он знал, что должен уйти. Если бы только это не было так больно.
   Пора ему избавиться от своих старых страхов. Если с его сестрами случилась беда в его отсутствие, это не значит, что она случится и с Мелли. С тех пор прошло десять лет, и все совсем по-другому, да и Мелли не ребенок, которого нельзя бросать одного.
   Но старый страх забыть трудно. Очень, очень трудно.
   Сам того не заметив, Таул вернулся к костру и стал вертеть в руках нож. Порой ему хотелось умереть, чтобы избавиться от памяти о своих прегрешениях. Анна, Сара, малютка, Бевлин, его цель, орден - он предал все и всех. И теперь, перед угрюмым ликом Большого Хребта, он не видел возможности когда-либо искупить свои ошибки.
   В этот миг Таул услышал шорох и резко обернулся. Шорох доносился из кустов. Таул покрепче перехватил нож, готовясь к атаке. Шорох послышался снова. Таул отступил в густую тень дома. Из кустов вылезла фигура маленькая фигурка с узкими плечами.
   - Хват! - тихо окликнул Таул.
   - Это я! - Хват вышел на место, освещенное луной и костром. - Я тебе принес кое-что, - сказал он, роясь в своем метке.
   Таул сунул нож за пояс.
   - Как Мелли? Облава прекращена?
   - У Мелли все хорошо, - ответил Хват, продолжая свои поиски. - А облаву прекратили наутро после твоего ухода.
   - Я велел тебе оставаться при ней.
   - Угу. А она послала меня к тебе, - Хват извлек наконец из котомки какой-то плоский предмет, - чтобы отдать вот это.
   Таул не тронулся с места. Хват протягивал ему запечатанное письмо. Оно белело в лунном свете, слегка трепеща на ветру. Таул знал, что это за письмо. Ему уже пытались вручить его однажды. Он узнал печать, бумагу, очертания. В последний раз, когда он его видел, письмо лежало в грязи на темной узкой улице.
   В горле у Таула пересохло, и сердце забилось медленнее.
   - Где ты его взял?
   - Там же, где ты его оставил: на улочке, что справа от бойни. - Хват сунул письмо ему в руки. - Возьми. Мелли хочет, чтобы ты его прочел.
   Таул смотрел на письмо Бевлина. Он думал, что никогда уже его не увидит, и не хотел видеть. Но вот оно, перед ним, протянутое рукой мальчика, его единственного друга.
   - Хват, - тихо сказал он, - если я его прочту, все переменится.
   - Я знаю. И Мелли знает. Я ей рассказал о твоем странствии и о Бевлине...
   - О Бевлине?
   - Не тревожься, Таул. Я сказал только то, что ей следовало знать.
   Таул посмотрел Хвату в глаза. Замечательный мальчишка - и не только единственный, но и лучший его друг. Ветер утих, и письмо перестало трепетать.
   - Возьми его, Таул, - мягко сказал Хват. - Я в жизни еще не совершал такого правильного поступка.
   У Таула заволокло глаза, и что-то мокрое скатилось по щеке.
   - Вскрыть это письмо - все равно что распечатать прошлое.
   У Хвата в глазах тоже блестели слезы.
   - Ты никогда не запечатывал свое прошлое, Таул. Оно не покидало тебя.
   Как может такой ребенок быть столь мудрым? Таул вытер слезы с лица.
   - Значит, ты хранишь его уже несколько месяцев, - сказал он протягивая руку к письму. - Пора избавить тебя от этой ноши.
   Пергамент был гладким на ощупь и теплым от руки Хвата. Таул поднял глаза и увидел, что Хват исчез.
   Таул сел у костра. Полная луна светила на небе, точно лампа. Таул, потупив голову, прочел короткую молитву и сломал печать.
   Дорогой Таул!
   Если ты читаешь эти строки - значит меня уже нет в живых. Некоторое время назад я узнал, что мне недолго осталось жить, потому я тебе и пишу. Мне нужно кое-что сказать тебе, кое-что объяснить, а мы, может статься, больше уже не встретился. Поэтому я пишу, хотя предпочел бы поговорить с тобой, и надеюсь, что сумею передать в письме все богатство устной речи.
   Прежде всего, Таул, я должен сказать тебе, что сердием я всегда с тобой. Меня постоянно гнетет то, что я поставил перед тобой почти невыполнимую задачу и тем помешал тебе жить собственной жизнью. И я прошу у тебя прошения здесь, в этих строках, ибо я стар и не желаю сходить в могилу с такой тяжестью на душе. Ты добрый человек и охотно простишь меня, я уверен.
   А теперь поговорим о твоем странствии. Когда я отправил тебя в путь и в устах твоих звенело пророчество Марода, а в глазах сияло предчувствие победы, я еще многого не понимал. Я не знал ни истинного смысла пророчества, ни роли ладльчика, на розыски которого ты отправился. Я был уверен только в том, что речь идет о воине.
   За истекшие годы я узнал больиле. Теперь я убежден, что те два дома, что должны слиться, - это Брен и Королевства. И союз их приведет к войне. Все так и говорят о том, что войн, подобной этой, мир не знал уже тысячу лет. Если не убить ее в зародыше, она разорит весь континент.
   И я боюсь, что Брену будут помогать сверхъестественные силы. Ларн, остров оракулов будет снабжать его нужными сведениями. Оба эти места связаны - не знаю, кем или чем. Ларнский храм должен быть разрушен - только тогда его оракулы перестанут помогать Брену. Брен познает мир лишь в том случае, если будет сокрушен Ларн.
   Ларн... Это место преследует меня во сне и, боюсь, не оставит даже за могилой. Таул, найди мальчика. Он один способен уничтожить это проклятое место.
   А теперь последнее. - Не только Ларн посещает мои сны: я вижу еще человека с ножом, стоящего надо мной. Каждую ночь он снится мне, и каждую ночь нoж опускается, пронзая мне сердце. Боюсь, что однажды я проснусь и увижу это наяву. Во сне человек с ножом - это марионетка, которую водят за ниточки. Он действует не по своей боле.
   Таул, кто бы ни убил меня, он не отвечает за мою смерть. Передай ему, что я его прощаю, и пусть он не винит себя. Такой, как я, старик все равно стоит одной ногой в могиле.
   Прощай, мой добрый друг, и пусть Борк приведет тебя к цели.
   Навсегда остающийся у тебя в долгу.
   Бевлин.
   Таул опустил письмо на колени и посмотрел в ночное небо. Оно было полно звезд. Странно, что раньше он не замечал, каким миром он дышит, как красивы звезды, как свеж воздух.